Энн Райс 
Принц Лестат

Вампирские хроники – 11

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=17141826
«Принц Лестат»: Эксмо; Москва; 2016
ISBN 978-5-699-83458-7
Аннотация

Пятнадцать лет спустя Лестат возвращается в новом долгожданном романе Энн Райс!
Мир вампиров погрузился в кризис: число новых обращенных растет, и благодаря высоким технологиям им все проще общаться между собой. Но древние вампиры, пробужденные ото сна загадочным Голосом, развязывают междоусобную войну. Голос приказывает им убивать молодых вампиров по всему миру. Но кто же или что этот Голос? Чего он хочет?
Впервые на русском языке!

Энн Райс
Принц Лестат

© М. Виноградова, перевод на русский язык, 2016
© ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Посвящается Стэну Райсу, Мишель Райс, Кристоферу Райсу и Карен О’Брайен и Синтии Райс Роджерс, Виктории Уилсон, Линн Несбит, Эрику Шо Квинну, Сьюзен Мари Скотт Квироц и Верным моим Читателям.
И моим музам: Мэри Фал и Джону Бон Джови

Зарождение Крови

Вначале были духи, незримые существа, видеть и слышать которых могли лишь самые могучие колдуны и колдуньи. Иные считались злыми, иных восхваляли как добрых. Они умели находить потерянное, выслеживать врагов, а временами влиять на погоду.
В дивной долине на склонах горы Кармил жили две великие колдуньи, Мекаре и Маарет, умевшие общаться с духами. Один из этих духов, могучий Амель, проказничая, способен был брать у людей кровь. Крохотные капельки крови вошли в алхимическое таинство природы этого духа, хотя никто и не знал, как именно это произошло. Но Амель любил колдунью Мекаре и всегда стремился услужить ей, ибо она видела отчетливее и лучше, чем кто-либо еще на всем свете.
Однажды в долину явились отряды врага – солдаты могучей египетской царицы Акаши. Она хотела захватить сестер, ибо жаждала их знаний, их тайн.
Злобная правительница разорила долину и деревни Мекаре и Маарет, а самих сестер силой привела в свое королевство.
Амель, разъяренный дух, любивший колдунью Мекаре, воспылал стремлением покарать царицу.
И вот, когда она умирала, пронзенная кинжалами заговорщиков из числа ее же собственных придворных, Амель вошел в нее, слился с ее телом и кровью, чем даровал ей новую, устрашающую жизненную силу.
Благодаря этому слиянию на свет явилось новое существо: вампир, кровопийца.
Из крови великой вампирской царицы Акаши произошли все остальные вампиры – и так продолжалось на протяжении тысячелетий. Обмен кровью был способом сотворения.
Дабы покарать близнецов, посмевших выступить против нее и ее нового могущества, Акаша ослепила Маарет и вырвала язык у Мекаре. Но накануне назначенной казни сестер, Хайман, наместник царицы, лишь недавно ставший вампиром, передал им живительную Кровь.
Вместе с близнецами Хайман возглавил восстание против Акаши, однако они не сумели одолеть ее культ вампирских богов. В конце концов сестры были взяты в плен и разлучены, отправлены в разные стороны: Маарет бросили в Красное море, а Мекаре в великий западный океан.
Маарет скоро достигла знакомых берегов и выжила, но Мекаре, унесенная за океан в безымянные и неизвестные доселе земли, пропала бесследно.
Было это шесть тысяч лет назад.
Великая царица Акаша и ее муж, царь Энкил, через две тысячи лет впали в оцепенение и содержались, точно статуи, в святилище под присмотром жрецов, верящих, будто в Акаше хранится Священный Источник – и что если погибнет она, вместе с ней умрут и все вампиры на земле.
Однако к началу нашей эры история зарождения Крови забылась. Лишь немногие древнейшие бессмертные хранили и передавали ее, хоть и сами не верили своим словам. Но кровавые боги – вампиры, хранящие верность древней религии, все еще правили в своих святилищах по всему миру.
Запертые в полых стволах деревьев или в каменных кельях, они голодали в ожидании дня большого празднества, когда им приносили дары: преступников, которых они судили и которыми насыщались.

На заре нашей эры жрец, хранитель Божественных Прародителей, оставил Акашу и Энкила в пустыне, чтобы солнце уничтожило их. Едва солнечные лучи коснулись Матери и Отца, множество молодых вампиров по всему миру погибли, испепеленные в гробах и святилищах или же прямо посреди еженощных своих занятий – но сами Мать и Отец оказались слишком сильны. Выжило и немало древних вампиров, хоть они жестоко пострадали от мучительных ожогов.
Недавно созданный вампир, мудрый римский ученый по имени Мариус, отправился в Египет, дабы отыскать Царя с Царицей и защитить их, предотвратив тем самым дальнейшие покушения на мир бессмертных. Отныне и впредь он взял на себя святой долг ответственности за них. Легенда о Мариусе и Тех, кого Надо Оберегать, просуществовала почти две тысячи лет.
В 1985 году история Зарождения Крови была поведана всему миру бессмертных – как и то, что царица еще жива и что она содержит в себе Священный Источник. Вампир Лестат рассказал об этом в своей книге, а также в песнях и танцах, которые исполнял со сцены, выступая как рок-певец, а вдобавок записал на видео. В этих песнях он призывал мир узнать о его племени и уничтожить вампиров.
Голос Лестата пробудил царицу от тысячелетнего сна и молчания. Она восстала, одержимая новой мечтой: править миром смертных, подчинить его себе при помощи жестокости и убийств, стать для людей Владычицей Небесной.
Однако древние близнецы снова выступили на сцену, чтобы остановить Акашу. Они тоже слышали песни Лестата. Маарет воззвала к Царице, умоляя ее прекратить кровавую тиранию. А давно утраченная Мекаре, поднявшись из-под земли после бессчетных лет забвения, обезглавила великую Царицу и приняла Священный Источник в себя, поглотив мозг умирающей Акаши. Под защитой сестры Мекаре стала новой Царицей Проклятых.
И снова Лестат написал книгу. Он был там. Он собственными глазами лицезрел переход силы новой хранительнице. Он дал торжественные показания о том, что произошло. Мир смертных не обратил внимания на эти «романчики», однако бессмертных потрясла его правдивая повесть.
Так истории происхождения вампиров, их древних сражений, их могущества и слабости, войн за власть над Темной Кровью стали известны племени бессмертных по всему миру – как древним, много веков спавшим непробудным сном в пещерах или гробницах, так и юным отщепенцам, затерянным в джунглях, болотах и городских трущобах. Узнали эти истории и мудрые отшельники, что тайно жили вдали от всех.
Истории эти стали наследием вампиров по всему миру. Теперь они знали, что их всех объединяет общий удел, общая история, общее прошлое.
Нижеследующая повесть – о том, как знание это навсегда изменило племя вампиров и всю его судьбу.

Кровавый Жаргон

В своих книгах вампир Лестат использовал множество разнообразных терминов, позаимствованных им у других вампиров, с которыми ему довелось встречаться. Да и те вампиры, что добавили к его трудам свои сочинения и записали свои мемуары и опыты своей жизни, добавляли и свои термины, зачастую куда более древние.
Приводим здесь список терминов, вошедших ныне в широкое употребление среди бессмертных по всему миру.
Бессмертные.  Общее название для вампиров любого возраста.
Дар Очарования . Этот термин относится к вампирской способности очаровывать, сбивать с толку и подчинять себе смертных, а иной раз даже других вампиров. Все вампиры, даже самые юные, до какой-то степени обладают этим даром, хотя многие не умеют им пользоваться. Он подразумевает сознательную попытку «убедить» жертву в чем-то, исказить ее представления о реальности так, как это выгодно вампиру. Дар этот не порабощает жертву, но обманывает, сбивает с толку. Для применения этого дара требуется глазной контакт, нельзя зачаровать другого на расстоянии. Чаще всего при нем пускаются в ход не только взгляды, но и слова, а кроме того – Мысленный Дар.
Дети Ночи . Общее название всех вампиров, иначе говоря – все во Крови.
Дети Сатаны . Группа вампиров времен заката античности и после того. Они верили, что и в самом деле являются детьми Дьявола и служат Господу посредством служения Сатане, пожирая смертных. Исповедовали пуританство и вечное покаяние. Отказывали себе в любых радостях жизни, кроме пития крови да редких шабашей (больших сборищ) с плясками. Жили в подземельях, часто в грязных и мрачных катакомбах и пещерах. С восемнадцатого столетия о Детях Сатаны более никто не слышал и культ их отмер сам собой.
Дети Тысячелетия . Бессмертные, прожившие более тысячи лет, особенно же те, кто пережил больше двух.
Жена Во Крови, Супруг Во Крови.  Партнер вампира.
Кровь.  Написанное с большой буквы, это слово означает вампирскую кровь, передаваемую от создателя отпрыску в процессе крайне личного и зачастую опасного взаимообмена. Выражение «во Крови» означает вампира. К тому моменту, как вампир Лестат написал свои книги, он провел «во Крови» двести лет. Великая вампирша Маарет жила во Крови более двух тысячелетий. И так далее, и так далее.
Маленькие Глоточки . Искусство пить кровь у смертных жертв понемножку, так что жертва даже не подозревает об этом. Жертва при этом остается в живых.
Мысленный Дар.  Довольно-таки обтекаемое и неточное определение, которое относится к сверхъестественным способностям вампирского разума на многих уровнях. При помощи Мысленного Дара вампир может узнавать, что творится в мире вокруг, даже если сам спит глубоко под землей. Используя Мысленный Дар уже сознательно, он способен телепатически прослушивать мысли смертных и бессмертных. При помощи Мысленного Дара можно получать от других не только вербальные сообщения, но и образы, можно самому передавать образы в разумы других бессмертных. И наконец, Мысленным Даром можно телекинетически отпереть замок, открыть дверь или остановить работающий мотор. Подобно иным дарам, Мысленный Дар постепенно развивается с течением времени и лишь самые древние вампиры способны взламывать сознание других в поисках информации, которой те не желают делиться, или же наносить телекинетический удар, разрушающий мозг и кровяные клетки человека или вампира. Вампир может слышать и видеть то, что видят и слышат другие существа по всему миру. Однако чтобы убить кого-то при помощи телекинетической силы, ему надо видеть назначенную жертву.
Облачный Дар.  Способность старших вампиров преодолевать гравитацию, взлетать и перемещаться в верхних слоях атмосферы, таким образом без труда преодолевая огромные расстояния на крыльях невидимых снизу ветров. Опять же, никто не знает, когда вампир приобретает эту способность. Желание обрести ее подчас творит чудеса. Все по-настоящему древние вампиры обладают ею, хотя могут сами о том не знать. Иные вампиры не любят эту способность и никогда не прибегают к ее помощи, кроме как в крайней нужде.
Огненный Дар.  Способность древних вампиров зажигать предметы посредством телекинеза. Они способны силой мысли зажигать дерево, бумагу или любое иное воспламеняемое вещество. Кроме того, они способны испепелять других вампиров, поджигая Кровь в их телах и сжигая их дотла. Только древние вампиры обладают этой способностью, но никто не может сказать, когда и как они ее приобретают. Совсем юный вампир, созданный древним, может обладать этой способностью с самого начала. Вампиру надо видеть то, что он намерен сжечь. Словом, ни один вампир не может сжечь другого вампира, если он его не видит или если он находится недостаточно близко к нему, чтобы направить силу должным образом.
Орден Красноречивых . Термин из современного жаргона бессмертных, обозначает вампиров, чьи рассказы появляются в «Вампирских Хрониках» – особенно же Луи, Лестат, Пандора, Мариус и Арман.
Отпрыск . Недавно созданный вампир, совсем еще юный. Кроме того – чье-то Дитя по Крови. Например, Луи – отпрыск Лестата. Арман – отпрыск Мариуса. Древняя Маарет – отпрыск ее сестры-близнеца Мекаре. Мекаре – отпрыск древнего вампира Хаймана. Хайман – отпрыск Акаши.
Первое Поколение . Вампиры, произошедшие от Хаймана, восставшие против Царицы Акаши.
Путь Дьявола . Средневековый вампирский термин обозначающий жизненный путь любого вампира по этому миру. Популярное выражение среди Детей Сатаны, считавших, что служат Господу посредством служения Дьяволу. Скакать по Пути Дьявола – жить жизнью бессмертного.
Сад Зла . Лестат называл так весь мир, и выражение это отражает его веру, что единственные истинные законы вселенной – это законы эстетики, управляющие природной красотой, что окружает нас со всех сторон.
Священный Источник.  Относится к одушевляющей жизненной силе духа Амеля, находящегося в мозге вампирши Мекаре. До Мекаре он находился в вампирше Акаше. Принято верить, что каждый вампир на всем белом свете соединен со Священным Источником посредством какой-то невидимой паутины или сети щупалец. Если погибнет вампир, содержащий в себе Священный Источник, погибнут все вампиры.
Создатель . Простое название вампира, который причастил кого-то Крови. Постепенно замещается термином «наставник». Иногда создателя называют «господином», однако это выражение уже почти вышло из употребления. Во многих краях считается страшным грехом восставать против своего создателя или попытаться убить его. Создатель не в состоянии читать мысли своего отпрыска – и наоборот.
Темный Дар . Вампирское могущество. Передавая отпрыску Кровь, создатель тем самым предлагает ему Темный Дар.
Темная Уловка . Относится к непосредственному акту создания нового вампира. Выпить кровь отпрыска и заменить ее собственной могучей Кровью – это и есть Темная Уловка.
Тот, Кто Пьет Кровь (Пьющий Кровь, Кровопийца).  Самое древнее название вампиров. Изначальное и самое простое определение, данное Акашей. Впоследствии она стремилась заменить его выражением «кровавый бог» применительно к тем, кто следовал по ее духовному пути и исповедовал ее религию.
Царица Обреченных . Великая Маарет назвала так свою сестру Мекаре, когда та приняла в себя Священный Источник. Она выражалась иронически. Акаша, павшая Царица, пытавшаяся завладеть миром, называла себя Царицей Небесной.
Царская Кровь . Вампиры, созданные Царицей Акашей дабы следовать по ее пути Крови и сражаться с мятежниками Первого Поколения.

Часть I
Вампир Лестат

Глава 1
Голос

Невнятный лепет. Я услышал его много лет назад.
Это произошло после того, как царице Акаше пришел конец и рыжеволосая немая Мекаре, одна из колдуний-близнецов, стала «Царицей Проклятых». Я видел все это собственными глазами – мучительную гибель Акаши в тот самый миг, как мы все думали, что умрем вместе с ней.
Это произошло после того, как я обменялся телами со смертным и вернулся в могучее тело вампира – отвергнув давнюю мечту вновь стать человеком.
После того как я вместе с духом по имени Мемнох побывал на небесах и в преисподней и вернулся на землю израненным скитальцем, утратившим вкус к познанию, правде и красоте.
Потерпев горькое поражение, я многие годы пролежал на полу часовни старого монастыря в Новом Орлеане, не внемля вечно сменяющейся толпе бессмертных вокруг меня. Я слышал их, хотел откликнуться им, но никак не мог встретиться с кем-нибудь взглядом, ответить на вопрос, отозваться на поцелуй или восхищенный шепот.
Тогда-то я и начал слышать Голос. Мужской, настойчивый, прямо у меня в голове.
Лепет, невнятный лепет. Что ж, думал я, должно быть, мы, кровопийцы, тоже подчас сходим с ума, как простые смертные – верно, это всего лишь иллюзия, порожденная моим пошатнувшимся разумом. Или, быть может статься, голос этот принадлежит какому-нибудь искалеченному древнему вампиру, что покоится где-то неподалеку, а я теперь телепатическим путем улавливаю его сны.
В нашем мире у телепатии есть некий физический предел. Ясное дело. Но голоса, молитвы, сообщения и мысли могут передаваться по цепочке, из разума в разум – а значит, этот несчастный полоумный, вполне может статься, лепечет на другой стороне земного шара.
Как я уже говорил, это было бессвязное бормотание – на разных языках, как древних, так и современных. Порой он нанизывал подряд несколько слов на латыни или древнегреческом, а после снова и снова повторял фразы современных наречий… цитаты из фильмов или даже песен. Снова и снова молил он о помощи – совсем как крохотная мушка с человеческой головой в конце известного шедевра малобюджетного кино. «На помощь, на помощь!» – как будто и сам бился в паутине, а огромный паук уже приближался к нему. «Ну ладно, ладно, как я могу помочь?» – спрашивал я, и он сразу же отзывался. Был ли он совсем рядом? Или же просто пользовался лучшей системой передачи сигнала во всем мире бессмертных?
«Слушай меня, иди ко мне…» Он твердил это снова и снова, ночь за ночью, покуда его слова не превратились для меня в бессмысленный шум.
Не вопрос – я всегда мог отключиться и не слышать его. Если ты вампир, то либо учишься отключаться от телепатических голосов, либо сходишь с ума. Да и от криков живых существ мне отключаться ничуть не сложней. Просто приходится. Иначе не выжить. Даже самые древние из нас умеют отключать голоса. Я причастился Крови вот уже более двухсот лет назад. Они – более шести тысячелетий.
Иногда он затихал и сам.
В начале двадцать первого века он перешел на английский.
– Почему? – спросил я.
– Потому что тебе это нравится, – ответил он резковатым, отчетливо мужским голосом. Смех. Его смех. – Все без ума от английского. Ты должен прийти ко мне, когда я зову.
И снова начал лепетать на смешении языков, и все про слепоту, удушение, паралич и беспомощность. Как всегда, закончилось дело призывами «На помощь, на помощь!» и обрывками латинских, греческих, французских и английских стихов.
Все это довольно интересно – примерно с три четверти часа. А потом – скучища смертная, вечно одно и то же.
Само собой, я не удосужился даже ответить «нет».
В какой-то момент он вскричал «Красота!» и снова понес околесицу, то и дело возвращаясь к «красоте» – и каждый раз так надрывно, что мне казалось, он всаживает мне коготь в висок.
– Ну ладно, «красота», и что с того? – спросил я. Он застонал, зарыдал, рассыпался тошнотворным бессвязным бредом. Я отключился от него примерно на год, но все равно чувствовал, как он бормочет себе, не прорываясь на поверхность. А еще года через два он начал обращаться ко мне по имени.
– Эй, Лестат, Принц-паршивец!
– Отвали.
– Нет, Принц-паршивец, мой принц, ох, Лестат… – Он повторил эти слова на добром десятке современных языков и шести или семи древних. Я прямо впечатлился.
– Ну так расскажи мне, что ли, кто ты такой, – мрачно отозвался я. Должен признаться, когда мне было слишком одиноко, я даже радовался, что он где-то тут, поблизости.
А тот год выдался для меня неудачным. Я бесцельно скитался, все мне опротивело. Я злился сам на себя за то, что «красота» жизни более не поддерживает, не питает меня, не дает сил выносить одиночество. Ночами я странствовал по джунглям и лесам, тянулся руками к нижним ветвям, рыдал и бессвязно лепетал сам с собой. Я скитался по Центральной Америке, посещал развалины цивилизации майя, бродил по бескрайним пустыням и любовался древними росписями на скалах по пути к гаваням Красного моря.
Юные вампиры-отщепенцы все так же наводняли города, по которым я гулял – Каир, Иерусалим, Мумбаи, Гонолулу, Сан-Франциско – и я устал воспитывать их, наказывать за то, что в своей неутолимой жажде они убивали невинных. Нередко их ловили и сажали в людские тюрьмы, где их испепеляло, едва наступал рассвет. Порой они попадали в руки ученых-криминалистов. Вот же досада!
Из таких историй никогда не выходило ничего путного. Но об этом позже.
Эти повсеместно расплодившиеся юнцы задирали друг друга, сбивались в шайки и дрались между собой, а тем самым осложняли жизнь нам всем. Им ничего не стоило сжечь в огне или обезглавить любого другого кровопийцу, что встанет у них на пути.
Хаос, сплошной хаос.
Но кто я такой, чтобы урезонивать этих бессмертных оболтусов?
Когда это я становился на сторону закона и правопорядка? Напротив, именно я всегда играл роль бунтаря, l’enfant terrible . Так что я позволил им вытеснить меня из больших городов, даже из Нового Орлеана, позволил прогнать меня прочь. Вскоре любимый мой Луи де Пон дю Лак покинул меня и поселился в Нью-Йорке у Армана.
Арман хранит для них остров Манхэттен: для Луи, Армана и двух юных кровопийц, Бенджамина и Сибель – ну и остальных, кто вдруг присоединится к ним в роскошном особняке в Верхнем Ист-сайде.
Ничего удивительного. Арман всегда мастерски умел расправляться с теми, кто встал ему поперек пути. Недаром он сотни лет возглавлял в Париже древний орден Детей Сатаны, испепеляя в прах любого кровопийцу, не подчинившегося зловещим законам этих несчастных религиозных фанатиков. Он деспотичен и безжалостен. Да, такая задача как раз по нему.
Однако позвольте добавить: Арман все же не полное моральное ничтожество, каким я его когда-то считал. В написанных мной книгах слишком много ошибочных суждений о нас, наших душах, наших умах, нашем моральном развитии и упадке. Арман не лишен сострадания, не лишен сердца. Во многих отношениях он лишь теперь, через пять сотен лет, начинает становиться собой. Да и что, собственно, я знаю о бессмертии? Когда там я стал вампиром, в тысяча семьсот восьмидесятом? Не так уж давно. Буквально вчера.
Кстати, я и сам бывал в Нью-Йорке: хотел понаблюдать за моими старинными приятелями.
Теплыми ночами я простаивал под окнами их роскошного особняка в Верхнем Ист-сайде, слушая, как юная вампирша Сибель играет на пианино, а Бенджамин с Арманом ведут многочасовые беседы.
Весьма впечатляющее жилище – три смежных дома соединены воедино и превращены в настоящий дворец. У каждого дома есть свое отдельное крыльцо в древнегреческом стиле, парадная лестница и декоративная ограда из железных прутьев. На деле же используется только центральный вход, над которым висит бронзовая табличка с витиеватой надписью «Врата Троицы».
Бенджи – ведущий ежевечернего ток-шоу на радио. Первые годы передачи транслировались обычным путем, но теперь это интернет-радио, обращенное к вампирам по всему миру. Никто и не представлял, до чего Бенджи умен. Бедуин от рождения, к бессмертию он причастился лет в двенадцать, так что навеки останется хрупким и невысоким, всего пяти футов и двух дюймов роста. Но он один из тех бессмертных детей, которых смертные обычно принимают за тщедушных взрослых.
Шпионя за Луи, я, разумеется, не «слышал» его, потому что сам его создал, а создатели и их отпрыски глухи к мысленным голосам друг друга. Но не беда, зато вампирский сверхъестественный слух у меня был остер, как никогда. Стоя перед домом, я легко ловил звуки мягкого, богатого на интонации голоса – и образ самого Луи в разумах всех остальных. Сквозь раздувающиеся шелковые занавески виднелись яркие барочные фрески на потолке. Сплошная синева – небеса и пушистые, подсвеченные золотом облака. А почему бы и нет. Доносился до меня и запах живого огня в камине.
Выстроенный особняк достигал пяти этажей в вышину. Типичное строение Прекрасной эпохи: великолепие и роскошь. Глубокие подвалы, а наверху – огромный бальный зал со стеклянным потолком, открытым свету звезд. Да, настоящий дворец. Арман всегда отличался талантом по этой части и задействовал невообразимые ресурсы, чтобы выложить полы своей штаб-квартиры мрамором и старинным паркетом, а комнаты обставить шедеврами, подобных которым не видел мир. Особое же внимание он всегда уделял безопасности.
Печальный маленький иконописец, похищенный из России и перевезенный на Запад, давным-давно перенял гуманистические концепции нового мира. Надо полагать, Мариус, его создатель, давно уже с радостью убедился в этом.
Я хотел присоединиться к ним. Всегда хотел, но так никогда и не решился. Правду сказать, я дивился их образу жизни – они раскатывали на лимузинах, посещали оперу, балет, симфонические концерты, вместе ходили на открытия новых музейных выставок. Они прекрасно вписывались в человеческий мир, даже приглашали смертных в свои золоченые салоны на званые вечера. Нанимали смертных музыкантов. До чего же легко они притворялись людьми! Я лишь диву давался, вспоминая, что всего лишь пару веков назад и сам делал то же самое с неменьшей легкостью. Я следил за ними глазами голодного призрака.
И всякий раз, как я бывал там, Голос грохотал, взывал, нашептывал – снова и снова повторял их имена в потоке брани, невнятицы, требований и угроз. Однажды вечером он сказал мне: «Разве ты не понимаешь, всем двигала Красота. Тайна Красоты».
Через год, когда я брел по пескам южного пляжа на Майами, он снова пробился ко мне с той же фразой. В тот миг бродяги и отщепенцы как раз оставили меня в покое – боялись меня, боялись всех древних вампиров. И все же – боялись недостаточно сильно.
– Чем двигала-то, дражайший Голос? – поинтересовался я. Было только честно дать ему пару минут перед тем, как отключить снова.
– Ты не в состоянии постичь величие тайны, – откликнулся он доверительным шепотом. – Не в силах постичь всю ее полноту.
Он произносил эти слова так, точно лишь только сейчас открыл их для себя. И рыдал. Я послал его к черту. Он продолжал рыдать.
Ужасные звуки. Мне чуждо наслаждение чужой болью, даже болью самых заклятых и жестоких моих врагов. А Голос стенал и плакал.
Я охотился, томился от жажды. Хоть я и не нуждаюсь в питье, но мной владело желание, глубинная мучительная потребность в теплой человеческой крови. Я нашел жертву – молодую женщину, неотразимое сочетание грязной душонки и роскошного тела. О, эта нежная белая шейка! Я овладел ею в благоуханной темноте ее собственной спальни. За окнами мерцали огни вечернего города. Я пришел туда через крыши – к ней, к этой бледной красавице с томными карими очами, кожей оттенка грецкого ореха и прядями черных волос, подобных змеям Медузы. Она лежала, обнаженная, меж белоснежных простыней, и отчаянно боролась со мной, когда я пронзил клыками ее сонную артерию. Я был слишком голоден для иных игр. Мне надо было одно. Стук сердца. Соль. Виатикум, причастие умирающего. Пить, пить сполна!
Кровь хлынула, взревела. Только не спешить! Я сам вдруг стал жертвой, словно бы выпитой фаллическим богом, жертвой, пригвожденной к полу вселенной потоком бурлящей крови, грохотом сердца, что опустошало хрупкое тело, которое так стремилось защитить. И вот она была уже мертва. Как же быстро! Сломанная лилия на подушке. Да только она никак не походила на лилию, и я видел все ее мелкие гадкие грешки, пока кровь обманывала, опустошала меня. Мне стало тепло, нет, жарко. Я облизнул губы.
Терпеть не могу оставаться рядом с мертвым телом. Назад, на крыши.
– Ну как, Голос, понравилось? – спросил я, потягиваясь под луной, точно кот.
– Хм-мм. Само собой, всегда это любил.
– Тогда хватит хныкать.
И он растаял. Впервые. Сам покинул меня. Я задавал ему вопрос за вопросом. Ни ответа. Ни звука.
То было три года назад.
Я находился тогда не в лучшей форме, на спаде, в ничтожестве. Да и во всем вампирском мире дела шли хуже некуда. Каждую ночь, в каждой передаче Бенджи звал меня вернуться из добровольного изгнания. И все остальные умоляли вместе с ним. «Лестат, ты нам нужен!» Горестные вести неслись отовсюду. И я не мог отыскать многих друзей – ни Мариуса, ни Дэвида Тальбота, ни даже древних близнецов. Прошли те времена, когда мне не составляло труда связаться с любым из них.
– Мы племя сирот! – взывал Бенджи по вампирскому радио. – Юные вампиры, будьте мудры! Встретив кого из старших, бегите от них. Они не старейшины, не вожди нам, как бы давно ни пребывали во Крови. Они отказались нести ответственность за младших братьев и сестер. Будьте мудры!
В ту стылую жуткую ночь меня томила жажда, невыносимая жажда. О, в техническом смысле кровь мне уже не нужна. В жилах моих течет столько крови Акаши – столько первичной крови древней Матери, что хватит на целую вечность. И все же меня терзала жажда, я должен был утолить ее, избавиться от мучений – во всяком случае, так я уговаривал себя во время ночного набега на Амстердам, расправляясь с первым попавшимся преступником и убийцей, какого только встречу. Я был очень осторожен. Я прятал тела. И все же безрадостное сочетание: горячая вкусная кровь – а вместе с нею видения грязных и жалких умов, внезапное приобщение к презираемым мной чувствам и эмоциям. Все как встарь, все как встарь. Сердце мое страдало. А в таком настроении я опасен для невинных – и слишком хорошо это знаю.
Около четырех утра меня совсем скрутило. Я сидел, скорчившись, согнувшись, на железной скамье в маленьком парке, затерянном средь самых скверных районов города. В тумане лучились грязным светом кричащие фонари. Я промерз насквозь и со страхом думал, что не создан для всего этого. Не создан быть вампиром. Не гожусь в настоящие бессмертные вроде великих Мариуса, Мекаре, Хаймана или даже Армана. Это все не жизнь. В какой-то момент боль моя достигла такого предела, что мне показалось, будто сердце и мозг мне пронзает острый меч. Я скорчился на скамье, обхватил шею руками и мечтал только об одном: умереть. Закрыть глаза и уйти из жизни.
Вот тут-то снова раздался Голос.
– Но я люблю тебя!
Я вздрогнул. Я не слышал Голоса уже так давно – и вот он зазвучал снова: этот интимный тон, мягкий, ласковый, как поглаживание, как прикосновение к голове нежных пальцев.
– Почему? – спросил я.
– Из них всех я больше всего люблю тебя, – отозвался Голос. – Я с тобой, я люблю тебя.
– И кто ты? Очередной мифический ангел? Очередной дух, что метит на роль бога?
– Нет.
Но с первой же секунды, как он заговорил, во мне начало разгораться тепло, внезапное тепло – такое тепло, по словам наркоманов, испытывают они при введении предмета своей зависимости. Приятное, ободряющее тепло, какое я ненадолго обрел, став вампиром. Я начал вдруг слышать дождь: но не утомительную унылую капель, а прелестную тихую музыку во всем вокруг.
– Я люблю тебя, – повторил Голос. – Давай, вставай. Уйди из этого места. Вставай. Тебе надо двигаться. Иди. Дождь не такой уж и холодный. Ты сильнее дождя, сильнее скорби. Иди и делай то, что я тебе велю…
Я повиновался.
Встал, пошел прочь, вернулся к элегантному старинному отелю «Де Л’Еуропе», где остановился в этот приезд. Поднялся в просторную, оклеенную изысканными обоями спальню и опустил тяжелые бархатные шторы, отгораживаясь от рассветного солнца, сияния белых небес над рекой Амстел и звуков наступившего утра.
А потом замер. Закрыл руками глаза и скорчился, скорчился под гнетом одиночества столь невыносимого, что в тот момент – будь у меня выбор – стократ предпочел бы смерть.
– Ну, полно, я же люблю тебя, – снова заворковал Голос. – Ты не одинок! И никогда не был одинок.
Я чувствовал этот Голос – внутри и снаружи, точно теплые объятия.
Наконец я лег спать. А Голос пел мне – на этот раз по-французски – стихи, положенные на дивный «этюд грусти» Шопена.
– Лестат, возвращайся во Францию, в Овернь, где ты рожден, – нашептывал он, словно находился совсем рядом со мной. – Там стоит замок твоего отца. Езжай туда. Всем людям нужен дом.
До чего нежно звучали эти слова, до чего искренне.
Странно, что он это предложил. Я и в самом деле владел старинным разрушенным замком. Много лет назад я, сам не знаю, зачем, нанял архитектора и каменщиков восстановить его. И теперь этот замок встал у меня перед глазами: древние круглые башни на утесе над полями и долинами, где в былые дни так много людей голодало и влачило жалкую жизнь, где когда-то влачил жалкую жизнь и я, озлобленный мальчик, твердо решивший убежать в Париж, повидать мир.
– Езжай домой, – шептал Голос.
– А почему ты не затворяешься на покой, как я? – поинтересовался я. – Солнце встает.
– Потому что там, где сейчас я, еще не утро, милый мой Лестат.
– Ага, значит, ты все же вампир, да? – спросил я и понял, что подловил его. От радости я даже засмеялся. – Ну конечно же!
Он пришел в ярость:
– Ах ты, несчастный, неблагодарный, жалкий Принц-Паршивец…
И снова покинул меня. Что ж. Почему бы и нет? Но я-то еще не разгадал до конца загадку Голоса, даже приблизительно не разгадал. Кто он? Просто-напросто могучий древний бессмертный, что передает сообщения с другого конца света, перекидывая их от одного вампира к другому – как может путешествовать свет, отражаясь от зеркала к зеркалу? Нет, немыслимо. Голос у него звучал слишком уж интимно, слишком тонко. Конечно, просто телепатический зов другому бессмертному таким образом послать можно. Но уж никак не общаться настолько прямо и непосредственно.
Когда я проснулся, разумеется, уже настал ранний вечер. Амстердам наполнился ревом машин, шелестом велосипедных шин, мириадами голосов. Запахом крови, качаемой бьющимися живыми сердцами.
– Ты еще здесь, Голос? – шепнул я.
Молчание. Однако меня не покидало ощущение, да, твердое ощущение, что он где-то рядом. Я чувствовал себя совершенно несчастным, страшился за себя, боялся собственной слабости, неспособности любить.
Тогда-то все и случилось.
Я подошел к высокому, в полный рост, зеркалу на двери ванной комнаты, чтобы поправить галстук. Вы же знаете, какой я щеголь. Даже в нынешнем своем жалком состоянии я не преминул облачиться в элегантный пиджак от Армани и парадную рубашку, и теперь вот – ну да, хотел поправить яркий и стильный шелковый галстук с рисунком ручной работы. Но моего отражения в зеркале не оказалось!
Там оказался я – но не мое отражение. Другой я: улыбающийся, взирающий сам на себя победоносными сверкающими глазами, прижавший обе руки к стеклу, точно к окну темницы. Да, та же одежда, да и во всем прочем я, вплоть до длинных волнистых золотых локонов и ярких синевато-серых глаз. Но не отражение.
Я пришел в ужас. В ушах смутным эхом зазвучало слово «доппельгангер» – и весь ужас, связанный с этим словом. Не знаю, под силу ли мне описать, как жутко это все было – мое обличье, населенное кем-то иным, смеющееся надо мной, угрожающее мне.
Не подавая виду, что испугался, я продолжил как ни в чем не бывало поправлять галстук. А двойник продолжал улыбаться ледяной издевательской улыбочкой. В голове у меня раздался смех Голоса.
– Ждешь от меня похвалы, Голос? – спросил я. – А мне-то казалось, ты меня любишь.
Удар попал в цель. Его лицо – мое лицо – сморщилось, точно у плачущего ребенка. Он вскинул руки, словно бы защищаясь. Растопыренные дрожащие пальцы, растерянные глаза. Изображение исчезло, а на смену возникло настоящее отражение, я сам – озадаченный, слегка напуганный и не на шутку разозленный. Я в последний раз поправил узел галстука.
– Я люблю тебя! – произнес Голос печально, почти скорбно. – Люблю!
И снова задрожал, взревел, разбился смешением языков – русского, немецкого, французского и латыни.
Той ночью, начав очередной сеанс вещания из Нью-Йорка, Бенджи сказал, что так продолжаться не может. Он призывал юных вампиров покинуть большие города. Призывал старших членов нашего племени.
Я сбежал от всего этого в Анатолию. Хотелось снова увидеть Айя-Софию, прогуляться под древними сводами. Хотелось навестить развалины Гебекли-Тепе, старейшего неолитического поселения в мире. К черту проблемы нашего племени! Да с чего вообще Бенджи взял, что мы все – одно племя?

Глава 2
Бенджи Махмуд

По моим прикидкам, когда Мариус сделал Бенджи Махмуда вампиром, тому было около двенадцати лет – но точно не знает никто, в том числе и сам Бенджи. Он родился в семье бедуинов в Израиле, но потом семья молодой пианистки Сибель – отчетливо ненормальной девицы – наняла его и перевезла в Америку, чтобы он стал ее компаньоном. В середине девяностых годов двадцатого века юные музыканты познакомились там с Арманом, но сами не причащались Крови вплоть до того момента, как Мариус применил к ним обоим Темную Уловку в виде дара Арману. Само собой, тот пришел в ярость. Он чувствовал себя преданным и горько сожалел, что человеческие жизни его подопечных оборвались так рано – ну и все такое. Однако Мариус сделал то единственное, что можно сделать с двумя смертными, которые, по сути, уже обитают в нашем потустороннем мире и на глазах теряют связь с миром, откуда пришли. Смертные подопечные вроде них – заложники судьбы. Арману следовало самому сообразить, что любой его враг-вампир запросто способен прикончить кого-нибудь из них, а то и обоих сразу, чтобы просто досадить ему. Так часто бывает.
Вот Мариус и обратил их.
В те дни я был сам не свой. Я был разбит, измочален после приключений в обществе Мемноха, духа, что выдавал себя за «Дьявола» из христианской веры. Словом, мне было не до того. Помню разве, что мне нравилась музыка Сибель – но и только.
К тому времени, как я всерьез обратил на Бенджи Махмуда внимание, он уже жил в Нью-Йорке вместе с Арманом, Луи и Сибель – и успел изобрести вампирское радио. Как я уже упоминал, сперва оно транслировалось обычным путем, но Бенджи слишком изобретателен, чтобы ограничиваться рамками мира смертных. Скоро он уже вел передачу по интернетному радио прямо из особняка в Верхнем Ист-сайде и еженощно обращался к Детям Тьмы, призывая их звонить ему, в каком бы уголке земного шара они ни находились.
В эру обычного радиовещания Бенджи говорил тихо и под музыку Сибель. Простые смертные не могли его слышать без специального усилителя, но он надеялся, что вампиры – услышат. Беда в том, что и многие вампиры его тоже не слышали. Поэтому, перейдя на интернетное радио, Бенджи более не прибегал к этой уловке. Он стал просто говорить – говорить для Нас, посвящая все время истинным Детям Тьмы и не обращая внимания на звонящих в программу фанатов литературы про вампиров или маленьких готов – их нетрудно отсеивать по тембру голосов.
Главной частью программы была дивная музыка Сибель. Иногда передачи длились по пять-шесть часов, иной раз не выходили вовсе. И все же послание Бенджи очень скоро разнеслось по всему земному шару:
«Мы – одно племя. Мы хотим выжить, а старейшие нашего рода не помогают нам».
Когда он впервые поднял эту тему – о сиротстве, и о беззащитности земных городов, и о небрежении и эгоизме «старейших нашего рода» – я думал: наверняка кто-нибудь обидится и заткнет его, ну или, по крайней мере, даст ему отпор, всем прочим в назидание.
Но Бенджи оказался прав. А я – нет. Никто и не думал его останавливать – никому не было до него никакого дела. И Бенджи продолжал вещать, обращаясь к звонящим в студию сорвиголовам, бродягам и отщепенцам. Он учил их сохранять осторожность, выживать, охотиться лишь на преступников и злодеев – и тщательно заметать следы. А главное, чему он учил: это помнить – мир принадлежит людям.
Кроме того, Бенджи давал бессмертным и новый жаргон: он щедро приправлял свои комментарии терминами из вампирских хроник, включая даже и такие, какие я никогда прежде не использовал, а зачастую и не слышал вовсе. Таким образом он создавал наш общий язык. Занятно. По крайней мере, мне так казалось.
Пару раз я приезжал в Нью-Йорк специально пошпионить за Бенджи. К тому времени у него уже сложился собственный стиль в одежде: пошитые на заказ костюмы-тройки из тонкой шерсти, как правило – в серую или коричневую полоску, роскошные рубашки пастельных тонов и пижонские галстуки от «Брукс Бразерс». Довершали наряд непременная мягкая фетровая шляпа с узкими полями, классический головной убор гангстеров, и щеголеватые узконосые ботинки.
А в результате, несмотря на небольшой рост, хрупкость сложения, круглое озорное личико и сверкающие мальчишеские глаза, он вовсе не выглядел ребенком – скорее, мини-мужчиной: и так сам и любил себя называть. Мини-мужчина. Мини-мужчина владел пятью или шестью художественными галереями в Сохо и Челси, рестораном «Гринвич-виллидж» по соседству с Вашингтон-сквер и старомодным галантерейным магазином, где покупал свои шляпы. У него были выправлены все легальные документы, в том числе водительские права, он пользовался кредитками, мобильниками, завел себе пару мотоциклов и нередко сам садился за руль антикварного гоночного автомобиля, хотя чаще разъезжал в черном «Линкольне» со специальным шофером. Он проводил уйму времени в кафе и ресторанах, притворяясь, будто ужинает вместе со смертными, которые его просто обожали. Нередко они охотились вместе с Сибель в темных переулках. Оба превосходно владели техникой «маленьких глоточков» и умели насыщаться чередой «глоточков» в ночных клубах и на благотворительных балах, не лишая невинных жертв жизни и даже не вредя их здоровью.
Сибель, шикарная и изысканная в модельных платьях и драгоценностях, всегда оставалась отстраненной и загадочной тенью за его плечом, зато Бенджи тем временем водил дружбу с десятками простых смертных. Они считали его милым оригиналом и восхищались эксцентричностью «вампирского радио». Детище Бенджи было в их глазах не более чем шоу-проектом – и каждый из них свято верил, что Бенджи сам и обеспечивает все звонки в студию, в том числе и звонки тех Детей Ночи из Японии или Китая, что часами разговаривали с ним на родных языках. Такие беседы требовали от Бенджи максимального напряжения его сверхъестественных способностей.
В общем и целом, став вампиром, Бенджи пользовался сногсшибательным успехом. Помимо радиопрограммы он завел интернет-сайт с отдельным адресом электронной почты и нередко зачитывал в прямом эфире пришедшие ему послания, но неизменно возвращался к одной и той же теме: мы – одно племя, нам надо держаться вместе, хранить друг другу верность, заботиться друг о друге, вместе придумывать способы выживания в этом мире, где даже бессмертных можно сжечь или обезглавить, как любых прочих. Старейшие из нас продали и предали нас, бросили на произвол судьбы!
Не уставал твердить он и еще кое-что: «Не приезжайте в Нью-Йорк. Не пытайтесь найти меня. Я всегда готов общаться с вами по телефону или электронной почте, но даже не вздумайте ступить ногой в этот город, не то вам придется иметь дело с Арманом, а этого я и врагу не пожелаю». Он неизменно предупреждал вампиров, что ни один город не в состоянии прокормить многих Рожденных для Тьмы сразу, а потому молодняк должен искать себе новые территории и учиться жить в мире с себе подобными.
А те, кто звонил ему в программу, в свою очередь делились печалями. Им было тревожно и страшно, они жаловались на повсеместные раздоры и схватки, они до смерти боялись древних вампиров, способных испепелить их на месте. Они долго и напрасно искали великого Лестата, великого Мариуса и великую Пандору – и так далее, и так далее, и так далее.
Бенджи снова и снова сочувствовал им, давал ценные советы, а порой просто разделял их горе.
– Они не помогают нам! – твердил он. – Зачем Лестат написал свои книги! Где великий ученый Дэвид Тальбот? Как насчет великой Джесси Ривс, Рожденной для Тьмы в объятиях древней Маарет? Какой эгоизм, какое самолюбие!
А потом заводил старую пластинку:
– Лестат, где ты?
Как будто бы я – один из древнейших! Да ну, смешно даже!
Ну, в смысле влиятельности – еще пожалуй. Что есть, то есть. Я издал автобиографию. Я стал – пусть и на пять минут – рок-звездой. Я написал о том, как уничтожили Акашу и как источник силы перешел в вампира Мекаре. Да, признаю. Я это сделал. Я написал и опубликовал отчет о Похитителе Тел и о Мемнохе. Ладно, ладно. И да, если бы не моя рок-музыка и видеозаписи, возможно, царица Акаша никогда не восстала бы со своего трона и не начала бы цепь ужасных пожарищ, в которых пылали вампиры по всей планете. Да, каюсь, виноват.
Но я-то причастился Крови – сколько там? – двести тридцать три года назад? Как-то так. Говорю же, по всем стандартам я просто мальчишка, сорванец!
Настоящим древними – извечно дразнящими, насмешливыми, унижающими – были Дети Тысячелетия, великие бессмертные: Мариус с Пандорой и, разумеется, древние близнецы, Мекаре и Маарет, а также их верный спутник Хайман. Бенджи достаточно ясно дал это понять.
– Разве можно считать Мекаре Царицей Проклятых, если она не правит? – спрашивал он. – Разве ее сестра-близнец, Маарет, заботится о нас, как о единой семье вампиров? Где же Хайман? Отчего ему и дела нет до наших отчаянных попыток найти ответы на терзающие нас вопросы? Почему Джесси, юная Джесси, дитя нашего мира, не призывает древнейших прислушаться к нашим голосам?
Как я уже говорил, все эти речи потрясали и ужасали меня. Но даже если никто из древних и не пытался заставить Бенджамина замолчать, значит ли это, что его слова не возымели никакого эффекта? Будет ли от них какой-нибудь результат?
Тем временем происходило многое – и все больше плохое. Очень плохое. Хотя, возможно, и кое-что хорошее.
Бенджи – не первый вампир, взявшийся за новое и ранее невиданное дело.
Задолго до него возник еще и Фарид. И я тоже не ждал, что он протянет долго.

Глава 3
Фарид и Сет

Я встретил Фарида и Сета за шесть лет до конца прошлого века. Уже после того, как познакомился с Похитителем Тел, но до знакомства с Мемнохом. И хотя в тот момент я счел встречу случайной, но позднее понял, что, скорее всего, это было не так – они специально искали меня.
Наша встреча произошла в Лос-Анджелесе чудесным теплым вечером. Я согласился побеседовать с ними в кафе в саду неподалеку от Сансет-бульвар, где они подошли ко мне: два могучих вампира, древний и молодой, напитанный живительной кровью второго.
Старшим был Сет – и, как всегда бывает с великими долгожителями, я узнал его по биению сердца задолго до того, как увидел. Они, эти древние чудовища, умеют укрывать от посторонних свой разум – и, как бы стары ни были, прекрасно умеют выдавать себя за смертных, чем и пользуются. Однако им не утаить от бессмертных вроде меня могучее биение сердца и слабый отзвук чего-то, похожего на дыхание. Только у них это скорее напоминает рокот мотора. И, само собой, является для нас сигналом бежать – бежать, если не хочешь, чтобы от тебя осталась лишь горстка пепла или пятно сажи на тротуаре.
Но я не привык убегать, а кроме того, тогда вообще не был уверен, хочу ли жить. Совсем недавно я опалил кожу до густой черноты в пустыне Гоби, безуспешно пытаясь покончить с собой, и сказать, что мной владело настроение «катись оно все к дьяволу», было бы сильным преуменьшением.
Опять же, до сих пор мне всегда удавалось выжить – так почему бы не пережить встречу с еще одним древним вампиром. Я самолично лицезрел близнецов! Я знал правящую царицу. Разве не наделили они меня своей защитой?
Однако я знал и еще кое-что: своими записями и рок-музыкой я пробудил не только Царицу, но и множество иных бессмертных по всему земному шару, и никто не мог бы сказать доподлинно, что они представляют собой. Я знал лишь, что они существуют.
Итак, я брел себе по Сансет-бульвару в гуще толпы, наслаждаясь моментом, забыв, что я чудовище, забыв, что я уже не рок-звезда, прикидываясь шутки ради, что я не кто иной, как прекрасный Джон Бон Джови.
Несколько месяцев назад я случайно попал к нему на концерт и теперь одержимо крутил и крутил его песни на своем маленьком плеере. Словом, я вышагивал по тротуару, строил глазки проходящим девушкам, улыбался миловидным смертным и время от времени приподнимал розовые очки, чтобы подмигнуть кому-нибудь из встречных. Волосы у меня струились в потоках неизменного стылого ветерка с Западного побережья, и в общем и целом я наслаждался жизнью – а тут вдруг этот стук сердца, роковой стук.
Что ж, Маарет и Мекар тогда еще не исчезли из мира, так что я подумал лишь: «Сейчас-то я что натворил?» И тут ко мне подваливают эти два потрясающих кровопийца – даже тот, что пониже, добрых шести футов ростом, великолепная золотистая кожа, иссиня-черные вьющиеся волосы обрамляют красивое пытливое лицо с огромными глазами и четко очерченными губами. Одет, ничего не скажешь, щеголевато: сшитый на заказ английский костюм и, опять же сшитые на заказ, узконосые коричневые ботинки, и то, и другое превосходного качества. А второй, чуть повыше, худощавый гигант, причем тоже темнокож, хоть мне-то видно, что не от природы, а обгорел – и, насколько могу судить, живет с давней древности. Черные волосы обстрижены короче некуда, зато череп прекрасной формы, миндалевидные глаза, а наряд для Западного Голливуда, пожалуй, слегка экзотичен, а вот где-нибудь в Каире смотрелся бы естественно: аравийская рубаха, сауб до пят, белые штаны и открытые сандалии.
Впечатляющая парочка! Шагов за пять до меня тот, что пониже, молодой вампир, недавно причастившийся Крови, приветственно протянул руку и певучим, типично англо-индийским голосом сообщил, что его зовут доктор Фарид Бансали, а это его «наставник» Сет, и они были бы счастливы побеседовать со мной в их любимом кафе неподалеку отсюда.
Признаюсь, предложение так взволновало меня, что я чуть не прослезился, однако же не показал и виду. Я сам творец своего одиночества. Так к чему все эти эмоции?
Кафе оказалось великолепным. На столиках темно-синие скатерти под цвет ночного неба, подернутого поволокой набухших влагой облаков, отражающих бесконечную подсветку огромного мегаполиса. И пока мы сидели, лениво поигрывая едой на тарелках и время от времени поднося к губам вилку с карри, чтобы насладиться ароматом, на заднем плане нежно и негромко играла ситара, вплетая мелодию в череду моих дум. В прозрачных бокалах ярко сверкало вино.
А потом новые знакомцы сумели меня удивить.
Видишь вон то здание? Нет-нет, вон то, другое. Этот дом принадлежит им – там размещается их лаборатория, и они будут крайне признательны, если я соглашусь сотрудничать с ними. Пара анализов. Ничего страшного, совершенно не больно – крошечные образцы крови, кожи, волос, всякое такое.
И предо мной развернулась история о то, как год назад, в Мумбаи, Сет пришел в больничную палату, где Фарид, блестящий ученый и врач, лежал при смерти, став жертвой заговора между его же собственной женой и коллегой-ученым. Впавший в кому Фарид счел тогда явление Сета всего лишь очередным эпизодом предсмертного бреда.
– И знаешь, – сообщил он мне мелодичным голосом, – я-то думал, что первым делом захочу отомстить жене и ее любовнику. Они украли у меня все, даже жизнь! Но на деле я сразу же забыл и о них, и о мести.
Сет в древности был целителем. В его голосе тоже слышался заметный акцент, но я не смог распознать, какой именно – да и как бы, учитывая, что Сет причастился Крови на заре истории?
Он принадлежал к тому типу сложения, что принято называть худощавым. Поразительно симметричное лицо. Даже руки – крупные, с массивными запястьями и кистями – крайне заинтересовали меня. Ногти, разумеется, напоминали стекло, а стоило ему заговорить, как холодное лицо вспыхивало внутренним огнем и бесстрастная маска, дарованная Кровью, бесследно пропадала.
– Я дал Фариду Дар Крови, чтобы он стал нашим врачом, – объяснил Сет. – Сам я, увы, уже не в состоянии постичь современную науку. И решительно не понимаю, как это среди нас до сих пор нет ни врачей, ни ученых-исследователей.
За минувший год они оснастили свою лабораторию всеми мыслимыми и немыслимыми достижениями современной медицины.
Скоро я уже шагал вслед за ними по верхним этажам их института, переходя из одной ярко освещенной комнаты в другую и дивясь на персонал: молодых вампиров, готовых сделать МРТ или томографию – или анализ крови.
– Но что вы собираетесь делать со всеми этими данными? – поинтересовался я. – И как вы это все провернули? Неужели причащаете других ученых к Крови?
– А ты никогда всерьез не обдумывал эту идею? – спросил Фарид.
После того как у меня взяли все биопсии и выкачали несколько пробирок крови, мы уселись поговорить у них в садике на крыше, отделенные загородкой из закаленного стекла от стылого ветра с океана. Внизу, в живописном тумане, мерцали огни Лос-Анджелеса.
– Не могу понять мир, – начал Фарид, – в котором все самые выдающиеся и знаменитые вампиры – сплошь поэты да романтики, причащающие к Крови лишь тех, кого любят – лишь из-за чувств да эмоций. О, пойми меня правильно, я высоко ценю твои книги, каждое слово. Они стали для Детей Ночи священным писанием. Сет как-то принес мне их почитать и велел изучить хорошенько. Но разве тебе никогда не приходило в голову привести к нам тех, кто нам по-настоящему нужен?
Признаюсь: меня страшила сама эта идея – как страшила и мысль, что смертные попытаются генетически конструировать отпрысков специально для каких-нибудь профессий или отраслей.
– Но мы же не люди, – возразил Фарид и тотчас же устыдился своих слов, до того очевидно и глупо они прозвучали. Бедняга аж покраснел.
– А что, если таким образом мы получим нового тирана? – спросил я. – Тирана, по сравнению с которым Акаша со всеми ее фантазиями о власти над миром покажется неопытной школьницей? Вы же понимаете, что все, что я писал о ней – чистая правда, до последнего слова? Не останови мы ее, она перевернула бы весь мир, стала бы богиней?
Фарид не нашелся, что мне ответить, и обеспокоенно покосился на Сета. Но тот взирал на меня лишь с пристальным интересом, не больше, и ласково накрыл правую руку Фарида огромной костлявой ладонью.
– Все хорошо, – заверил он его. – Лестат, пожалуйста, продолжай.
– Что ж, предположим, меж нас снова возникнет подобный тиран – и предположим, он причастит к Крови солдат и техников, которые нужны ему для истинного переворота и захвата власти. С Акашей все было довольно примитивно: план, основанный на «избранной религии», которая отбросит мир назад – а вот с такой лабораторией, как эта, тиран запросто создаст вампиров, которые станут производить оружие, психотропные вещества, бомбы, самолеты, да что угодно, что повергнет в хаос нынешний технологический мир. И что тогда? Да, вы правы, те из нас, кого сейчас знают все, – сплошные романтики. Да, мы такие. Мы поэты. Но мы – личности, безгранично верящие в личность и исполненные любви к ней.
Я умолк. Звучало это все так, точно я и в самом деле во что-то верил. Лестат-мечтатель. Во что там я верил? В то, что мы – проклятый народ и всех нас надо истребить.
Сет уловил мою мысль и немедленно отозвался на нее. Неуловимый восточный акцент придавал его глубокому медленному голосу особую резкость:
– Почему ты такого мнения о нас – ты, тщательно перебравший и отвергший все религии твоего мира? Что мы такое? Мутация. Но эволюция и происходит благодаря мутациям. Я не притязаю на всю полноту понимания, но разве не правду написал ты, рассказывая, как была уничтожена Акаша и Священный Источник, сердцевина или как там еще ты это называешь, словом – корень, что питает и оживляет нас всех, перешел в разум и тело Мекаре?
– Да, это правда, – согласился я. – И они, эти двое, куда-то ушли, уверяю тебя – покинули мир. И если они считают, что мы, как вид, имеем право на существование, то не сообщили этого никому из нас. И если они узнают о вашей лаборатории, то уничтожат ее… скорее всего.
Впрочем, я тут же добавил, что даже и в этом-то не уверен.
– Зачем бы им уничтожать нас, когда мы можем так много им предложить? – подивился Фарид. – Я в силах создать для Маарет, слепой сестры, бессмертные глаза, так что ей не придется более пользоваться глазами смертных и постоянно менять их, когда они умирают у нее в глазницах. Для меня это совсем нетрудная задача, только дайте мне правильную кровь. А немая Мекаре… я бы определил, остались ли у нее зоны мозга, которые можно пробудить и оживить.
Я горько улыбнулся.
– Какие перспективы!
– Лестат, неужели ты не хочешь знать, из чего сделаны твои клетки? Не хочешь знать, какие химические компоненты твоей крови сдерживают физиологическое старение?
– Старение? – Я не понимал, при чем тут оно. – Я же считал – мы все мертвы. И вы – целители мертвецов.
– Ах, Лестат, – покачал головой Фарид. – Мы не мертвы. Это всего лишь поэтический образ, очень древняя поэзия, и скоро от нее не останется и следа. Лишь хорошая поэзия остается в веках. Мы очень даже живы, мы все. Твое тело – сложный комплексный организм, ставший хозяином другому хищному организму, который каким-то образом год за годом трансформирует его с некой определенной эволюционной целью. Разве ты не хочешь узнать, что это все значит?
Слова его вдруг все для меня переменили. Словно во мраке забрезжил свет. Я вдруг узрел все царство возможностей, о которых никогда прежде не думал. Ну конечно же, Фарид способен на все это. Разумеется!
Он продолжал рассказывать – очень научно и, надо думать, блестяще, однако речь его была так пересыпана всякими терминами, что скоро зазвучала для меня, как иностранный язык. Как я ни пытайся, а все не в состоянии постигнуть современную науку. Всего моего сверхъестественного ума не хватит на то, чтобы понять статью по медицине. Я имел лишь самое поверхностное, дилетантское представление обо всех этих словах, что он употреблял – ДНК, митохондрии, вирусы, эукариоты, ткани, физиологическое старение, геном, атомы, кварки и так далее. Я старательно изучал многие популяризаторские труды, написанные для широкой аудитории, но не вынес из них ничего, кроме почтения, смирения и глубочайшего осознания полной своей бездарности и никчемности – ведь я стою в стороне от жизни, которая дарит столь величественные открытия.
Фарид понял, что я безнадежен.
– Идем, я покажу тебе хоть малую часть того, на что способен, – предложил он.
И мы снова спустились в лаборатории. Почти все кровопийцы уже ушли, но я уловил слабый запах человека. Быть может, даже и не одного.
Фарид предложил мне невероятно заманчивую возможность. Хочу ли я испытать эротическое возбуждение – такое же, какое знавал в двадцать лет в Париже, еще до того, как умер? Что ж, он в состоянии мне помочь. А тогда у меня образуется семя, сперма – и он бы очень не прочь получить немного для анализов.
Я был потрясен. Само собой, от таких предложений не отказываются!
– Ну и как тогда нам собрать образцы? – спросил я, смеясь и слегка краснея, хотя сам от себя такого не ожидал. – Даже при жизни я предпочитал разделять свои эротические эксперименты с кем-нибудь еще.
Фарид предоставил мне выбор. За стеклом на огромной мягкой кровати сидела, читая при свете тусклого ночника толстую книгу в твердой обложке, молодая женщина в белой ночной сорочке. Стекло было односторонним, так что она не видела и не слышала нас. Я бы дал ей лет тридцать пять – тридцать шесть, то есть совсем немного по нынешним временам, хотя двести лет тому назад дело обстояло иначе. Должен признаться, лицо ее показалось мне знакомым. Густые и длинные темно-русые локоны, глубоко посаженные голубые глаза – пожалуй, слишком светлые для идеала истинной красоты, гармоничные черты и невинные, хоть и чувственные, губы.
Комната напоминала декорации к какой-нибудь пьесе: голубые обои из легкой ткани, чуть затененные оборчатые абажуры, а на стене – картина, которую легко представить в любой старинной спальне: английская деревенская улочка девятнадцатого века – стайка гусей, речка и мостик над ней. Лишь медицинские справочники на столике у постели да тяжелый том в руках женщины выглядели до странности неуместно.
Белая ночная сорочка обрисовывала очертания высокой крепкой груди и длинных стройных ног молодой женщины. Красавица подчеркивала что-то в книге карандашом.
– Можешь лечь с ней – тогда я потом возьму образцы прямо из нее, – пояснил мне Фарид. – Или, если хочешь, можешь сам взять для меня образец – старым-добрым способом, в одиночку.
Он подкрепил свои слова выразительным жестом правой рукой.
Мне не пришлось долго раздумывать. Когда в результате махинаций Похитителя тел я попал в человеческое тело, мне удалось насладиться обществом двух красоток, но это было в другом обличье, а не в старом моем теле, теле вампира.
– Этой женщине хорошо платят, ее окружили почетом и уважением, она здесь как дома, – сообщил Сет. – Она и сама врач. Ты не удивишь и не испугаешь ее. Она никогда еще не принимала участие в подобном эксперименте, но вполне готова к нему. Кроме того, она получит дополнительное вознаграждение.
Что ж, подумал я, почему бы и нет – коли никакого вреда ей не будет. Такая чистенькая и хорошенькая в типичном аккуратно-американском стиле… и эти яркие глазки, и локоны оттенка спелой пшеницы… Я почти ощущал аромат ее волос. То есть даже не почти, а и в самом деле ощущал – очаровательную свежесть мыла или шампуня и солнца. Она выглядела такой соблазнительной. Неотразимой. Я жаждал высосать у нее всю кровь, до последней капли. Способно ли эротическое желание превозмочь эту жажду?
– Ладно, давайте.
Только вот как ученым мужам удастся заставить мертвое тело снова ожить, произвести семя?
Ответ на этот вопрос был дан серией уколов и постановкой капельницы – таким образом на протяжении всего эксперимента в кровь мне должен был поступать могучий гормональный эликсир, преодолевающий естественное стремление вампирского тела к остановке старения. Его действия должно было хватить, чтобы во мне проснулось желание, сформировалось и было выброшено наружу семя.
Вот умора-то!
Пожалуй, я мог бы написать повесть на пятьсот страниц о ходе этого эксперимента – поскольку и в самом деле испытал биологическое вожделение и набросился на молодую женщину столь же безжалостно и алчно, как сластолюбивый аристократ моего времени на деревенскую молочницу. Однако все было ровно так, как описал мой любимый Луи много лет назад: «бледная тень убийства» – бледная тень того, что ощущаешь, когда пьешь кровь. А затем порыв страсти прошел, канул в безднах памяти, как и не бывало, и даже кульминация, высший момент, забылась бесследно.
Мне стало до странности неловко. Сидя рядом с златокудрой и белокожей смертной, прислонясь спиной к груде ароматных мягких подушек, я ощущал, что теперь бы пора поговорить, спросить мою недавнюю подругу, как и зачем она оказалась тут.
Пока я взвешивал и прикидывал, уместны ли такие вопросы, она вдруг сама мне все рассказала.
Ее звали Фланнери Джилман. Чистым и звонким голоском уроженки Западного побережья она сообщила мне, что изучает «нас» с того самого вечера, как я появился на сцене в роли рок-звезды – и мой великий план изобразить смертного музыканта повлек за собой смерти многих и многих наших собратьев. В тот вечер она собственными глазами видела вампиров, а потому не сомневалась более в их существовании. Она видела бойню на парковке – и даже соскребла потом с асфальта образцы: кусочки обгоревших и сочащихся кровью останков. Она подобрала и унесла в пластиковых пакетах обгоревшие вампирские кости, а также сделала сотни снимков того, чему ей выпало стать свидетельницей. Пять лет она провела, изучая и описывая собранные образцы. Труд ее – добрая тысяча страниц – должен был убедительно доказать наше существование, наголову разбив любое возражение, какое только могли бы выдвинуть ее коллеги-врачи. Она трудилась так упорно и одержимо, что довела себя до нервного срыва.
И чем же все закончилось? Полным крахом.
Хотя Фланнери поддерживала контакт, по меньшей мере, с двумя дюжинами других врачей, утверждавших, что видели вампиров и экспериментировали с их тканями – хотя она исследовала собранные ими образцы, читала и писала отзывы на их работы – все уважаемые медицинские ассоциации мира захлопнули перед ней двери.
Над ней смеялись, потешались, не давали ей денег на исследования, а под конец перестали пускать на съезды и конференции, сделав публичной мишенью острот для всех тех, кто подвергал ее остракизму и советовал «обратиться к психиатру».
– Они уничтожили меня, – спокойно призналась она. – Погубили. И не только меня – нас всех. Выбросили нас за борт вместе с теми, кто верит в древних астронавтов, магическую силу пирамид, эктоплазму и затерянную Атлантиду. Вытеснили в область безумных вебсайтов, слетов оккультистов и альтернативных семинаров, где нам внимали только фанатики, готовые поверить во что угодно, от столоверчения до снежного человека. Штат Калифорния отозвал мою лицензию практикующего врача. Семья от меня отвернулась. Я все равно что умерла.
– Понятно, – с ужасом произнес я.
– Не знаю, способны ли вы это понять. В руках ученых по всей планете скопились груды доказательств вашего существования, но никому до них и дела нет. По крайней мере, сейчас.
Я лишился дара речи. Такое мне и в голову не приходило.
– А я-то всегда считал, что стоит вампиру попасть в руки вашей братии, как нам всем конец.
Фланнери рассмеялась.
– Да это случалось уже много раз. Хотите, расскажу, как это происходит? Пленный вампир в течение дня содержится в каком-нибудь темном помещении, на закате же просыпается, убивает своих тюремщиков и разносит в щепки тюрьму, лабораторию или морг – не важно. Если же он или она слишком слабы, то они зачаровывают или как-либо иначе уговаривают похитителей их освободить, после чего опять же следует немедленная расплата с полным уничтожением не только свидетелей, но и любых фотографий и медицинских доказательств существования вампиров. Иногда на помощь пленникам приходят их собратья. Иногда вся лаборатория предается огню, в котором гибнут практически все сотрудники. Я задокументировала по меньшей мере две дюжины происшествий, соответствующих этому сценарию. И в каждом случае имеется целый ряд официальных «рациональных» объяснений случившегося, а случайно выживших свидетелей предают осмеянию и, в конечном итоге, игнорируют. Иные из уцелевших окончили свои дни в психушках. Так что можете не беспокоиться.
– А вы теперь, значит, работаете с Фаридом.
– Здесь мне нашлось место, – нежно улыбнулась она. – Здесь меня уважают за знания. Можно сказать, я заново родилась здесь. О, вы и не представляете, какой же юной дурочкой я была в ту ночь, как увидела вас на сцене и вообразила, будто сейчас переверну своими фотографиями весь медицинский мир.
– А чего вы хотели? В смысле – какой участи для нас, вампиров?
– В первую очередь, я хотела, чтобы мне поверили. А во вторую – чтобы вас начали изучать. Ровно то, чем занимается теперь Фарид. В том, что изучают там, снаружи, – она махнула рукой на мир смертных по другую сторону стены, – нет ни лада, ни смысла. Все это для меня больше ровным счетом ничего не значит. Я работаю на Фарида.
Я засмеялся себе под нос.
Теплое природное чувство, эротическое желание, давно исчезло. И разумеется, я снова жаждал совсем иного – до капли высосать кровь из этого прелестного, дивного, жаркого хрупкого тела. Но я ограничился лишь поцелуем – обнял ее и прижался губами к теплой шейке, слушая стук крови в артерии.
– Они обещали когда-нибудь дать вам Темный Дар?
– Да, – кивнула она. – Им можно доверять. И это больше, чем я могу сказать про моих коллег, американских врачей.
Повернувшись, она снова прильнула ко мне и поцеловала в щеку. Я не остановил ее. Тонкие пальцы скользнули по моему лицу, коснулись век.
– Спасибо, – промолвила Фланнери. – Спасибо за эти бесценные мгновения. О, я знаю, вы поступили так не ради меня, а ради них. Но все равно спасибо.
Я улыбнулся и кивнул. Обхватил ее лицо ладонями и поцеловал со всем пылом истинной Крови. Тело ее согрелось, открылось распустившимся цветком, но миг уже прошел. Я покинул ее.
Позже Фарид и Сет сказали мне, что намерены сдержать слово. Помимо Фланнери они приглашали к себе и многих иных одержимых вампирами врачей и ученых, собирая этих «чокнутых» по всему миру. Оно так было даже и легче – зазывать в мир наших чудес тех, чья жизнь среди обычных смертных и без того уже разлетелась вдребезги.
Перед рассветом мы втроем отправились поохотиться. Как и сказали Фарид с Сетом, на Сансет-бульваре всегда кишели толпы народа, так что напиться Маленькими Глоточками не представляло труда. Я же отыскал в переулках двоих презренных негодяев и безжалостно расправился с ними.
Наверное, меня терзал такой неутолимый голод из-за недавних медицинских манипуляций. Набрав полный рот крови, я задержал ее подольше перед тем, как глотнуть и ощутить прилив тепла ко всему телу.
Сет был немилосердным убийцей. Древнейшие всегда таковы. Я видел, как он высасывает кровь из жертвы – молодого юноши, как съеживается тело несчастного по мере того, как Сет кварта за квартой вытягивает из него жизненные соки. Я смотрел, как он прижимает к груди голову паренька, и знал: он хочет разбить череп. Именно это Сет и сделал – содрал кожу с волосами и высосал кровь из мозга. Покончив с этим, он бережно, почти любовно уложил мертвеца на груду мусора, сложил руки ему на груди, закрыл глаза, натянул обратно сорванный скальп – и наконец, бормоча что-то себе под нос, отошел полюбоваться плодами рук своих: ни дать ни взять жрец пред телом ритуальной жертвы.
На рассвете мы с ним сидели в саду на крыше. Запели птицы, я ощущал солнце и аромат приветствующих его деревьев, сливающийся с ароматом раскрывающихся далеко внизу цветов джакаранды.
– Но что ты будешь делать, мой друг, – спросил я, – если придут близнецы? Если они не захотят, чтобы ваш великий эксперимент продолжался?
– Я так же древен, как и они, – негромко отозвался Сет, чуть приподняв брови. В белоснежной аравийской робе с аккуратным воротником он выглядел воплощением элегантности. В нем все так же просматривалось что-то жреческое. – И сумею защитить Фарида от них.
Казалось, он ничуть не сомневается.
– В древности, – продолжал он, – как и рассказывала тебе Царица, было два враждующих стана. Близнецы и их друг Хайман, известные как Первое Поколение, сражались с культом Матери. Но она создала меня, чтобы биться с Первым Поколением, и во мне течет больше крови Матери, чем в них. Кровь Царицы – так называли нас, и она взяла меня к себе по одной очень важной причине: я ее сын, рожденный, когда она еще была человеком.
По спине у меня пробежал темный холодок. Долгое время я не мог ничего сказать, не мог даже думать.
– Ее сын? – наконец прошептал я.
– Я не питаю к ним ненависти. Даже и в те времена я никогда всерьез не хотел враждовать с ними. Я был целителем. Я не просил о вампирской доле. Собственно говоря, я умолял мать пощадить меня, но ты же знаешь, какая она была. Знаешь, что она не терпела неповиновения. И да, она причастила меня к Крови. Зато, как я уже сказал, я не боюсь тех, кто сражался с ней. Я не слабее их.
Я пребывал в благоговении. Теперь-то я разглядел в нем сходство с Царицей – в симметричности черт, в неповторимом изгибе губ. Но не чувствовал в нем ни малейшего внутреннего родства с нею.
– Будучи целителем, я все свою человеческую жизнь провел в странствиях, – продолжал он, словно в ответ на мои мысли. Взгляд его был кроток. – Я старался познать всю премудрость, какую только найду в городах Двуречья. Я забредал далеко в северные леса. Я мечтал учиться, понимать, знать – и собрать к себе всех величайших лекарей Египта. Моей матери это все было ни к чему. Она была убеждена в своей божественности, зато слепа к чудесам мира вокруг.
И как же я его понимал!
Мне настала пора уходить. Не знаю, сколько еще он мог выносить разгорающийся рассвет, но сам я уже почти выдохся. Пришло время искать убежище.
– Спасибо, что пригласили меня сюда.
– Приходи к нам в любое время, как захочешь, – отозвался он, протягивая мне руку. Поглядев ему в глаза, я снова поразился его сходству с Акашей, хотя та отличалась куда более деликатным сложением и традиционной красотой. В его же глазах пылал яростный и ледяной свет.
Он улыбнулся.
– Жаль, у меня нечего подарить тебе, – сказал я. – Предложить взамен всего, что я получил.
– О, но ты дал мне очень многое.
– Что? Образцы? – фыркнул я. – Я имел в виду – гостеприимство, тепло, хоть что-то.
– Ты дал нам обоим нечто другое, – возразил Сет. – Хотя сам и не знаешь.
– Что же?
– Мы прочли у тебя в голове, что все, написанное тобой о Царице Проклятых – чистая правда. Нам важно было узнать, правдиво ли ты описал то, что видел, когда умерла моя мать. Понимаешь, мы же сами не в состоянии окончательно постичь произошедшее. Не так-то легко отсечь голову столь могущественному созданию. Мы сильны. Уж кому, как не тебе, это знать.
– Да, конечно, но даже самую древнюю плоть можно пронзить мечом, рассечь на куски.
Я осекся и сглотнул. Не мог рассуждать об этом бесчувственно и отстраненно. Не мог даже вспоминать то ужасное зрелище – отрубленную голову и обезглавленное тело, что все еще извивалось, пытаясь дотянуться до головы, нашарить ее руками.
– Теперь вы знаете. – Я глубоко вздохнул и изгнал жуткую картину из памяти. – Я описал все точно, как было.
Сет кивнул. По лицу его пробежала тень.
– Нас всегда можно уничтожить таким способом. – Он задумчиво прищурился. – Обезглавить. Куда надежнее, чем сжечь – во всяком случае, если речь идет о древних, самых древних…
Меж нами пало молчание.
– Знаешь, – проговорил я, – я любил ее. Любил.
– Да, знаю. А я – нет. Так что для меня все это не так-то и важно. Куда важней, что я люблю тебя.
Я был глубоко растроган, но не находил слов выразить все то, что так отчаянно хотел сказать, а потому просто обнял его и поцеловал.
– Мы еще увидимся.
– Да, – прошептал он, – это мое заветное желание.
Но годы спустя, попытавшись найти их, соскучившись и желая удостовериться, что у них все хорошо, я не нашел и следа. И так никогда более их не встречал.
Пустить в ход телепатию, попытаться позвать их мысленно я не рисковал. Я боялся за них, а потому хранил их тайну, даже само знание о них в глубинах сердца.
Долгое время я изнывал от страха, что Маарет и Мекара отыскали и уничтожили их.
Уже позднее, в начале нового века, я совершил поступок, абсолютно для меня не свойственный. Я долго размышлял о том, как умерла Акаша, дивился тому, что нас так легко погубить, всего лишь отрубив нам голову. Так что я нашел лавку специалиста по старинному оружию и заказал у него кое-что для себя. Это было в Париже.
Свое оружие я придумал и разработал сам. На рисунке оно более всего напоминало средневековую секиру с узким древком длиной в два фута и лезвием в форме полумесяца размером примерно в двенадцать дюймов. Я хотел, чтобы рукоятку утяжелили – как можно сильнее, насколько сумеет оружейник. Лезвие я тоже просил сделать потяжелее, но при том предельно острым. Я велел мастеру использовать самый острый металл на земле – не важно, какой, главное – поострей. С другой стороны рукоятки я велел сделать крючок и петлю – как в средневековые времена, чтобы носить петлю на запястье или же прятать секиру под полами длинных фраков.
Выбранный мной мастер создал настоящий шедевр, но предупредил, что оружие, мол, вышло слишком уж тяжелым, не по силам обычному человеку – не замахнешься. Как бы я не остался недоволен. Я лишь рассмеялся. Секира оказалось самим совершенством. Мерцающее лезвие легко рассекало надвое спелый плод или подброшенный в воздух шелковый шарф. А тяжести в нем хватало, чтобы одним могучим взмахом перерубить юное деревце.
С тех пор я держал свой миниатюрный боевой топор под рукой, а в очередной раз пускаясь на поиски приключения, носил при себе: под курткой, подвесив на пуговицу. Для меня-то он был вовсе не тяжел.
Я знал: против Огненного Дара древних бессмертных вроде Сета или Маарет и Мекаре у меня нет почти ни малейшего шанса. Однако я мог бы спастись, применив Облачный Дар. Зато в открытой схватке с любым другим вампиром топор давал мне огромное преимущество. Прибавим эффект неожиданности – и я бы, наверное, мог победить кого угодно. Вот только разве можно застать врасплох древнейшего? Что ж, так или иначе, а надо же и о себе позаботиться.
Не люблю зависеть от чужого милосердия. Даже от Божьего милосердия зависеть не люблю. Я тщательно полировал топор и следил, чтобы он всегда был хорошо заточен.
Меня очень волновала судьба Сета с Фаридом.
Однажды в Нью-Йорке мне довелось услышать о них – и еще раз в Нью-Мехико. Но отыскать их мне так и не удалось. По крайней мере, они были живы. По крайней мере, близнецы не уничтожили их. Что ж, может – вовсе и не стремятся их уничтожить?
Текли годы – и я находил все новые и новые доказательства того, что Маарет и Мекаре мало заботит вампирский мир, а может статься, и не заботит вовсе. Что и приводит меня к встрече с Джесси и Дэвидом два года назад.

Глава 4
Проблемы в Таламаске и в Великом Семействе

Бенджи вел свои передачи уже довольно долгое время к тому моменту, как я наконец повстречался в Париже с Джесси Ривс и Дэвидом Тальботом.
Как-то мне удалось подслушать телепатический призыв Дэвида к вампирше Джесси. Послание было закодировано. Понял бы только тот, кто знает, что некогда оба они были членами древнего ордена Таламаски – Дэвид приглашал свою рыжеволосую ученицу встретиться с ее старым учителем, который вот уже много лет ищет ее. Ежели она будет столь любезна, он с радостью поделится с ней новостями о прежних товарищах. Он даже упомянул кафе на Левом берегу – место, где они бывали когда-то «в солнечные деньки», и поклялся, что будет еженощно ждать там, пока не увидит ее или не получит от нее весточку.
Я был потрясен. В своих скитаниях я всегда полагал, что Джесси с Дэвидом – закадычные друзья и по-прежнему трудятся вместе в древних архивах тайного жилища Маарет в джунглях Индонезии, где та жила с сестрой-близнецом. Прошло уже много лет с тех пор, как я бывал там, но мысленно я обещал себе еще когда-нибудь навестить те края – из-за тревог, что терзали мою душу, и сомнений, хватит ли мне сил и энергии вынести страдания. Кроме того, я опасался, что передача Бенджи, обращенная «ко всему вампирскому миру», рано или поздно начнет раздражать Маарет и та покинет свое убежище, чтобы расквитаться с ним. Маарет легко поддается на подначки, уж я-то знал это на собственном опыте. После встречи с Мемнохом мне и самому удалось спровоцировать ее и выманить из укрытия. Я боялся куда сильнее, чем готов был признать даже себе самому. Ох, Бенджи, Бенджи, сплошная морока!
И вот теперь новая напасть. Дэвид разыскивает Джесси, как будто не видел ее много лет, как будто не знает больше, где искать Маарет и Мекаре.
Я и так уже подумывал, не пора ли самому отправиться на поиски близнецов. И наконец осуществил свой план.
Без труда взмыв в небеса, я направился на юг и вскоре обнаружил место, которое искал – но обнаружил и то, что оно давным-давно заброшено. Когда-то Маарет возвела тут множество каменных чертогов, огражденных садов, затененных аллей, где они с сестрой гуляли в уединении. Целый штат смертных слуг, электрогенераторы, спутниковые тарелки и даже охлаждающие установки – весь комфорт, какой только способен современный мир создать в столь удаленном от цивилизации уголке земного шара. А Дэвид рассказывал мне о библиотеках – стеллажах, ломящихся под грудами древних свитков и табличек, и о часах, проведенных в разговорах с Маарет о мирах, что она видела.
Что ж, теперь там остались лишь заросшие травой и кустарником развалины. Видно было, что многие помещения разрушены специально. Уводящие в глубь земли старинные туннели были завалены грязью и обломками скал. Джунгли поглотили ржавые остатки электрического оборудования. Ни следа людей – или вампиров.
Значит, близнецы покинули прежнее жилье, и даже Дэвид Тальбот не знает, где они теперь. Дэвид, бесстрашный Дэвид, завороженный близнецами, жаждущий постичь все, чему они только могли научить.
И вот он взывал к Джесси Ривс, умоляя ее встретиться с ним в Париже.
«Рыжеволосая наперсница, нам надо увидеться. Не знаю, почему я нигде не могу тебя найти».
Учтите: это я сделал Дэвида вампиром, а значит, увы, не могу прямо слышать его телепатические послания. Зато, как нередко случается, я перехватывал их в других разумах.
Что до Джесси, вампиром она стала совсем недавно, совсем малолетка – в ночь первого моего выступления на концерте в Сан-Франциско, всего лишь несколько десятилетий тому назад. Зато обратила ее не кто иной, как ее любимая тетя Маарет, далекий ее предок и вампирский опекун. А Маарет, как я уже упоминал, обладает древнейшей и самой могущественной Кровью в мире. Так что Джесси никак нельзя считать обычным зеленым новичком.
Клич Дэвида снова и снова разлетался по миру. «Джесси, приходи, я буду ждать на Левом берегу».
Что ж, решил я, задержусь-ка и я в тех краях, покуда не отыщу Дэвида или их обоих.
И направился в Париж: в тот номер, что держал за собой в роскошном отеле «Плаза Атене» на авеню Монтень. Шкафы в номере так и ломились от обилия роскошных костюмов – как будто я мог ими скрыть, в какую развалину превратился. В сейфе хранились все обычные документы, пластиковые кредитки и наличные, потребные, чтобы проводить время в столице со всеми удобствами. С собой я привез мобильный телефон, который купил для меня мой поверенный. Как-то не хотелось предстать перед Джесси и Дэвидом запыленным и поизносившимся оборванцем с суицидальными наклонностями.
Славно было вернуться в Париж – куда приятнее, чем я ожидал. До чего же хорошо было снова наблюдать кипящую вокруг жизнь, восхитительные огни Елисейских Полей, бродить в свое удовольствие по галереям Лувра в ранние утренние часы, посещать Помпиду или просто гулять по старинным улочкам квартала Маре. Я проводил долгие часы в Сент-Шапель и в музее Средневековья, восхищаясь древними стенами, так похожими на те, средь которых я провел детство.
Я снова и снова слышал неподалеку от себя молодых разгульных кровопийц – они дрались между собой, а не то играли в кошки-мышки в глухих переулках, терзая и мучая жертв-смертных. Жестокость и злоба их не переставали меня поражать.
Ну и трусливое, жалкое племя! Моего присутствия они чаще всего не замечали. О, порой им чудилось, будто мимо проходит кто-то из древних – но никогда они не оказывались ко мне достаточно близко, чтобы удостовериться наверняка. Они бежали, лишь услышав биение моего сердца.
Снова и снова ко мне пугающими вспышками являлись видения былых времен – моих времен! – когда на Гревской площади совершались кровавые казни, даже самые широкие и оживленные улицы тонули в грязи и нечистотах, а крысы владели городом на равных правах с людьми. Теперь же здесь всем завладели выхлопные газы.
Однако, должен признать, по большей части мне было тут хорошо. Я даже ходил в Гранд-оперá на баланчиновского «Аполлона» и всласть побродил по великолепному фойе и лестницам, восхищаясь мрамором, колоннами и позолотой ничуть не меньше, чем музыкой. Париж, столица моя, Париж, где я умер и возродился вновь, теперь был погребен под окружавшими меня со всех сторон великими памятниками архитектуры девятнадцатого века – и все-таки он оставался Парижем, где я потерпел худшее поражение в своей бессмертной жизни. Париж, где я мог бы снова жить каждый вечер, сумей только преодолеть усталость и внутреннюю опустошенность.
Мне не пришлось дожидаться Джесси и Дэвида слишком долго.
Телепатическая какофония молодняка сообщила, что Дэвида видели на улицах Левого берега. А еще через несколько часов зазвучали песни и о Джесси.
Меня так и подмывало обрушить на молодняк телепатический удар – пусть оставят пару в покое. Но не хотелось нарушать молчание, что я хранил так долго.
Стоял стылый сентябрьский вечер, и я скоро заметил тех, кого искал, за стеклом в шумной и людной забегаловке под названием «Кафе Кассет» на рю де Ренн. Они лишь несколько мгновений назад заметили друг друга – Джесси только подошла к столику Дэвида. Укрывшись в темной подворотне напротив, я наблюдал за ними, уверенный, что они осознают чье-то присутствие, но не мое.
Молодняк тем временем сбегался со всех сторон: юные вампиры фотографировали знаменитую пару при помощи, насколько я понял, мобильных телефонов, похожих на тот кусок стекла, что дал мне поверенный, и поспешно уносились прочь со всех ног. Ни Джесси, ни Дэвид не обращали на них и тени внимания.
Я содрогнулся, осознав, что, стоит мне к ним приблизиться, как я тоже попаду на фотографии. Вот так у нас теперь обстоят дела. Об этом Бенджи все время и толкует. Так нынче живут бессмертные, никуда не денешься.
Я слушал и наблюдал.
Дэвид стал вампиром не в том теле, в котором родился на свет. Повинен в том, по большей части, знаменитый Похититель Тел, с которым я столкнулся много лет назад – к тому моменту, как я увлек Дэвида во Тьму, как мы уклончиво выражаемся, он был семидесятичетырехлетним старцем в теле молодого крепкого мужчины с темными волосами и глазами. Так он и выглядит теперь – таким и останется навсегда. Однако в сердце моем он всегда будет Дэвидом, моим давним смертным другом, седовласым главой ордена Таламаски и моим сообщником по преступлению, союзником в битве с Похитителем Тел. Моим великодушным отпрыском.
Что же до Джесси Ривс, почти непревзойденная кровь Маарет превратила ее в устрашающее чудовище. Она высока и тонка, косточки как у птички, по плечам струятся светло-рыжие волосы, а неистовые глаза взирают на мир словно бы из недостижимой дали, из безраздельного одиночества. Овальное личико кажется таким одухотворенным, воздушным и целомудренным, что его даже красивым не назовешь. Более всего она похожа на бесплотного ангела.
На встречу она явилась в усовершенствованном костюме для сафари – штанах и курточке цвета хаки. Дэвид – элегантный английский джентльмен в серых твидовых брюках от «Донегала» и коричневом замшевом пиджаке с декоративными заплатками на локтях – при виде нее расплылся в улыбке и поднялся, распахивая объятия. Они тут же принялись переговариваться сдавленным шепотом, который я, разумеется, легко различал из своего темного уголка.
Я простоял так, должно быть, около трех минут, но боль оказалась сильнее меня. Я чуть не сбежал. Я ведь сдался, сдался, давно забросил все эти игры!
Но я не мог уйти, не повидавшись с ними, не обняв их обоих, не прижавшись к ним сердце к сердцу. Я пересек залитую дождем улицу, ворвался в кафе и уселся рядом с ними.
Вампиры-папарацци у входа так и заметались во все стороны, столпились за окном, делая неизбежные фотографии. «Лестат! Сам Лестат!» А потом все разбежались.
Дэвид и Джесси увидели меня еще на полпути. Дэвид вскочил с места навстречу мне, жарко обнял. Джесси обвила руками нас обоих. На несколько мгновений я потерялся в биении их сердец, тонких ароматах их кожи и волос, мягкой нежности, которую источали даже самые крепкие объятия. Бог мой! И почему я решил, что это хорошая идея? 
Пришел черед слез и упреков, и новых объятий, и ласковых поцелуев. Прелестные локоны Джесси снова касались моей щеки, а Дэвид не сводил с меня безжалостного укоризненного взора честных и строгих глаз, хотя по лицу его струились кровавые слезы и ему приходилось утирать их безукоризненно чистым носовым платком.
– Ладно, пошли отсюда, – наконец произнес я и двинулся к двери. Дэвид и Джесси заторопились за мной.
Столпившиеся на улице вампиры-папарацци так и брызнули во все стороны, кроме одной лишь бестрепетной девицы с самой настоящей фотокамерой. Девица, приплясывая, пятилась перед нами. Вспышки камеры озаряли вечернюю улицу.
Нас уже ждал автомобиль. Во время короткой поездки до «Плаза Атене» мы трое молчали. Странное, чувственное, острое ощущение – находиться в такой близости от них, тесниться втроем на заднем сиденье, пробираясь вперед через дождь. За стеклом в потоках воды вспыхивали тусклые уличные огни, папарацци преследовали нас по пятам. От такой близости мне даже стало больно – но все равно хорошо. Я не хотел, чтобы они знали, что я чувствую. Не хотел, чтобы хоть кто-нибудь это знал. Даже сам знать не хотел. Притихнув, я отвернулся к окну, за которым катился мимо Париж, насыщенный бескрайней и вечно живой энергией великой столицы.
На полпути я пригрозил папарацци, что испепелю их, если они немедленно не оставят нас в покое. Они отстали.
Оклеенная роскошными обоями гостиная моего номера являла собой идеальное убежище. Святилище.
Вскоре мы уже уютно разместились под мягким электрическим светом. Обстановка представляла собой дерзкое, но уютное смешение современного стиля и стиля восемнадцатого века. Мне нравилось удобство этих массивных диванов и кресел, блеск витых лакированных ножек, золоченая медь, мягкое свечение деревянных шкатулок и столиков.
– Учтите, я не собираюсь извиняться за долгое затворничество, – сразу же заявил я на обычном моем грубоватом английском. – Сейчас я здесь, вот и довольно, а если захочу поведать вам, чем занимался все эти годы, то возьму и напишу очередную чертову книженцию.
Но как же я был рад вновь оказаться в их обществе! Даже в том, чтобы ругаться на них, а не просто думать о них, скучать и томиться, таилось утонченное наслаждение.
– Ну конечно, – чистосердечно согласился Дэвид, и глаза его вдруг по краям окрасились красным. – Просто я очень рад тебя видеть, только и всего. Весь мир счастлив узнать, что ты жив – и ты очень скоро в том убедишься.
Я собирался уже отбрить его каким-нибудь резким ответом, как вдруг осознал, что «весь мир» и в самом деле очень скоро все узнает: благодаря буйному молодняку, рассылающему во все стороны фотографии и видео. Должно быть, первый телепатический взрыв был подобен рухнувшему в море метеору.
– Не недооценивай свою славу, – процедил я сквозь зубы.
Ладно, мы скоро уберемся отсюда. Или же мне хватит духу пойти и насладиться Парижем, не обращая внимания на мелких поганцев. Но прохладный американский английский Джесси вернул меня обратно в гостиную:
– Лестат, сегодня нам как никогда важно держаться вместе.
Под рваной вуалью рыжих волос она напоминала монахиню.
– Почему бы это? – удивился я. – Разве мы способны изменить происходящее? Разве так было не всегда? Что изменилось? Все совсем как и прежде.
– Судя по всему, переменилось многое, – незлобиво отозвалась она. – Но я должна кое в чем признаться вам с Дэвидом, потому что не знаю, куда еще идти и что делать. Я так обрадовалась, узнав, что Дэвид ищет меня! Самой мне бы не хватило храбрости к вам обратиться – ни к одному, ни к другому. Дэвид, позволь мне рассказывать первой, пока решимость меня не покинула. А уже потом объяснишь, что сам хотел мне сказать. Я понимаю, речь о Таламаске. Но для меня теперь Таламаска – не самая большая наша проблема.
– Что же тогда, дорогая? – спросил Дэвид.
– Я разрываюсь, – сказала она, – ибо не имею разрешения обсуждать эту тему, но…
– Доверься мне. – Дэвид ободряюще взял ее за руку.
Она сидела на самом краешке кресла. Хрупкие плечи поникли. Волосы густыми волнами спадали на лицо.
– Как вам обоим известно, Маарет и Мекаре теперь скрываются ото всех. Все началось года четыре назад с разрушения нашего укрытия на Яве. Хайман все еще с нами, а я вольна приходить и уходить, как мне вздумается. Никто не запрещал мне идти к вам. Но что-то разладилось, что-то идет не так, совсем не так. Я боюсь. Мне страшно, что нашему миру придет конец… если срочно не предпринять что-нибудь.
Наш мир. Было совершенно ясно, что она имела в виду. Мекаре хранила в себе тот дух, что оживлял нас всех. Погибни она – погибнем мы все. Все кровопийцы по всему миру – включая и отщепенцев, что кружили сейчас в окрестностях отеля.
– Первые признаки появились еще давно, – нерешительно призналась Джесси, – но сперва я не обратила внимания. И лишь оглянувшись назад, начала понимать, что происходит. Вы оба знаете, что Великая Семья значит для Маарет. Лестат, тебя не было с нами, когда она рассказывала нам свою историю, но ты узнал обо всем позже и привел полный отчет в книге. Дэвид, тебе тоже все известно. Человеческие потомки моей тети на протяжении тысячелетий помогали ей жить и не падать духом. В каждом поколении она изобретала для себя новое воплощение, в котором заботилась о семье, вела генеалогические записи, распределяла гранты и фонды, поддерживала связь между разными ветвями семьи. Я выросла в этой семье – и задолго до того, как мне хотя бы пришло в голову, что у тети Маарет есть тайное окружение, я уже знала, что такое – быть его частью. Знала красоту и богатство нашего наследия. И даже тогда осознавала, сколь много это все для нее значит. Знала: эта священная цель поддерживает ее, не дает ей сойти с ума, даже когда все остальное повержено в прах.
И вот, незадолго дл того, как мы покинули штаб-квартиру на Яве, она добилась того, что Великое Семейство стало целиком и полностью независимо от нее. Она призналась мне, что на это потребовались годы. Семья огромна, отдельные ее ветви обитают почти во всех странах мира. Первые десять лет нового тысячелетия Маарет провела у юристов и банкиров. Она создавала архивы и библиотеки, чтобы семейство выжило и без ее помощи.
– Вполне понятное дело, – заметил Дэвид. – Устала, наверное. Хочет отдохнуть. Да и весь мир за последние тридцать лет неузнаваемо переменился, Джесси. Все эти компьютеры позволяют объединять и укреплять Великое Семейство новыми способами, неведомыми досель.
– Твоя правда, Дэвид, но не будем забывать, что Великое Семейство для нее значило. Мне не нравится видеть ее такой усталой. Не нравится слышать в ее голосе изнеможение. Я много раз спрашивала ее, продолжит ли она вести наблюдение, как прежде, пусть даже более не играет никакой роли официально.
– Ну разумеется, продолжит, – предположил Дэвид.
– Она сказала – нет, – ответила Джесси. – Сказала, ее время с Великим Семейством окончено. И напомнила, что именно ее вмешательство в мою жизнь, как она это назвала, ее общение со мной в роли милой тети Маарет и повлекло за собой мой переход в наш мир.
Чистая правда. У Маарет водилась привычка навещать многих своих потомков-смертных. Особенно же она привязалась к юной Джесси. А Джесси в юности провела слишком много времени в обществе вампиров, чтобы не понять: этих «людей» отделяет от остальные некая глубокая тайна. Так что Маарет была права.
– Мне это все не понравилось, – продолжила Джесси. – Мне стало страшно, но когда я пристала к Маарет, она сказала – так надо. Мы живем в эпоху Интернета, когда любой факт проверяется столь тщательно, что хранить былые тайны просто немыслимо.
– Сдается мне, она и в этом права, – промолвил Дэвид.
– Она сказала: информационная эпоха являет собой немыслимые трудности для любого народа или общества, основанного на тайне. Сказала – те, кто живет сегодня, еще не осознали весь масштаб кризиса.
– И она снова права, – вставил Дэвид.
Я не хотел признавать вслух, но тоже вынужден был согласиться. Великую международную римско-католическую церковь эпоха Интернета и гласности повергла на колени. И это лишь один из подобных институтов.
Постоянные передачи Бенджи, блоги и вебсайты. Бродячие вампиры-отщепенцы с их вечными айфонами и фотографиями. Мобильная спутниковая связь, неизмеримо превосходящая телепатию, если надо связаться с кем-нибудь в любой части света. Революционные новинки, которые раньше и вообразить было нельзя.
– Она сказала: прошли те времена, когда бессмертный мог опекать группку людей – как вот она опекала Великое Семейство. Сказала, не сделай она того, что сделала сейчас, никакие древние записи не выдержали бы современных методов расследований. Поймите, она сказала – никто и никогда не смог бы по-настоящему понять, кто она такая и что сделала ради Великого Семейства. Мы все должны понимать: смертные всегда будут считать, что это просто-напросто выдумки, художественная литература – даже если сами прочтут все в книгах Лестата. Но рано или поздно новые поколения семьи возьмутся за новые исследования, на новом, непредставимо-глубоком уровне. Если бы Маарет не скрылась и не замела следы, все потонуло бы в оставшихся без ответа вопросах. А в результате пострадало бы само Великое Семейство. Что ж, сказала она, я все уладила. Ей потребовалось шесть лет, но труд ее подошел к концу, и она может обрести покой.
– Покой, – почтительно повторил Дэвид.
– Да. В ней чувствовалась глубокая печаль, меланхолия.
– И в то же время она не проявляла интереса ни к чему другому, – вспомнил Дэвид.
– Именно, – подтвердила Джесси. – Ты совершенно прав. Она часами слушала передачи Бенджи из Нью-Йорка, его постоянные сетования, что мы – племя сирот, что кровопийцы лишены родительского попечения. Слушала и повторяла: да-да, он прав.
– Выходит, она на него не сердилась, – удивился я.
– Ничуть, – кивнула Джесси. – Но я вообще ни разу не видела, чтобы она на кого-нибудь сердилась. Я видела только как она грустит.
– А Мекаре? – спросил я. – Она-то как поживает с тех пор, как убили Акашу? Этот вопрос давно уже не дает мне покоя, хоть я и не очень хотел в том признаваться. Как поживает истинная Царица Проклятых?
Я прекрасно знал, что Мекаре с самого начала казалась все такой же, как прежде – необщительной, онемевшей не только телом, но и духом. Таинственным существом, любившим лишь одно-единственное создание на белом свете: свою сестру-близнеца, Маарет.
– Она никак не изменилась за эти годы? – спросил я.
Джесси ничего не ответила, лишь молча поглядела на меня. Лицо ее дрогнуло. Я уж думал – расплачется, но она сумела снова взять себя в руки и перевела взгляд на Дэвида.
Тот откинулся на спинку дивана и глубоко вздохнул.
– Мекаре никогда и никак не показывала, понимает ли, что с ней произошло, – ответил он. – Поначалу-то Маарет еще надеялась.
– Если в ней и жив еще разум, – промолвила Джесси, – никто не в силах до него достучаться. Не знаю, сколько времени потребовалось моей тете, чтобы с этим смириться.
Я не был удивлен – но пришел в ужас. Всякий раз, когда только жизнь сводила меня с Мекаре, я чувствовал себя крайне неуютно. Нелегко иметь дело с существом, что внешне напоминает человека, но более им не является. Как ни крути, а все вампиры на самом-то деле люди – и никогда не прекращали быть людьми. Они могут утверждать, что являются людьми лишь в большей или меньшей степени – но все равно все они люди, с людскими мыслями, желаниями, человеческой речью. Лицо же Мекаре было не выразительней звериной морды: столь же загадочное и непостижимое. Лицо существа, с виду наделенного разумом, но совсем иным, чем мы все.
– О, она понимает, когда сестра рядом, и умеет выказать любовь к ней, – сказал Дэвид, – но помимо этого я никогда не слышал, чтобы Мекаре высказывала хоть какую-то внятную и членораздельную мысль. Джесси тоже о таком не слыхивала. Насколько мне известно, и Маарет тоже.
– Но она остается кроткой и послушной? – уточнил я. – Она же всегда была очень и очень покорной, да? В этом тоже все по-прежнему?
Ответом мне стало молчание. Джесси беспокойно покосилась на Дэвида и снова повернулась ко мне, точно только сейчас расслышала мой вопрос.
– Так и в самом деле казалось. Поначалу. Маарет проводила многие ночи, даже недели с сестрой – разговаривала с ней, гуляла, обходила все их владения. Она пела ей, играла на музыкальных инструментах, усаживала сестру с собой перед телевизором, ставила для нее фильмы – яркие красочные фильмы, полные света и солнца. Не знаю, помнишь ли ты, как велики были наши владения в джунглях – все эти салоны и прочие комнаты! – какое обширное пространство было там выделено для уединенных прогулок. Они всегда были вместе. Маарет делала все, что только в ее силах, чтобы расшевелить Мекару.
Я помнил просторные тенистые переходы, за решетками ограждения которых бушевали джунгли. Орхидеи, громкоголосые дикие птицы из Южной Америки с длинными синими и золотыми перьями, лозы, роняющие розовые и желтые цветы. А на верхних ветвях, если память не изменяет мне, весело щебетали крохотные бразильские обезьянки. Маарет собрала там всех мелких разноцветных тропических зверьков и птиц, да и растения тоже. До чего же прекрасно было бродить по тропкам парка, обнаруживая потаенные живописные гроты, ручейки, даже небольшие водопады – в самом сердце лесов, но в то же время в полной безопасности.
– Однако я быстро поняла, – продолжила Джесси, – что Маарет разочарована, жестоко разочарована, хотя ни за что на свете не признается в том. Все эти бесконечные века поисков Мекаре, вера, что та все еще жива – и вот наконец Мекаре объявляется, чтобы исполнить проклятие, выступить против Акаши… а что потом?
– Представляю, – посочувствовал я, вспоминая бесстрастную маску лица Мекаре, совершенно пустые глаза – глаза французской куклы.
Джесси продолжила рассказ. Гладкий лоб ее перечеркнула морщинка, светло-рыжеватые брови лучились под светом лампы.
– Никто не говорил об этом. Ни упоминаний, ни заявлений, ни решений. Но долгие беседы прекратились. Ни чтения вслух, ни музыки, ни фильмов. Осталась лишь чисто физическая привязанность: совместные прогулки рука об руку – или же Маарет читала, а Мекаре недвижно сидела рядышком на скамье.
И конечно же, подумал я, неизбежные жуткие мысли, что вот это вот неподвижное, бездумное создание хранит в себе Священный Источник. Но так ли это и плохо? Так ли плохо хранителю Источника утратить все мысли, мечты, замыслы и честолюбивые стремления?
Восстав со своего трона, Акаша превратилась в чудовище. «Я стану Царицей Небесной», – заявила она мне, убивая смертных и призывая меня следовать ее примеру. А я, консорт, к вечному своему стыду, так легко повиновался ее приказам. Какой же ценой заплатил я за могучую Кровь и наставления, дарованные мне ею! Неудивительно, что нынче я предпочитаю отшельничество. Подчас, оглядываясь на бесчисленные приключения минувших лет, я испытываю лишь стыд.
Маарет недаром назвала свою сестру Царицей Проклятых.
Я поднялся и подошел к окну. Там мне пришлось остановиться. Слишком уж много голосов звучало вокруг в ночи. В далеком Нью-Йорке Бенджи уже начал передачу и сообщил о появлении в Париже Лестата, Дэвида Тальбота и Джесси Ривс. Многократно усиленный голос Бенджи лился из бесчисленных приемников, предостерегая молодняк: «Дети Ночи! Не приближайтесь к ним! Ради собственной же вашей безопасности – оставьте их в покое. Они услышат мой голос. Услышат, как я молю их поговорить с нами. Дайте им время. Ради собственной же безопасности – оставьте их в покое!»
Я вернулся на кушетку. Дэвид и Джесси терпеливо ждали. Уж конечно, сверхъестественной остротой слуха оба они не уступали мне.
– И потом настало время, когда к ней пришел Мариус, – промолвила Джесси, пылко поглядев на меня.
Я кивком попросил ее продолжать.
– Сам знаешь, как оно бывает. Мариус явился к Маарет, чтобы она дозволила ему покончить с Сантино, вампиром, что за много веков причинил ему столько вреда. Тем самым, что натравил на него в Венеции Детей Сатаны.
Дэвид кивнул. Я тоже кивнул и пожал плечами.
– А ей ненавистны были просьбы выступить в роли судьи. Ненавистно было, что Мариус требует от нее вершить суд и даровать ему позволение на то, что он задумал. Она не разрешила Мариусу расправиться с Сантино – не потому, что считала, что не стоит этого делать, а потому, что не хотела брать на себя роль судьи. Не хотела убийства под своим кровом.
– Это было совершенно очевидно, – вставил Дэвид.
Мариус изложил эту историю в своих воспоминаниях. Или это сделал кто-то еще. Я вполне допускал, что воспоминания Мариуса были отредактированы Дэвидом. Скорее всего. На том суде – или же трибунале – когда Мариус предстал перед Маарет со своей просьбой, стремясь отомстить Сантино, но обещая отказаться от мести, если Маарет не даст своего благословения, присутствовали Арман с Пандорой. И ведь кто-то же привел туда Сантино – только вот кто? Сама Маарет?
Не кто иной, как Мариус, заявил, что у нас должен быть правитель. Не кто иной, как Мариус, поднял вопрос власти и авторитетов. Да и чего еще могли мы ждать от вампира, причастившегося Крови в эпоху Великой Римской империи? Мариус всегда оставался рассудочным римлянином, всегда верил в закон, право и порядок.
Не он в конечном итоге уничтожил Сантино, а другой кровопийца: давний отпрыск Маарет, древний скандинав Торн, рыжеволосый романтик, только восставший из благословенного уединения в земле. И сделал он это по собственным своим причинам. В ходе жуткой и яростной схватки Торн испепелил Сантино прямо на глазах у Маарет. Она пришла в ярость, больше похожую не на гнев царицы, а на истерику оскорбленной хозяйки дома. Однако вслед за проявленным неповиновением Торн предложил Маарет драгоценнейший дар: свои бессмертные глаза.
Всю свою долгую жизнь вампира Маарет была слепа: Акаша лишила ее зрения еще до того, как она причастилась Крови. Поэтому Маарет пользовалась глазами своих жертв, смертных – но их хватало ненадолго. Торн же дал ей глаза вампира. Он попросил немую Мекаре вырвать у него глаза и отдать их ее сестре. Мекаре выполнила его просьбу. Насколько известно, с тех пор Торн томился пленником в поместье близнецов – слепой, страдающий, но, быть может, достигший гармонии с собой.
Прочитав этот рассказ в воспоминаниях Мариуса, я снова вспомнил обещание Фарида сделать для Маарет искусственные глаза – вечные и сверхъестественно острые. Выдался ли ему такой шанс?
– После того случая, после того злосчастного суда внутри Маарет что-то сломалось, – вздохнула Джесси. – Понимаешь, не из-за бунта Торна. Она любила Торна и простила его. Не стала прогонять, оставила с нами. Но сам факт, что Мариус предстал пред ней и заявил, что она должна олицетворять наш закон, что кто-то должен являть собой высшую власть – вот что ее подкосило. После этого стало слишком очевидно, что она – не верховная правительница бессмертных.
Мне никогда ничего подобного в голову не приходило. Я всегда считал, что существо столь древнее и могучее просто-напросто идет своим путем, превышающим наше разумение, лежащим за пределом наших споров и разногласий.
– Думаю, после этого она и стала разрывать связи с Великим Семейством. После этого я заметила, как она все дальше ускользает в безмолвие.
– Но она ведь время от времени призывала к себе юных вампиров, разве нет? – спросил я. – И Дэвид, ты по-прежнему приходил и уходил…
– Да, она продолжала приглашать других в архивы, – согласился тот. – Особенно же жаловала меня. Но, кажется, в те годы я тоже испытывал разочарование. Подчас мне становились невыносимы архивы и их тайные знания, что не суждено увидеть наружному миру. Она знала, что я испытываю. Знала, что от чтения о забытых городах и утраченных империях я все меньше чувствую себя человеком, теряю смысл, цель и жизненную энергию. Она все это видела. Знала.
– Но она сама как-то раз сказала мне, что мы все переживаем разные жизненные циклы, – запротестовал я. – Вот например, у меня сейчас цикл препаршивый. Вот почему мне так хотелось с ней побеседовать. Я-то думал, она – великий эксперт по части циклов отчаяния и уверенности в себе. Думал, как-то иначе-то. Думал, она самая сильная из нас всех.
– И она, в конечном итоге, не лишена слабостей, – сказал Дэвис, – точно так же, как ты или я. Весьма вероятно, ее дар выживать зависит от ее ограничений. Разве это не в природе вещей?
– Мне-то какого дьявола знать! – огрызнулся я, но он лишь улыбнулся в ответ, точно, как и всегда, понимал причины моего дурного нрава. Пропустив мой выпад мимо ушей, он повернулся к Джесси.
– Да, она приводила молодежь в свое убежище, – вернулась та к прежней теме, – но лишь немногих. А потом, четыре года назад, случилось непредвиденное.
Она глубоко вздохнула и откинулась назад, упершись подошвой туфельки в кофейный столик. Такая маленькая и изящная туфелька из коричневой кожи.
Дэвид ждал. Из мира за пределами нашей гостиной до меня вновь донесся голос Бенджи, ведущего передачу из Нью-Йорка: «Говорю вам – если не хотите катастрофы, оставьте их. Слушайте меня. Пусть мой голос взывает к ним, умоляет прийти к нам, поговорить с нами – но не приближайтесь к ним. Вы знаете, каково их могущество. Знаете, на что они способны».
Я мысленно отключился от голосов вокруг.
– Ну ладно, – наконец произнесла Джесси с таким видом, точно выиграла жестокую внутреннюю борьбу. Она снова выпрямилась, грациозно скрестила ноги и закинула левую руку за спинку кресла. – Как я уже сказала, это случилось четыре года назад. Маарет посетил очень странный вампир – пожалуй, я не встречала никого страннее его и даже не слышала о таких. Его появление застало ее врасплох. Его звали Фарид Бансали и, хотите – верьте, хотите – нет, он врач и ученый. Именно этого-то Маарет всегда и боялась – вампира-ученого, вампира, способного использовать знания, которые она считает волшебными, для обретения власти над миром.
Я собирался уже возразить, что я-то знаю Фарида, отлично знаю, хоть и встречался с ним всего один раз, но тут осознал: она уже и сама это поняла, поняла из моих мыслей, и Дэвид тоже просигналил ей, что знает его. Отлично. Значит, историю Фарида и Сета можно опустить.
– Но Фарид Бансали никогда не попытается использовать силу во вред или вопреки разуму, – заметил Дэвид. – Я встречался с ним, сидел в его обществе, беседовал и с ним, и с Сетом, его учителем.
(Похоже, слово «учитель» стало обозначать ровно то же, что старое слово «создатель». Меня это устраивало.)
– Ну да, и она очень скоро тоже это поняла. Он сказал ей, что ему не составит труда вернуть Торну его глаза, а для нее сделать вампирские, которые будут служить ей целую вечность. Сказал, мол, может пересадить ей эти глаза с хирургической аккуратностью, и ей никогда не понадобится новых. Он объяснял, что знает, как пересилить текущую в нас Кровь и прекратить ее вечную борьбу с переменами на время, достаточное, чтобы все нервы и биологические нити по-настоящему вплелись и вросли в новую ткань. – Джесси вздохнула. – Я толком ничего не поняла. Подозреваю, Маарет тоже. Но он был блестящ, поистине блестящ. По его словам, он давно уже стал настоящим врачом для нашего народа. Он рассказывал, как недавно приживил полностью функционирующую вампирскую ногу древнему кровопийце по имени Флавий, который утратил конечность еще до того, как причастился Крови.
– Ну конечно же, Флавий! – встрепенулся Дэвид. – Афинянин, раб Пандоры. Но это же великолепно!
Я тоже знал эту историю. Я улыбнулся. Безусловно, Фарид способен на все это. Но на что еще?
Джесси продолжила:
– Словом, Маарет приняла его предложение. Правда, ей не понравилась мысль, что для этого придется ослепить кого-то из молодых вампиров. Но Фарид сумел обойти эту этическую проблему. Он предложил ей выбрать жертву из числа смертных – человека, которого бы она сочла пригодным для трапезы. И тогда он, Фарид, возьмет жертву и под наркозом перельет ему (или ей) в жилы вампирской крови. А после удаления глаз разделается с жертвой сам. Маарет может присутствовать на всех стадиях операции, каких пожелает. Он еще раз подчеркнул, что для пересадки глаз потребуется его мастерство хирурга, а кроме того – еще несколько переливаний вампирской крови для закрепления результата. Зато она получит глаза навсегда. Ей только и надо, что, как он уже говорил, выбрать подходящую жертву с глазами нужного цвета.
От этого выражения – «с глазами нужного цвета» – по спине у меня пробежал холодок. В голове замелькали какие-то жуткие образы, страшные воспоминания, но я не хотел видеть, какие именно. Стряхнув наваждение, я снова обратил все внимание на Джесси.
– Она согласилась, – сказала Джесси. – Но согласилась и не только на это. Он жаждал пригласить ее и Мекаре к себе в лабораторию в Америке. У него там какой-то институт: надо полагать, мечта безумного ученого. Кажется, тогда это место располагалось в Нью-Йорке. Они перепробовали множество мест. Но Маарет не хотела рисковать и везти Мекаре туда. Вместо этого она потратила умопомрачительную сумму на то, чтобы перевезти к нам все оборудование и весь персонал Фарида. Организовала доставку самолетами в Джакарту, а оттуда грузовиками к нам в поместье. Привезли электриков, купили и установили новые генераторы. Когда все доделали, у Фарида было все, что только могло потребоваться, чтобы исследовать Мекаре всеми известными современной науке методами.
Она снова умолкла.
– Ты говоришь про магнитный резонанс, – подсказал я, – сканирование, МРТ, все такое.
– Да-да, именно.
– И как я сам не догадался! Все эти годы я боялся за Фарида, боялся, что она разделается с ним, испепелит его со всем его персоналом, сотрет с лица земли.
– Ну и как бы ей это удалось, когда Фарида защищает Сет? – вмешался Дэвид. – Уж верно, повстречав Фарида, ты и с Сетом познакомился.
– Все равно она могла бы сильно им повредить, – возразил я. – Сжечь их обоих. Но ты говоришь, – я перевел взгляд на Джесси, – теперь они друзья?
– Союзники, – поправила та.
– И Мекаре дала себя обследовать?
– Целиком и полностью. Кротко, как ягненок. На моей памяти Мекаре никогда никому и ни в чем не препятствовала. Никому и ни в чем. Так что они провели обследования. С ними было много врачей из молодняка, а вместе с Фаридом всегда работал сам Сет. Встреча с ним напугала меня. Да и Хаймана тоже. Хайман знал его, еще когда Сет был ребенком – наследным принцем Кемета. Причастившись Крови, Акаша вскоре отослала мальчика от себя. Хайман и не подозревал, что тот тоже стал кровопийцей. Он боялся его, боялся, что древние узы крови между сыном и матерью могут оказаться сильнее нашей Крови. Хаймана совершенно не интересовали никакие новшества, никакие ученые, что проводили рентгены, брали образцы тканей, а потом до самого утра просиживали с Маарет, обсуждая свойства наших организмов и характеристики силы, которая делает нас тем, что мы есть.
– Я давно прекратил попытки овладеть языком науки, – признался я. – Никогда не думал, что он мне потребуется. А теперь вот жалею, меня там не было. Хотя я бы все равно ничего не понял.
И все же я слегка кривил душой. Я покинул Фарида и Сета по собственному желанию много лет назад, хотя они рады были бы, останься я с ними навсегда. Я бежал от их целеустремленности и решительности, от тех истин, что они могли открыть.
– И каков, во имя дьявола, был результат? – резко спросил я, не в силах более сдерживаться. – Что, черт возьми, они обнаружили?
– Сказали, Мекаре начисто лишилась интеллекта, – ответила Джесси. – Сказали, мозг у нее в голове атрофировался. Сказали, признаков мозговой деятельности у нее не больше, чем у человека в коме, живущего только за счет стволовой части мозга. По всей видимости, она была погребена так долго – скорее всего, в какой-нибудь пещере, хотя точно никто не знает, что это затронуло у нее даже зрение. Со временем самая могущественная вампирская кровь в атрофированных частях мозга у нее затвердела. Я этого постичь не в состоянии. Конечно, им потребовалось три ночи, чтобы все это высказать со множеством оговорок, уточнений и разъяснений, но суть такова.
– А как насчет остального? – спросил я.
– Чего именно? – поинтересовалась Джесси.
Я посмотрел на нее, потом на Дэвида. Оба взирали на меня с превеликим изумлением. Я поразился.
– Насчет Священного Источника?
Джесси ничего не ответила, зато вмешался Дэвид:
– Ты спрашиваешь, способны ли были все эти бесчисленные диагностические инструменты обнаружить Священный Источник?
– Ну конечно! Тоже мне вопрос! Фарид заполучил в свое распоряжение саму Мать. Не думаете же вы, будто он искал в ней какого-нибудь паразита с собственной мозговой активностью?
Они смотрели на меня, точно я свихнулся.
– Фарид говорил мне, – не унимался я, – что то создание, Амель, точно такое же существо, как и мы: то есть состоит из клеток, имеет определенные границы – и его можно познать научными методами. Фарид мне очень понятно объяснял. Я просто не мог тогда понять все его умопостроения, но он яснее ясного дал понять, что одержим желанием выяснить физические свойства Священного Источника.
Ох, и почему я так плохо слушал? Почему представлял себе будущее Фарида так пессимистично? Почему выступал в роли мрачного пророка Апокалипсиса?
– Ну, если они что-нибудь и нашли, то я об этом не слышала, – покачала головой Джесси и после короткого раздумья прибавила: – А как насчет тебя?
– Что насчет меня?
– Когда ты пил кровь Акаши. Когда держал ее в объятиях. Слышал ли ты что-нибудь, замечал ли? Ты же находился в непосредственном контакте со Священным Источником.
Я покачал головой.
– Нет, ничего такого не замечал. Она многое мне показывала: образы и видения – но все они всегда исходили от нее, всегда от нее. Во всяком случае, насколько мне известно.
Однако, должен признать, это был интересный вопрос.
– Я же не Фарид, – пробормотал я. – Признаюсь, у самого меня о Священной Сердцевине имеются лишь весьма смутные идеи, да и те лишь религиозного характера.
Я мысленно возвращался к тому, как Маарет рассказывала мне о происхождении вампиров. Амель вошел в Великую Мать, и самого Амеля не стало. Во всяком случае, так рассказали Маарет духи. То, что когда-то было Амелем, невидимое, но огромное, ныне текло по венам огромного числа вампиров – большего, чем когда-либо в истории. Так посаженный в землю корешок дает жизнь мириадам растений, сам теряя при этом былую форму, границы, саму суть корня.
Даже спустя столько лет мне все еще не хотелось говорить о былой близости с Акашей – о тех временах, когда я был возлюбленным Царицы и пил ее кровь, густую, липкую и могущественную. Я не любил вспоминать ее темные глаза, напитанную светом белую кожу, лукавую улыбку. Подумать только – это божественное лицо, эта воплощенная невинность у той, что хотела завоевать все человечество и мечтала стать царицей небесной!
– А Мекаре? Ты никогда не пила ее кровь? – спросил я.
Джесси снова устремила на меня долгий взгляд, точно вопрос мой был просто неприличен, а потом покачала головой:
– Не думаю, что кто-либо когда-нибудь приближался к Мекаре ради крови. Никогда не видела, чтобы Маарет пила ее кровь – или предлагала ей свою. Не думаю, что они это когда-нибудь делают или делали с того самого первого раза.
– Есть у меня глубокое подозрение, что, попробуй кто испить ее крови, – заметил Дэвид, – она сочла бы это нападением и уничтожила бы обидчика, причем, скорее всего, как-нибудь грубо, например кулаком.
Кулаком. Кулаком, которому шесть тысяч лет. Есть о чем призадуматься. Бессмертная шести тысяч лет от роду способна кулаком разнести этот самый отель, где мы сидим, если у нее вдруг появится желание – и время.
Акашу Мекаре уничтожила очень грубо и незатейливо, уж это точно: взяла и швырнула спиной на застекленное окно, да с такой силой, что разбила стекло. Я снова мысленно видел случившееся, видел, как огромный зазубренный пласт стекла падает, точно лезвие гильотины, и отсекает Акаше голову. Но я видел не все. Должно быть, всего не видел никто, кроме Маарет. Как именно Акаше размозжило череп? О, какая загадка: сочетание уязвимости и непреодолимой силы.
– Не слышал, чтобы Мекаре хоть как-то осознавала свое могущество, – сказал Дэвид, – осознавала, что наделена Облачным, Мысленным или Огненным Даром. Судя по вашим рассказам, она налетела на Акашу как равная на равную, не более того.
– Хвала богам, – промолвила Джесси.
Восстав, чтобы убить Царицу, Мекаре двинулась пешком через пустыни и джунгли, горы и долины. Ночь за ночью шагала она вперед, пока не достигла поместья в Сономе, где мы все собрались. Что за голоса вели ее, что за образы? Мы никогда не узнаем. Как не знаем и из какой пещеры или могилы она явилась. Лишь теперь я полностью осознал то, что поведала нам Джесси. Мы никогда не получим ответов на вопросы о Мекаре. Никто и никогда не напишет ее биографии. Ничей голос никогда не заговорит за нее. Мекаре никогда не сядет за компьютер и не напечатает нам свои мысли.
– Она даже не знает, что она – Царица Проклятых, верно? – спросил я.
Джесси с Дэвидом дружно уставились на меня.
– А Фарид не предлагал сделать для нее новый язык? – не унимался я.
Вопрос мой снова поверг их обоих в потрясение. Да, нам всем было неимоверно трудно до конца осознать, на что способен Фарид, что несут с собой его знания. Трудно было в полной мере осознать всю мощь и тайну Мекары. Что ж, не для того ли мы тут и собрались, чтобы все обсудить? Вопрос о языке казался мне совершенно очевидным. У Мекары его нет. У нее вырвали язык еще до того, как она причастилась Крови. Виновата в том была Акаша. Она ослепила одну сестру и вырвала язык у второй.
– Кажется, предлагал, – сказала Джесси. – Но у нас не было никакой возможности донести его предложение до Мекаре, заручиться ее сотрудничеством. Это лишь мои предположения. Я не уверена толком. Ты же знаешь, древние глухи к мыслям друг друга. Но и я, как обычно, не слышала ничего от Мекаре. Я уже смирилась с тем, что она лишена разума. Она послушно подчинялась всем исследованиям, разрешала брать у себя анализы, тут никаких проблем не возникало. Но когда Фарид пытался осмотреть ее рот, она смотрела на него, как на дождь за окном.
Могу представить, как это страшно – даже для бестрепетного Фарида.
– А ему удалось дать ей наркоз?
Дэвид чуть не подпрыгнул.
– Ну знаешь, ты и впрямь переходишь всякие границы, – шокированно пробормотал он.
– Почему? Потому, что спрашиваю напрямик, без поэтических иносказаний?
– Только на очень короткое время и всего несколько раз, – ответила Джесси. – Мекаре надоели все эти иголки. Она смотрела на Фарида, точно ожившая статуя. После трех первых раз он уже и не пытался.
– Но кровь он у нее взял, – уточнил я.
– Еще до того, как она толком поняла, что происходит, – пояснила Джесси, – ну и, конечно, Маарет помогала ему: успокаивала сестру, гладила по голове, целовала, просила разрешения на древнем наречии. Но Мекаре это все не понравилось. Она смотрела на пробирки с таким видом, точно это какие-то мерзкие кровососущие насекомые. Фариду удалось взять соскоб с ее кожи и образец волос. Не знаю, что еще. Хотел-то он все, что только можно. У нас попросил все. Слюну, биопсии различных органов – в смысле, образцы тканей, которые он мог взять при помощи иголок – костный мозг, печень, поджелудочная железа, все, что только мог достать. Я дала ему это все. Маарет тоже.
– Он ей понравился, вызвал ее уважение, – сказал я.
– Да, она любит его, – торопливо поправила Джесси, подчеркивая настоящее время, – и очень уважает. Он сделал для нее вампирские глаза, а Торну вернул его старые – те, что Торн дал Маарет. Да-да, Фарид справился со всем этим, а, уезжая, взял Торна под крылышко, увез его с собой. Торн много лет чах в поместье Маарет, но за это время он мало-помалу окреп. Он хочет снова отыскать Мариуса и Дэниела Моллоя. Вот Фарид и забрал Торна с собой. Но Маарет полюбила Фарида, да и Сета тоже. Мы все полюбили Сета.
Она говорила сбивчиво, повторяясь, снова и снова переживая прошедшие дни.
– Сет был там, в древнем Кемете, много лет назад, в ту ночь, когда Акаша приговорила Мекаре и Маарет к смерти. – Видно было, что Джесси ярко представляет себе эту картину. Я тоже представлял ее очень ярко. – Еще мальчиком он видел, как ослепили Маарет и вырвали язык у Мекаре. Но Сет с Маарет беседовали меж собой так, словно эта древняя история не имеет над ними власти. Даже не вспоминали ее. Они очень во многом пришли к согласию.
– Например? – поинтересовался я.
– Ну хоть попытайся проявить вежливость, хоть попытайся! – прошипел Дэвид.
Джесси, однако, ответила без промедления:
– Они сошлись на том, что, какие бы открытия ни делали они касательно собственной нашей природы, но никогда не должны вмешиваться в дела смертных. Каких бы высот ни достигли они в мире вампиров, но миру смертных предлагать эти достижения нельзя. Маарет сказала – возможно, настанут времена, когда наука вампиров станет главной их защитой от преследований, но эти времена покамест еще в далеком будущем, а быть может, не настанут и никогда. Мы должны уважать мир смертных. В этом Фарид и Маарет были полностью друг с другом согласны. Фарид сказал, его честолюбие более не распространяется на царство людей, его народ – это мы. Он так и назвал нас – своим народом!
– Бенджи это понравилось бы, – улыбнулся я. Но у меня словно камень с плеч упал. И словами не передать, какое же облегчение!
– Да, – печально согласилась Джесси. – Бенджи это понравилось бы. Фарид имел обыкновение называть нас «одним народом», и «народом Крови», и «народом во Крови».
– Наш народ, наше племя, – процитировал я Бенджи.
– Милая моя, так что же случилось? Почему вы все покинули старое поместье? – спросил Дэвид.
– Все вышло примерно так. Сет рассказал Маарет о других древних вампирах. Не сомневаюсь, уж вас-то этим не удивить. Он сказал ей – по всему миру бродят древние, сумевшие пережить жуткие времена Акаши и той бойни, что она устроила. Те, кто видел произошедшее, но не страшился его. А потом рассказал о других древних – о тех, кто, подобно ему, восстал из земли. Сет же провел под землей тысячи лет, пока не услышал твою музыку, Лестат, и не услышал, как на твой голос откликнулся голос его матери. Сет сказал, Маарет и не представляет, как музыка Лестата и появление Матери изменило весь вампирский мир. Она и не подозревала, что в результате этих событий не только пробудились древние вампиры, но и все остальные полностью осознали свою суть.
– Mon Dieu , тоже мне, полное осознание своей сути! – фыркнул я. – Так теперь выходит, я вообще во всем виноват?
– Ничего, это далеко не самое главное. – Дэвид ободряюще взял меня за руку. – Кто виноват, а кто нет – совершенно не важно. Хоть на пять минут перестань разыгрывать из себя Принца-паршивца, давай послушаем Джесси.
– Да, профессор, – смиренно отозвался я. – По-моему, я всегда всех слушаю. Разве нет?
– Слушаешь, да мало. – Он вздохнул и перевел взгляд на Джесси.
– Ну так вот. Маарет захотела отыскать одного из этих древних – не из тех, кто недавно восстал – а того, кого Сет считал особенно мудрым. Этот вампир теперь живет в Швейцарии на берегу Женевского озера и оставил заметный след в мире людей. Со времен античности он поддерживал что-то вроде большой вампирской семьи. Собственно говоря, вампир Флавий – его доверенный друг и последователь.
– А как он звался среди нас? – спросил я.
– Этого Маарет мне никогда не говорила. Но я знаю, что он неизмеримо богат и богатство его связано с фармацевтическими корпорациями и вложениями. Помню, Сет как-то упоминал об этом. И вот Маарет отправилась в Швейцарию, чтобы найти его. Она мне часто звонила оттуда.
– По телефону?
– Она никогда не чуралась телефонов, компьютеров, мобильников, всего такого. Помнишь, она же была моей человеческой тетушкой Маарет задолго до того, как я узнала ее тайну. Она много веков опекала и наставляла Великое Семейство – и всегда прекрасно умела приспосабливаться к современности.
Я кивнул.
– Как я поняла, она полюбила этого древнего из Женевы. Восхищалась тем, какую жизнь он создал для себя самого и своих подопечных. Она не открылась ему, лишь наблюдала за ним издали – через разумы тех, кого он любил. Однако она и сама его полюбила. Звоня мне, она, по очевидным причинам, не называла ни имени его, ни точного адреса, но рассказывала с неизменным восторгом. Этот вампир был инициирован самой Акашей – чтобы сражаться с бунтовщиками вроде Маарет, Мекаре и Хаймана. Они, мятежники, звались Первым Поколением, а этот вампир был капитаном Царской Крови. Но Маарет сказала – древние распри более не имеют для нее никакого значения. Во время наших телефонных бесед она не раз повторяла мне, как многому ее научило наблюдение за этим созданием, как заразителен его энтузиазм к жизни. Я считала, это идет ей на пользу.
Я видел, что Дэвид раньше и не слыхал об этом – и теперь завороженно внимал ее словам.
– И это лишь один из многих бессмертных, о которых мы знать не знали и ведать не ведали? – тихонько спросил он.
Джесси кивнула.
– А еще она сказала, этот женевский вампир трагически влюблен в Лестата. – Она посмотрела на меня. – Безумно любит твою музыку, твои книги, твои размышления – и трагически убежден, что, доведись вам встретиться и побеседовать обо всех идеях, теснящихся у него в голове, он обрел бы в тебе родную душу. По всей видимости, свою вампирскую семью он тоже очень любит, но они устали от его неуемной жажды жизни, от его бесконечных раздумий о судьбе нашего племени и переменах, что мы претерпеваем. Ему кажется, ты поймешь его. Маарет не говорила мне, согласна она с ним или нет. Она хотела познакомиться с ним. Всерьез об этом раздумывала. И у меня сложилось впечатление, что она и тебя хотела взять с собой. Но все же она покинула Женеву, так и не приблизившись к нему. Все ее планы и чаяния – они тоже очень скоро переменились.
– Что же случилось? Почему она не открылась ему? – настойчиво спросил я. У меня никогда не возникало сомнений, что Маарет способна в любой момент отыскать меня. Да и тот могучий вампир из Женевы, скорее всего, тоже. Ну в смысле, не так уж трудно меня и найти.
– О, еще как трудно, – ответила Джесси на мою невысказанную мысль. – Ты очень ловко прячешься.
– Ну так что!
– Давайте вернемся к рассказу, – попросил Дэвид.
– Все из-за того, что случилось в поместье за время ее отсутствия, – пояснила Джесси. – Я оставалась там с Хайманом, Мекаре и несколькими молодыми кровопийцами, изучавшими архивы. Не знаю точно, кто это был. Маарет привела их незадолго до своей поездки. Мне известно лишь, что она лично одобрила каждого из них и дала им допуск к древним записям. Ну а мы с Хайманом на двоих, так сказать, поддерживали огонь в очаге. И вот как-то раз я отправилась на пару ночей поохотиться в Джакарте, а Хайман остался один.
Вернувшись, я обнаружила, что половина поместья выгорела в пламени пожара, часть молодых вампиров – а быть может, и все – испепелены, а Хайман в полном шоке. Маарет тоже вернулась – инстинкт подсказал ей, что она нужна здесь. Разрушения были ужасны. Начисто сгорели многие крытые дворики, некоторые библиотеки. Древние свитки, таблички – все пропало. Но ужаснее всего были останки тех, кто сгорел заживо.
– И кто именно? – перебил я.
– Честно, даже не знаю. Маарет не называла мне имен.
– Но разве сама ты не встречалась с этими юными вампирами? Уж верно, ты запомнила хоть кого-то из них!
– Прости, Лестат, – покачала головой Джесси, – я не запоминаю их, не знаю ни в лицо, ни по имени. Все они были молоды, очень молоды. Там всегда крутилась какая-нибудь молодежь. Одни уходили, другие приходили. Маарет приводила их туда. Я не знаю, кто погиб. Просто не знаю.
Дэвид сидел в полном потрясении. Конечно, он, как и я, уже видел развалины. Но слышать, как это все произошло – совсем другое дело.
– А что рассказал Хайман? – спросил он.
– То-то и оно. Он не помнил, что произошло. Не мог вспомнить, где он был, что делал, что видел за время моего отсутствия. Он жаловался на помутнение в голове и даже физическую боль, самую настоящую боль. Хуже того, он то и дело терял сознание, прямо у нас на глазах. Бредил, бормотал, говорил то на древнем наречии, а подчас на других, неведомых мне, языках. Нес всякую чушь. А иногда словно бы разговаривал с кем-то у себя в голове.
Я мысленно сделал себе заметку – и закрыл свой разум от всех остальных, точно склеп.
– Он явно страдал, – продолжила Джесси. – Спрашивал Маарет, как унять боль. Умолял ее облегчить его страдания, словно они снова оказались в Древнем Египте, и она была знахаркой. Говорил, словно бы у него что-то засело в голове, и от этого очень больно. Просил вытащить эту штуковину. Спрашивал, способен ли вампирский доктор, Фарид, вскрыть ему череп и извлечь чужеродное тело. Постоянно переходил на древние наречия. На меня обрушился каскад самых невероятных и ярких образов. У меня сложилось впечатление, будто ему казалось, он перенесся в те времена. Он был болен и не в себе.
– А Мекаре?
– Почти такая же, как всегда. Но не совсем.
Джесси умолкла.
– Что ты имеешь в виду? – не утерпел я.
Она стерла возникшие у нее в голове образы так быстро, что я не успел их уловить. Стала подыскивать слова.
– Ну, Мекаре всегда держалась очень степенно, величаво. Но когда я только примчалась в поместье и только-только успела увидеть обгоревшие балки и рухнувшие кровли, как вдруг в одном из переходов наткнулась на Мекаре, и она была совсем другой – оживленной, бодрствующей. Я даже сперва не узнала ее. – Джесси снова умолкла и отвернулась, но потом снова посмотрела на нас. – Не знаю, как объяснить. Она стояла, свесив руки по бокам и прислонившись к стене. И смотрела на меня.
В голове у нее снова вспыхнул яркий образ. Я видел его. И Дэвид, конечно, тоже.
– Я понимаю, со стороны кажется – сущий пустяк. – Джесси говорила тихо-тихо, едва слышно, словно бормотала себе под нос. – Но говорю вам: никогда прежде я не видела, чтобы она так на меня глядела – как будто вдруг узнала меня, как будто в ней вдруг пробудился разум. Мне почудилось – я встретила незнакомку.
Да, я понимал, о чем это она. И Дэвид тоже. Но все это было так зыбко, так неопределенно.
– Честно, я ее даже испугалась. Очень испугалась. Других вампиров я, по самоочевидным причинам, ни капли не боюсь. А вот ее в тот момент испугалась. На лице у нее было такое не свойственное ей выражение. А ведь она просто смотрела на меня. Я словно окаменела. Думала – а ведь у этого создания вполне бы хватило могущества на все это вот: на то, чтобы устроить пожар, испепелить молодняк. Она и меня может испепелить. Но и Хайман, конечно, тоже мог бы все это сделать, и я не знала еще, что он ничего не помнит. Тут прибежала Маарет, обняла сестру – и Мекаре словно бы стала сама собой. Взгляд у нее расплылся, сделался безмятежным, почти незрячим. Она выпрямилась и сразу стала мягче, приобрела обычную плавность и грацию – и пошла прочь типичной своей походкой: платье колышется, голова чуть склонена. Она обернулась на меня, и глаза ее были пусты. Совершенно пусты. Но все равно это были ее глаза, если понимаете, что я имею в виду.
Я ничего не сказал. Перед мысленным взором у меня пылал переданный Джесси образ. По спине вдруг пробежал холодок.
Дэвид молчал. Я тоже.
– Маарет демонтировала все в поместье, и мы уехали, – сказала Джесси. – С тех пор она никогда не оставляет Мекаре одну, даже ненадолго. И не приглашает молодых вампиров. Никого к нам вообще не приглашает. Собственно, она сказала мне, что мы должны затвориться от мира. И, насколько мне известно, с женевским древним вампиром она так и не познакомилась, хотя тут я не совсем уверена.
Обосновавшись в новом убежище, она завела там куда больше всевозможных технических новинок и приборов, чем прежде, и стала для всего на свете использовать компьютер. Сперва я подумала, она просто перешла на новый уровень соответствия эпохе. Но теперь уже не так уверена. Может, она просто больше не хочет никуда выходить. Предпочитает общаться с миром через компьютер. Не знаю. Я ведь не могу телепатически читать мысли своей создательницы. А Маарет не способна читать Мекаре и Хаймана. Первое Поколение не умеет читать в разумах друг у друга. Слишком уж они близки. Она мне сказала, мол, того женевского вампира читать тоже не может. Будь то Первое Поколение или Царская Кровь, а самые древние все равно не в состоянии проникать в мысли друг друга. Полагаю, в техническом смысле, Сет – тоже из Царской Крови. Царская Кровь – истинные наследники вампирской религии Акаши. Вампиры Первого Поколения так и остаются мятежниками. На протяжении многих веков они передавали кровь своим избранникам без каких бы то ни было правил и ритуалов. Если проследить генеалогии большинства современных вампиров, подозреваю, все они сводятся к Первому Поколению.
– Скорее всего, – согласился я.
– А что сталось с Хайманом? – спросил Дэвид. – Он-то как?
– Очень не важно, – вздохнула Джесси. – С того самого дня. Иногда он исчезает на целую ночь, а потом сам не помнит, куда ходил и что делал. Большую часть времени просиживает перед плоским экраном телевизора и смотрит старые фильмы. Иногда всю ночь напролет слушает музыку. Говорит, музыка облегчает боль. Часто смотрит видео с твоими рок-записями, Лестат. Включает и смотрит на пару с Мекаре. Думаю, в каком-то смысле она тоже их смотрит. А иногда он вообще ничего не делает. Но всегда возвращается к тому, что у него болит голова.
– А Фарид – что он-то говорит про эту боль? – спросил я.
– В том-то и дело. Маарет не стала звать к нам Фарида. Я же говорила – она вообще никого к нам не приглашает. Если она и писала ему по электронной почте, мне о том ничего не известно. Если понимаешь, ее погруженность в компьютер – тоже одно из проявлений общей отстраненности от мира. Я пришла рассказать вам все это, потому что считаю – вы должны знать. Вы оба. И должны поделиться этим знанием с Мариусом и со всеми остальными, с кем сочтете нужным.
Она откинулась на спинку кресла и глубоко вздохнула, точно говоря себе: ну вот, дело сделано, ты призналась, нельзя взять назад сказанное.
– Теперь она защищает всех от Мекаре, – негромко произнес Дэвид. – Потому и таится.
– Да. И, как я уже говорила, она оборвала все связи со своей человеческой семьей. Ночь за ночью мы проводим в мире и спокойствии. Когда я ухожу, она не спрашивает, куда это я собралась, а когда прихожу – не интересуется, где я была. Она наставляет меня во множестве всяческих мелочей – как было всегда. Но более не посвящает меня ни во что важное и серьезное! Честно говоря, она ведет себя так, точно за ней непрерывно следят, неотступно наблюдают.
Ни я, ни Дэвид не проронили ни слова, но я прекрасно понимал, что она имеет в виду. Сам же я пребывал в нерешительности. Я был еще не готов поделиться с ними своими смутными и тревожными подозрениями. Я и с собой-то ими еще толком не поделился.
– И все-таки, – сказал Дэвид, – возможно, это Хайман устроил пожар и убил молодых вампиров.
– Да, не исключено, – согласилась Джесси.
– Но считай Маарет, что это и правда Хайман, она бы уж что-то да предприняла, – возразил я. – Считай она, что по-другому никак, она бы уничтожила его. Нет, это Мекаре.
– Как бы она убила Хаймана? Он не слабее ее, – проговорил Дэвид.
– Ерунда. Что-нибудь придумала бы, – стоял на своем я. – Любого бессмертного можно обезглавить. Мы сами видели на примере Акаши. Ей отсек голову огромный обломок стекла.
– Правда, – согласилась Джесси. – Маарет сама мне рассказала об этом, когда причастила Крови. Сказала, в будущем я стану такой сильной, что уже ни огонь, ни солнце меня не убьют. Но верный способ убить любого бессмертного – отсечь голову от сердца и подождать, пока не вытечет вся кровь. Это было еще до того, как в Сономе объявились вы с Акашей. Ровно это с Акашей и произошло. Только Мекаре взяла голову Акаши и выела оттуда мозг, пока еще не вытекла вся кровь.
Мы долгое время молчали, погрузившись в раздумья.
Потом Дэвид негромко заметил:
– Но опять же, не было и малейших признаков, чтобы Мекаре осознавала свою силу.
– Верно, – кивнула Джесси.
– Однако если вся эта история – ее рук дело, выходит, она знает, на что способна, – продолжал Дэвид. – И значит, за Маарет надо неусыпно бдить и следить за ней.
– Наверное.
– И к чему все идет? – спросил я, стараясь, чтобы в моем голосе не слышалось раздражения. Я любил Мекаре.
– Не думаю, что она уничтожит себя и Мекаре, – отозвалась Джесси. – Но точно не знаю. Знаю лишь, что она все время слушает передачи Бенджи из Нью-Йорка. Слушает их по компьютеру. Садится и все слушает, слушает – часами. Слушает всех молодых вампиров, что звонят Бенджи. Слушает все, что у них есть сказать. Думаю, пожелай она уничтожить все наше племя, уж меня бы точно предупредила. Скорее всего, это в ее планы не входит. По-моему, она целиком и полностью согласна с Бенджамином. Все очень плохо. Все изменилось. И дело не только в твоей музыке, Лестат, и появлении Акаши. Дело в самой эпохе, в скорости технического прогресса. Кажется, я вам уже говорила, как она сказала мне, что всем институтам и организациям, основанным на строжайшем соблюдении тайны, грозит опасность. Сказала, эту эпоху не переживет ни одна система, строящаяся на эзотерическом знании или тайнах магии. Ни одна новоявленная религия в наши дни долго не продержится. Не выживет ни одна группа мистиков. Маарет предсказала, что в Таламаске скоро начнутся большие перемены. «Сами по себе люди не меняются, – сказала она. – Они лишь приспосабливаются. И в процессе приспособления будут безжалостно исследовать все тайны и загадки, пока не откроют основные законы, что стоят в основе любой из них».
– Вот и я точно так же считаю, – вставил я.
– Да, тут она права, – согласился Дэвид. – В Таламаске и впрямь произошли перемены – о которых я и хотел вам рассказать. Вот почему я звал тебя, Джесси. Я не смел беспокоить Маарет, когда она так явно не желает, чтобы ее беспокоили, но, должен признаться, надеялся услышать от тебя о ней, и теперь пребываю в некотором замешательстве. По сравнению с этими новостями то, что произошло в Таламаске, не так уж важно.
– Ну и что там все-таки произошло? – Я про себя гадал, не слишком ли назойлив. Но, не понукай я Джесси с Дэвидом, они бы на каждом шагу впадали в долгое многозначительное молчание, да так и сидели бы, выразительно глядя друг на друга – а я хотел информацию.
Информационная эпоха. Пожалуй, я вполне вписался в нее, хоть и неделями забываю пользоваться айфонами, а каждые пару лет вынужден заново учиться отправлять электронные письма, да и, садясь за компьютер, неизменно обнаруживаю, что с прошлого раза все позабыл.
– Тут помогает только одно, – откликнулась Джесси на мои невысказанные мысли. – Надо пользоваться этим всем регулярно. Мы же все знаем: мозги у нас исключительные, но сверхъестественных способностей в обучении не дают – лишь в тех областях знания, коими мы успели овладеть, пока были еще людьми.
– Ну да, твоя правда, – признал я. – Я-то считал, все обстоит иначе – потому что, уже причастившись Крови, с легкостью выучил латынь и древнегреческий. Но ты абсолютно права. Так что вернемся к Таламаске. Полагаю, они там уже оцифровали все свои архивы?
– Да, вот уже несколько лет как закончили, – подтвердил Дэвид. – Все оцифровано. Все реликвии хранятся в музейных условиях в Обителях Амстердама и Лондона. Каждый предмет сфотографирован, снят на видео, описан, изучен, классифицирован – и так далее, и так далее. Эта работа началась уже много лет назад, когда я еще был верховным главой ордена.
– Ты разговаривал с ними непосредственно? – спросила Джесси. Сама она никогда этого не хотела. Причастившись Крови, она не желала более общаться ни с кем из прежних друзей. Это я, не она, привел к нам Дэвида. Некоторое время я развлекался тем, что дразнил Таламаску, играл с ними, снова и снова подстраивал встречи с членами ордена. Теперь-то я давно бросил эти игры.
– Нет, – ответил Дэвид. – Я их не беспокоил. Но время от времени посещал моих старых друзей на смертном одре. Почитал это своим долгом. Мне ведь совсем нетрудно проникнуть в наши Обители, в палаты умирающих. Я хотел проститься со старыми друзьями – я знал, что они чувствуют. Умереть, так и не получив ответа. Умереть, так и не узнав в Таламаске ничего принципиально нового, сверхъестественного, потустороннего! Все, что мне известно сейчас о положении дел в Таламаске, я узнал из этих встреч и в результате тайного наблюдения. Да, я просто наблюдал, подслушивал, рыскал вокруг, улавливал мысли тех, кто догадывался, что их слушают, но не знал, кто именно.
Дэвид вздохнул. Он выглядел очень усталым: вокруг глаз морщины, губы дрожат.
Я так отчетливо видел его душу, прежнюю душу в новом, молодом теле, что старый и новый Дэвиды совершенно слились для меня в одно. И в самом деле, его прежняя личность успела уже наложить отпечаток на молодое лицо, изменить его. Даже голос, прежний голос Дэвида сумел приспособить под себя голосовые связки нового тела – он словно бы настроил, усовершенствовал их, научив более утонченной манере разговора, неукоснительной вежливости.
– Случилось же там вот что, – промолвил он. – Тайна Древних и происхождения ордена теперь спрятана совершенно по-новому.
– Что ты имеешь в виду? – удивилась Джесси.
Дэвид поглядел на меня.
– Тебе это все уже знакомо. Мы ведь никогда не ведали свои истоки. Знали лишь, что в середине восьмого века орден уже существовал и что все наши изыскания, как и само существование ордена, поддерживаются какими-то несметными богатствами. Знали, что орденом правят Древние – но понятия не имели, кто они и где их искать. У нас были свои незыблемые правила: наблюдать, но не вмешиваться, изучать силы ведьм и вампиров, но не использовать их себе на благо, все такое.
– Неужели это переменилось? – спросил я.
– Нет. Орден все так же богат и добросовестен, как и в былые годы. Пожалуй, даже процветает пуще прежнего. В его ряды вливается все больше молодых ученых, знающих латынь и древнегреческий, а также молодых археологов вроде Джесси. Несмотря на все твои очаровательные книжки, Лестат, и общественное внимание, которое ты там щедро привлек к Таламаске, тайна хранится с прежним тщанием и, насколько мне известно, последние годы вокруг ордена почти не возникало скандалов. То есть даже вообще не возникало.
– Так в чем же тогда беда?
– Я бы не назвал это бедой, – возразил Дэвид. – Я бы назвал это увеличением секретности, причем на новый и весьма интересный лад. В последние полгода новые Старейшины принялись представляться коллегам и налаживать общение с ними.
– То есть ты хочешь сказать, Старейшин и впрямь выбирают из членов Ордена, – с иронической улыбкой уточнила Джесси.
– Именно.
– В былые времена, – продолжал Дэвид, – нам всегда говорили, что Старейшин выбирают из рядовых членов ордена, но после этого они хранят тайну и не открывают ни имя, ни место жительства никому, кроме других Старейшин. В прошлом они общались с орденом посредством писем, присылая собственных гонцов, чтобы доставить или забрать корреспонденцию. В двадцатом веке они перешли на общение путем факсов и электронной почты, но все так же тщательно хранили анонимность.
Само собой, в результате всего этого никто и никогда не знал Старейшин лично, не знал, кого именно избрали Старейшиной. Никто и никогда с ними не встречался. Так что оставалось лишь принимать на веру, что их и в самом деле избирают из числа членов ордена. Вам известно, что уже со времен Возрождения члены ордена Таламаски роптали, что не знают, кто именно их Старейшины и как они передают власть следующим поколениям.
– Ну да, конечно, помню, – кивнул я. – Об этом еще Мариус писал в мемуарах. Даже его друг из Таламаски, Рэймонд Галлант, спрашивал у него, не знает ли он, как был основан орден. Похоже, Рэймонда тоже не устраивала неосведомленность.
– Да-да, – подтвердила Джесси.
– Ну а в нынешние времена, похоже, все прекрасно знают Старейшин, – сообщил Дэвид. – Равно как и где они собираются. Рядовых членов ордена постоянно приглашают принять в этих встречах участие. Но тайна прежних Старейшин так и остается тайной. Кем они были? Как избирались? Где жили? И почему теперь передали власть в руки известных людей?
– В твоем описании это все очень напоминает, как Маарет обошлась с Великим Семейством, – заметил я.
– Вот-вот.
– Но ты же никогда не думал всерьез, будто бы они – бессмертные? – спросила Джесси. – Мне и в голову не приходило. Я просто принимала необходимость строжайшей секретности как должное. Когда я вступала в орден Таламаски, мне сказали, что это авторитарная организация. Как Римская Церковь, с полнейшим абсолютизмом. Никто не знал, кто такие Старейшины, где их искать и как им становится известно обо всем, что происходит в ордене.
– А я всегда считал, что это бессмертные, – сказал Дэвид.
Джесси его признание и поразило, и насмешило в одно и то же время.
– Дэвид, серьезно?
– Ну да. Я всегда считал, что бессмертные основали орден, чтобы следить за другими бессмертными – духами, призраками, оборотнями, вампирами и так далее. Ну и, само собой, мы должны были следить за всеми смертными, которые общаются с бессмертными.
Я задумался.
– Значит, орден много веков собирал все эти сведения, а главная загадка – происхождение самого ордена – так и оставалась тайной?
– Именно. Нынешние же перемены лишь удалили нас от разгадки. Еще несколько поколений – и само существование тайны забудется. Неясное прошлое уже никого не будет интересовать, канет в Лету, как прошлое любого другого древнего общества.
– Похоже, именно этого-то они и добиваются, – сообразил я. – Потихоньку покинули сцену, пока ни члены ордена, ни посторонние наблюдатели не затеяли очередного серьезного расследования. Еще одно решение, навязанное эпохой информации? Маарет была права.
– А вдруг есть и еще какие-то причины, более глубокие? – промолвил Дэвид. – Вдруг орден и впрямь был основан бессмертными, но теперь они утратили интерес к тому, что когда-то так пристально отслеживали? Вдруг они бросили свои изыскания? Или напротив – наконец-то нашли то, что так долго искали?
– Но что тогда? – спросила Джесси. – Ведь о призраках, ведьмах и вампирах нам известно не больше, чем прежде.
– Отнюдь, – покачал головой Дэвид. – Вспомни-ка, о чем мы только что говорили.
– Слишком много неизвестных, – вмешался я. – Слишком много предположений. У Таламаски потрясающая история, никто не спорит – но я все равно не понимаю, почему орден не могли и в самом деле основать и поддерживать обычные смертные ученые? На первый взгляд, Старейшины всего лишь изменили методы взаимодействия с рядовыми членами ордена, только и всего.
– Не нравится мне все это, – негромко заметила Джесси, передернувшись и потирая руки длинными белыми пальцами. – Совсем не нравится.
– А Маарет никогда ничего не говорила тебе о Таламаске? Чего-нибудь такого, что знала лишь она? – поинтересовался Дэвид.
– Сам знаешь – нет. Конечно, ей известно про орден, она считает его безвредным. Но нет, она мне ничего не говорила. Таламаска ее просто не интересовала, никогда. Да ты же и сам знаешь, Дэвид, ты же сам ее спрашивал.
– Иные легенды мы с ней никогда не обсуждали, – сказал Дэвид. – Что, мол, орден основали с целью следить за вампирами, а все прочие изыскания, по сути, никому не важны. Что Старейшины сами – вампиры.
– Что-то не верится, – усомнился я. – Но, с другой стороны, ты был в ордене, а я нет.
– Говорили, что когда член ордена умирает, Старейшины приходят к нему и открывают, кто они. Но понятия не имею, откуда это поверье взялось. И, наблюдая, как один за другим умирают мои коллеги, я понял: это неправда. Они умирали, так и не узнав разгадки дела своей жизни и много ли оно стоило. – Дэвид посмотрел на меня. – Когда мы с тобой познакомились, Лестат, я был разочарованным, уставшим от жизни стариком. Сам помнишь. Я сомневался, есть ли хоть какой-то смысл у всех моих трудов по изучению сверхъестественного.
– Как бы то ни было, а главная тайна так и осталась тайной, – сказал я. – Возможно, мне стоит ею заняться. Мне кажется, это ваше новшество как-то связано с тем кризисом, что переживает сейчас наш народ.
Я умолк, не зная, что тут еще сказать.
Дэвид и Джесси тоже молчали.
– Если это все взаимосвязано, мне это тоже не нравится, – наконец пробормотал я. – Слишком уж похоже на конец света. С теорией, будто весь мир – сплошной Сад Зла, что все в нем рождаются и умирают без всякого смысла, что страдание – неотъемлемая часть жестокого жизненного цикла, я еще жить как-то могу. Но вот теории о глубокой взаимосвязи между столь древними явлениями, как орден Таламаски, Великое Семейство и эволюция нашего племени, мне, боюсь, уже не вынести…
Беда в том, что все это просто не складывалось у меня в голове. И почему тогда меня так пугала мысль об этой всеобщей взаимосвязи? Ведь я же сам хотел во всем разобраться.
– Тогда ты должен признать, что мы и в самом деле в кризисе, – слабо улыбнулся Дэвид.
Я вздохнул.
– Ну ладно. В кризисе. Только никак не пойму, почему. Да знаю я, знаю. Да, мои песни и видео пробудили мир бессмертных. Акаша проснулась и пошла сеять смерть и уничтожение. Не спорю. Но эти-то нынешние отбросы общества откуда взялись? Прежде таких не встречалось. И каковы последствия появления Древних? Почему нам вообще нужна Царица Проклятых? Допустим, Маарет с Мекаре не хотят нами править. Ну и что? Акаша тоже никем не правила. Почему нельзя жить, как прежде?
– Потому что мир меняется, – нетерпеливо ответил Дэвид. – Лестат, разве ты не видишь, что твое появление на публике стало лишь приметой времени? Нет, конечно, оно никоим образом не изменило мир смертных, но все же не стоит преуменьшать влияние твоих книг, слов и песен на Тех, Кто Пьет Кровь! Ты дал бесформенной массе общую историю, терминологию и поэзию! Уж конечно, это пробудило древнейших! Конечно, расшевелило и ободрило тех, кто давно впал в уныние. Стряхнуло оцепенение со скитальцев, давно забывших, какого они рода и племени. Ну и само собой, спровоцировало уже имеющихся отщепенцев плодить все новых и новых при помощи Темной Уловки, Темного Дара, Темной Крови и так далее!
Дэвид произнес эту тираду без осуждения, но с пылом настоящего ученого.
– Да, знаю, и я сыграл свою роль, – продолжал он. – Я опубликовал истории Армана, Пандоры и, наконец, Мариуса. Но основная моя мысль вот в чем: ты пробудил самосознание в племени жалких, ненавидящих самих себя хищников, которые никогда прежде не притязали ни на какую общность. Да, безусловно – это все изменило. Иначе и быть не могло.
– А потом мир смертных дал им компьютеры, – вставила Джесси, – равно как и новые, усовершенствованные самолеты, поезда и автомобили. Число вампиров росло в геометрической прогрессии, а голоса их слились в единый хор, звучащий по всему миру, от моря до моря.
Я встал с кушетки и отошел к окну, не удосуживаясь даже до конца задернуть полупрозрачные занавески. Сквозь поволоку белого тюля сияли величественные огни окружающих башен и небоскребов. До меня доносились бесчисленные голоса собравшихся вокруг молодых вампиров, снующих туда-сюда, перекрывших все входы и выходы, предупреждающих друг друга: «По-прежнему затишье. Смотрите в оба!»
– Знаешь, почему это все тебя так тревожит? – спросил Дэвид, подходя ко мне. Он страшно злился – я чувствовал исходящий от него жар. В новом, сильном и молодом теле он был одного роста со мной, из пристальных черных глаз на меня смотрела душа Дэвида. – Я тебе отвечу! Потому что ты так и не признался сам себе, что натворили твои книги, твои песни и твоя музыка… И не признался в том перед нами. Ты всегда делал вид, будто бы оказал человечеству большую услугу. «Сотрите нас с лица земли!» Ты так и не признал, что ты – один из нас. Не признал, что действовал, как частица нашего племени!
Внезапно на меня накатила ярость.
– Я сделал это все для себя! Хорошо. Признаю – это было катастрофой. Но я сделал это лишь ради себя. Никаких «нас» для меня и в помине не было! Да, соглашусь, я вовсе не хотел, чтобы люди стерли нас с лица земли, это я лишь для красного словца. Я просто хотел посмотреть, что будет – кто придет на мой рок-концерт. Хотел найти всех тех, кого потерял… Луи и Габриэль, Армана и Мариуса… особенно Мариуса. Вот почему я так поступил. Я был одинок! Других причин у меня не было. Ни цели, ни великой задачи! Ну и что с того?
– Именно, – согласился Дэвид. – Но тем самым ты повлиял на весь свой народ – но не захотел брать на себя ни грамма ответственности.
– Во имя дьявола, уж не собираешься ли ты с амвона проповедовать вампирскую этику?
– У нас тоже есть своя этика, и честь, и верность. – Он продолжал гнуть свое. – Как и все прочие добродетели, свойственные людям.
Он не кричал, но под покровом бархатной учтивости таилось пламя. С англичанами всегда так.
– Ступай проповедовать на улицы, – отмахнулся я. – К Бенджи на радио. Позвони и скажи это все им. И ты еще удивляешься, почему я выбрал отшельничество?
– Господа, прошу вас, – вмешалась Джесси. Сейчас она казалась совсем маленькой – хрупкая фигурка, съежившаяся в кресле от накала страстей в нашем споре.
– Прости, милая, – извинился Дэвид, снова усаживаясь рядом с ней.
– Послушайте, рассвет не за горами, мне пора уходить, – сказала она. – Лестат, дай мне номер своего айфона. И ты, Дэвид, сообщи мне все свои данные. Номер телефона, адрес электронной почты, все прочее. Мы должны оставаться на связи. Можете писать нам с Маарет. Звоните нам. Пожалуйста, давайте обменяемся контактными данными.
– Неужели правящая царица в изгнании готова дать кому-то номер мобильника? – фыркнул я. – И адрес электронной почты?
– Да, – кивнула Джесси. Дэвид уже выполнил ее просьбу, и теперь она торопливо вносила данные в свой сверкающий телефончик. Пальцы ее порхали над клавиатурой с такой скоростью, что сливались в одно размытое пятно.
Я отошел от окна, тяжело опустился на кушетку и бросил на кофейный столик свой айфон – точно перчатку.
– Возьми!
– Пожалуйста, поделись со мной всей информацией, какой только можешь, – попросила она.
Я повторил ей то, что уже говорил Маарет много лет назад: свяжись с моим поверенным в Париже. Что до адресов электронной почты, я все равно меняю их каждый раз, как забуду, как ими пользоваться – и завожу новые на каком-нибудь более продвинутом сервисе. А кроме того, постоянно забываю или теряю старые телефоны и компьютеры и снова начинаю все сначала.
– Вся информация в телефоне. – Я разблокировал его и протянул Джесси.
Она обновила все настройки, переслала Дэвиду мои данные, а мне – его. Стыдно признаться, до чего рад я был получить эти эфемерные наборы цифр. Теперь я пошлю их своему поверенному, а уж он-то сохранит все данные даже тогда, когда я в очередной раз разучусь выходить в Интернет.
– И, пожалуйста, – попросила нас Джесси, закончив с этим, – распространите мои слова. Расскажите о моих опасениях Мариусу, Арману, Луи, Бенджи – всем.
– Да Бенджи, бедняга, совсем с катушек съедет, если получит «секретную информацию», что, мол, близнецы запросто могут покончить с собой, – покачал головой Дэвид. – Нет, ему я ничего говорить не стану. А вот Мариуса найти и в самом деле попробую.
– Наверняка в Париже сейчас есть кто-нибудь из старых вампиров, – заметил я. – Достаточно старых, чтобы нас сегодня подслушать.
Я, понятно, имел в виду вовсе не этих сопляков внизу.
Однако мне показалось, что Джесси все равно. Пусть хоть весь молодняк слышит. Пусть слышат все старые вампиры. Джесси изнемогала от тревоги и внутренних противоречий и не обрела успокоения, даже поделившись с нами.
– Была ли ты счастлива, приобщившись к Крови? – спросил я вдруг.
Она вздрогнула.
– Ты о чем?
– В самом начале, в первые годы. Ты была счастлива?
– Да, – сказала она. – И знаю, что еще буду счастлива вновь. Жизнь – это дар. Бессмертие – драгоценнейший дар. Нельзя называть его Темным Даром. Так просто нечестно.
– Как бы мне хотелось лично увидеть Маарет, – промолвил Дэвид. – Можно мне пойти с тобой?
Джесси качнула головой.
– Дэвид, она не позволит. Она знала, что я расскажу тебе при встрече. И не возражала. Но дома она больше никого не принимает.
– Ты все еще веришь ей?
– Маарет? – переспросила Джесси. – О да. Всегда. Да, я верю Маарет.
Важная оговорка. Значит, второй сестре она больше не верит.
Джесси зашагала к выходящей в коридор двойной двери.
– Я сказала вам все, что хотела сказать.
– А что, если я решу отыскать того вампира из Женевы? – окликнул я ее.
– Как знаешь. Он любит тебя. Не думаю, что он способен причинить тебе вред. Да разве кто-нибудь когда-нибудь пытался причинить тебе вред?
– Шутишь? – горько спросил я, но потом лишь пожал плечами. – Нет, думаю, теперь уже никто не пытается.
– Все на тебя равняются… – сказала она.
– Вот и Бенджи то же самое говорит! – пробормотал я. – А вот и нечего им на меня равняться. Может, я все и начал, но прах меня разбери, если я в силах это закончить.
Она ничего не ответила.
Внезапно Дэвид вскочил на ноги, подошел к ней и обнял. Они постояли несколько секунд, прижавшись друг к другу, а потом он вместе с нею подошел к двери.
Я знал: при ее-то древности крови она не уступает мне в умении пользоваться Облачным Даром. Она ушла из отеля по крышам – так быстро, что фактически стала невидимой.
Дэвид закрыл за ней дверь.
– Пойду прогуляюсь, – сказал я внезапно охрипшим голосом и вдруг понял, что плачу. – Хочу посмотреть район старых рынков… и старую церковь. Я там не был с тех пор, как… Пойдешь со мной?
Мне вдруг захотелось сбежать, прямо сразу. Но я не сбежал.
Дэвид кивнул. Он понимал, чего я хочу: взглянуть на ту часть Парижа, где некогда располагалось древнее кладбище Невинных Мучеников – а в катакомбах под ним некогда устраивали суды Арман и Дети Сатаны. Там-то, лишившись своего Создателя, я с потрясением осознал, что в мире есть и другие такие, как я.
Дэвид обнял и поцеловал меня. Он снова стал тем Дэвидом, которого я так хорошо знал – пусть теперь и в новом теле. Его могучее сердце билось в такт с моим. Шелковистая свежая кожа слабо пахла тонкими мужскими духами. От прикосновения его пальцев к моей ладони меня бросило в дрожь. Кровь от Крови моей.
– И почему все кругом ждут, что я что-то исправлю? – посетовал я. – Ведь я же понятия не имею, что делать.
– В нашем мире ты – звезда, – отозвался он. – Ты сам того добивался. Помни об этом, когда снова захочешь сказать что-нибудь злое и грубое. Ты сам этого хотел.
Следующие несколько часов мы провели вместе.
Мы передвигались по крышам так быстро, что у молодняка внизу не было ни шанса проследить наш путь.
Миновав улицы Ле-Аля, мы прошли под темными сводами древнего собора Сен-Эсташ, стены которого расписаны Рубенсом. Мы отыскали на рю Сен-Дени маленький фонтан Невинных – памятку былых времен. Некогда он стоял у стены исчезнувшего ныне кладбища.
Все это преисполнило мое сердце счастья – и муки. На меня нахлынули воспоминания о давних битвах с Арманом и его сподвижниками, свято верившими, что мы все – слуги Дьявола. Сплошные предрассудки. Мерзость.
В конце концов самые упорные из вампиров-папарацци все же нашли нас и уже не отстали, хоть и не смели приближаться. Времени оставалось мало.
Боль, боль – одна только боль.
От старого Театра Вампиров не осталось и следа. Даже от места, где он когда-то стоял. Конечно, я знал это заранее, но все же должен был посетить те края, лично удостовериться, что гнусный древний мирок моей юности сгинул раз и навсегда.
Величественный особняк, построенный Арманом в девятнадцатом веке в окрестностях Сен-Жермен-де-Пре, был закрыт и находился под присмотром глупых смертных. Великолепные фрески, роскошные ковры, спрятанная под белыми чехлами антикварная мебель.
Арман заново отделал особняк на закате девятнадцатого века – для Луи, но не думаю, что Луи когда-либо чувствовал там себя дома. В «Интервью с вампиром» он о нем даже не упомянул. Серебряный век со всеми знаменитыми художниками, актерами и композиторами ничего не значил для Луи, несмотря на все его претензии на утонченность. Но нет, я не мог винить Луи за пренебрежение Парижем. Ведь здесь он потерял свою любимую Клодию – нашу любимую Клодию. Разве такое забудешь? И он ведь знал, что Арман был заводилой и главарем…
И все же… Париж… Ведь и я перенес здесь немало страданий. Но не из-за самого Парижа, о нет! Париж никогда не обманывал моих грез и ожиданий. Париж, мой вечный город, мой дом!
И Нотр-Дам, огромный великий собор, оставался все тем же Нотр-Дамом. Мы провели там несколько часов в прохладной тени и безопасности безбрежного леса колонн и арок, под которыми я бродил более двух веков назад, оплакивая свое преображение. В каком-то смысле я и сейчас все еще оплакивал его.
Негромко беседуя, мы с Дэвидом прошлись по тихим узким улочкам Иль-Сен-Луи. Молодняк тянулся за нами вслед, приотстав на пару кварталов, но приближаться не осмеливался. Величественное здание, в котором я привел свою мать, Габриэль, в ряды Детей Тьмы, все еще стояло на прежнем месте.
В какой-то момент я спросил Дэвида, как он познакомился с Фаридом.
– А я его специально искал, – ответил тот. – До меня долетало немало слухов и перешептываний о безумном вампире-ученом, его древнем ангеле-хранителе и их «жутких» опытах. Сам знаешь, типичные сплетни неудачников. Поэтому я отправился на Западное побережье и искал, покуда наконец не нашел.
Он описал мне новую станцию, где обосновались сейчас Фарид и Сет – безопасную и хорошо охраняемую базу в безлюдной калифорнийской пустыне за Палм-Спрингс. Они построили там себе идеальную экспериментальную площадку: изолированную и защищенную двумя рядами высоких стен с механическими воротами и несколькими подземными ходами на случай эвакуации. На станции имелась посадочная площадка для вертолетов и небольшая клиника для неизлечимо больных смертных. Однако настоящие исследования велись в тайных лабораториях, растянувшихся на несколько трехэтажных корпусов. База располагалась достаточно близко к еще нескольким больницам и медицинским институтам, так что деятельность Фарида и Сета не привлекала к себе особенного внимания, но все же достаточно далеко от человеческого жилья, что обеспечивало уединенность и большую территорию – то есть то, чего не мог им дать Лос-Анджелес.
Дэвиду там обрадовались. Приняли с распростертыми объятиями. Большего гостеприимства и вообразить было нельзя.
Дэвид представлял для Фарида совершенно особую загадку: как его разум и душа сумели так основательно угнездиться в новом теле, тогда как собственное его тело давно покоится в могиле в Англии?
Фарид провел с Дэвидом все мыслимые и немыслимые тесты, но не сумел обнаружить и следа иной «мыслительной деятельности», нежели та, что являлась плодом работы его мозга. Насколько он мог судить, Дэвид и в этом теле оставался самим собой. Связь между телом и личностью оказалась необычайно крепкой.
– Возможно, – предположил Фарид, – до того, как ты причастился Крови, ты мог бы покинуть это тело, стать некоей бесплотной сущностью, иными словами – духом, способным вселяться в другие, достаточно уязвимые тела. Не знаю. И не знаю, как проверить. Но теперь ты вампир, а у меня складывается впечатление, что именно Кровь прочнее всего связывает тебя с тем телом, в котором ты обитаешь.
Домыслы и догадки. Но Дэвид рад был услышать их.
Он тоже не сомневался, что Фарид с Сетом никогда не употребят свои познания и научные достижения против смертных.
– Но как насчет их подчиненных? – спросил я. – Когда я с ними познакомился, они уже причастили Крови немало врачей и ученых.
– Не волнуйся. Они вербуют и выбирают очень тщательно. Те вампиры-ученые, с которыми мне довелось сталкиваться – типичные гениальные идиоты, подвижники своего дела, всецело поглощенные трудом жизни. Никаких грандиозных планов и замыслов, только дай поисследовать нашу кровь под микроскопом.
– Ну так то ж и есть главный проект Фарида, верно? – улыбнулся я. – Изучать нашу кровь – Кровь, с большой буквы.
– Насколько я понимаю, дело довольно дохлое. Может, Священный Источник и физическое явление, но обнаружить его мы не в состоянии. Если он состоит из клеток, то клетки эти настолько малы, что не поддаются выявлению. Поэтому Фарид пытается выяснить характеристики Источника, а не строение.
Дэвид продолжал что-то объяснять, но это уже снова была сплошная поэзия науки – и я ее не воспринимал.
– Думаешь, они по-прежнему там, на том же месте?
– Не думаю, а знаю. Они перебрали множество прочих мест, но ни одно им не подходило.
Должно быть, как раз в то время, как я пытался их разыскать.
– Да, они там. Найдешь без труда. На самом деле они будут вне себя от счастья, если ты к ним заглянешь.
Ночь медленно катилась к рассвету. Папарацци разбежались по своим гробам и берлогам. Я сказал Дэвиду, что он может гостить у меня в отеле сколько пожелает, а самому мне скоро пора домой.
Но еще не сейчас. Мы брели по тенистым аллеям Тюильри, во мраке древесной сени.
– Я изголодался, – громко произнес я.
Дэвид немедленно предложил поохотиться.
– Нет, по твоей крови, – возразил я и толкнул его к стволу тонкого, но крепкого деревца.
– Ах ты, негодный паршивец, – вскипел Дэвид.
– О, презирай меня, презирай! – Я склонился над ним, запрокинул ему голову и поцеловал в шею, а потом медленно вонзил в него клыки, готовясь вкусить первые сияющие капли. Кажется, он успел еще выдохнуть «поосторожнее», но в горло мне уже хлынула струя теплой крови, и я больше ничего не видел, не слышал и не соображал.
Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы оторваться. Набрав полный рот крови, я держал ее, не глотая, так долго, что она словно бы впиталась сама собой. По пальцам рук и ног пробежали последние струйки тепла.
– А ты? – спросил я. Дэвид обмяк, привалившись к дереву, и, кажется, боролся с головокружением. Я хотел было обнять его.
– Убирайся, – прорычал он и стремительно зашагал прочь. – Запихни свое поганое droit du seigneur  себе прямо в жадное сердце.
Однако когда я догнал его и обхватил за плечи, он не воспротивился. Мы так и шли дальше, в обнимку.
– Ах, что за мысль, – заметил я, целуя его, хотя он смотрел прямо перед собой, не обращая на меня внимания. – Стань я королем Вампиров, я бы издал указ, что священное право каждого создателя – пить кровь его отпрысков, когда он только ни пожелает. А что, может, быть королем не так уж и плохо? Разве Мел Брукс не говорил: «Хорошо быть королем»?
– Заткнись, а? – В забавном утонченно британском голосе Дэвида зазвучала вдруг непривычная дерзость.
Кажется, я слышал в Париже и другие голоса. Кажется, что-то ощущал. Надо было мне обратить на это больше внимания, а не мчаться кавалерийским нахрапом вперед, отгораживая разум от молодых вампиров-папарацци.
Кажется, почти сразу после этого, когда мы проходили мимо древних катакомб, куда свалены кости со старинного кладбища Невинных Мучеников, я отчетливо различил далекий и печальный голос, голос очень древнего бессмертного. Он пел, смеялся и бормотал: «Ах, мальчик, с каким же великолепием ты скачешь прямиком по Пути Дьявола». Я узнал этот голос, этот тембр и интонации, эту певучую мелодичность. «Да еще с боевым топором под роскошным нарядом!»
Но я не внял этому голосу, затворил от него свой слух. Сейчас мне хотелось быть с Дэвидом и только с ним одним. Мы вернулись к Тюильри. Мне не хотелось ни осложнений, ни новых открытий. Я не был готов снова распахнуться навстречу окружающим тайнам, до которых так падок был прежде. Я не стал слушать странную рокочущую песнь. Даже не спросил, слышит ли ее Дэвид.
Под конец я сообщил Дэвиду, что намерен снова уйти в добровольное изгнание, что у меня нет выбора. Я заверил его, что никоим образом не стану пытаться «покончить со всем этим» – что я просто не готов еще встречаться с другими вампирами или всерьез задумываться над ужасными возможностями, что пугали Джесси. Мои слова привели Дэвида в ужас, он умолял меня не покидать его.
Но я настаивал. О да, у меня есть надежное убежище. Очень надежное. Не сомневайся, Дэвид. И да, конечно, я буду пользоваться для связи телефонной магией.
Я повернулся, чтобы уйти, но он вдруг вцепился в меня. Не успел я понять, что происходит, зубы его уже пронзили мне артерию, руки крепко обхватили поперек груди.
Он присосался к моей шее с такой силой, что я потерял сознание. Кажется, я успел еще обернуться и схватить его, сжать левой рукой его голову, попробовать оторвать его от себя – но на меня нахлынула череда видений, я не мог уже отличать грезы от яви, ухоженные тропинки и деревья Тюильри вдруг превратились в Сад Зла по всему миру. Я впал в божественное приятие, и сердце Дэвида билось вплотную к моему сердцу. Ни осторожности, ни сдержанности, что проявил я, когда пил его кровь.
Я пришел в себя на земле, привалившись спиной к стволу молодого каштана. Дэвид исчез. На смену мягкой благоуханной ночи пришел серый морозный рассвет.
Я отправился домой – в «тайное убежище», что расположено было лишь в минутах полета на крыльях ветра, чтобы там на досуге поразмыслить обо всем, что узнал от друзей. Все равно ни на что большее я сейчас был не способен.
Проснувшись следующим вечером, я заметил, что на костюме моем, даже на руках остался запах Дэвида.
Отринув желание отыскать его, я принялся заново овладевать наукой обращения с компьютером и в очередной раз завел себе новый ящик электронной почты на новом сервисе. А потом настрочил пространное послание Маарет, в котором спрашивал, нельзя ли мне навестить ее, где бы она сейчас ни находилась – а если нельзя, то согласна ли она общаться со мной хотя бы таким образом. Я сообщил ей, что понимаю: для нас все переменилось, и мольбы Бенджи о том, чтобы древние вампиры возглавили весь наш народ, отражают чаяния многих и многих вампиров. Но, признаться, сам я так и не понял, как на все это реагировать. Я спрашивал ее совета.
Ответное сообщение Маарет оказалось предельно кратким. Я не должен пытаться найти ее. Ни при каких обстоятельствах не должен к ней приближаться.
Само собой, я поинтересовался – почему?
Никакого ответа.
А через шесть месяцев телефон ее был отсоединен от сети. Электронный адрес оказался недействительным.
Со временем я снова забыл, как пользоваться компьютером. Правда, мой айфончик звонил много раз. Это был Дэвид. Мы разговаривали, но совсем понемногу, а потом я забыл зарядить чертово устройство. Дэвид рассказал мне, что отыскал Мариуса в Бразилии и отправляется туда, чтобы поговорить с ним. Сообщил, что Дэниел Моллой, компаньон Мариуса, пребывает в отличном настроении и согласен взять Дэвида с собой к Мариусу. Но больше я никаких вестей от него не получал.
Правду сказать, айфон я посеял. И, как оно всегда со мной и бывало, впредь созванивался со своими поверенными в Нью-Йорке и Париже по старомодному обычному городскому телефону.
Прошел год.
Я тогда обитал в отцовском замке в горах Оверни – так сказать, в тайном убежище у всех на виду, где никому и в голову не приходило меня искать. Замок был уже почти отстроен и отделан заново.
Тогда-то Голос снова обратился ко мне.
– Неужели ты не жаждешь покарать всех этих столичных юнцов? – вопросил он. – Жалких червяков, что изгнали тебя из Парижа, когда тебе в прошлый раз пришло в голову обосноваться там?
– Ах, Голос, ну где тебя черти носили? – спросил я. В тот момент я как раз сидел у себя за столом и чертил план новых пристроек к старому замку. – Уж не болел ли ты, часом?
– Почему ты не уничтожил их? – не унимался он. – И почему не отправишься туда прямо сейчас и не сотрешь их с лица земли?
– Не мой стиль, Голос. Слишком уж часто в прошлом я отнимал жизни и у людей, и у вампиров. Мне это больше не интересно.
– Они вытеснили тебя из твоего города!
– Ничего подобного. Ладно, Голос, пока. У меня дела.
– Я так и боялся, что ты изберешь эту линию поведения. Так и знал!
– Где ты, Голос? Кто ты? Почему мы всегда общаемся только вербально, да еще в самый неподходящий момент? Неужели мы так больше и не встретимся лицом к лицу?
Вот это была ошибка! Едва эти слова слетели с моих уст, как я заглянул в висящее над каминной полкой огромное зеркало восемнадцатого века – и, разумеется, он оказался там, совершенный мой двойник, вплоть до копны встрепанных волос и старой рубашки с широкими мешковатыми рукавами. Вот только теперь отражение не повторяло моих движений, а смотрело на меня в упор, словно бы из стеклянного ящика, где было заперто. От злости лицо Лестата исказилось, стало капризным, упрямым, почти детским.
Несколько мгновений я рассматривал изображение в зеркале, а затем пустил в ход все свое могущество, чтобы заставить его исчезнуть. Как же это было здорово! Ловко и хорошо. Я научился. Теперь я мог сделать это в любой момент. И хотя в голове моей все еще звучали басовитые раскаты, я заглушил их, потопил в звуках льющейся из моего компьютера музыки – то Сибель играла на пианино в Нью-Йорке.
Все дело в том, что он меня больше не интересовал. Я даже не снизошел до того, чтобы поблагодарить его за добрый совет. Ведь это он предложил мне вернуться сюда, домой, под своды замка, где я когда-то явился на свет. Домой, к безмолвию горных отрогов. Почему я не сказал ему спасибо? Не кто иной, как он, вложил мне в голову эту идею, привел меня назад – к прежним лесам и полям, к этой возвышенной сельской тишине, этому привычному сокровенному одиночеству, в котором мне было так хорошо и надежно.
Мне не было до него дела, не хотелось тратить на него слов.
Само собой, неплохо было бы сперва выяснить, кто он такой, а уж потом изгнать из своей головы на веки вечные. Но мы не всегда получаем то, что хотим.

Часть II
Дорога по Саду Зла

Глава 5
История Роуз

Когда Роуз впервые встретила дядю Лестана, он унес ее к звездам. Так она вспоминала потом эту встречу, и ничто и никогда не развеяло ее твердого убеждения, будто он подхватил ее прямо с террасы у мола – и увлек через облака прямиком на небо. Роуз навсегда запомнила холодный ветер и сверкающие вокруг звезды, миллионы звезд, прибитых к черному небу, точно мириады горящих свечек. Запомнила руки дяди Лестана, что обнимали ее, запомнила, как он шепнул ей «не бойся», как завернул ее в свое пальто.
Они прилетели на другой остров – там-то Роуз и узнала, что ее мама погибла при землетрясении. Никто не уцелел. Целый небольшой островок канул в пучину моря – но дядя Лестан сказал, что новому острову такая судьба не грозит. Здесь, с дядей, она в безопасности. Он найдет ее родственников в Америке. Он подарил ей чудесную куклу в розовом платье, с длинными светлыми локонами и босыми ножками. Небьющуюся виниловую куклу.
Теперь Роуз жила в красивом домике с круглыми окнами и выходящими на море балкончиками, а ухаживали за ней две дамы, нежные-нежные, вот только она ни слова не понимала, что они говорили. Дядя Лестан объяснил, это потому, что они родом из Греции. Но он хотел, чтобы Роуз твердо помнила свою фамилию и как звали ее маму.
Роуз сказала, что маму звали Морнингстар Фишер. А папы у нее совсем и не было. За это, за то, что у нее нет папы, бабушка с дедушкой не полюбили ее и перестали давать Морнингстар деньги. Роуз помнила, как видела бабушку с дедушкой в Техасе, в городе под названием Афины. «Мы не знаем, кто ее отец», – заявил старик. Тогда мама Роуз перестала просить и унесла дочку из маленького кирпичного домика – через большое поле. Кто-то подвез их в аэропорт в Далласе, а оттуда они улетели с новым маминым другом в Грецию, где собирались прожить не меньше года. Маминого друга звали Джи-Рок, и у него были деньги, потому что он играл в музыкальной группе.
– Я им не нужна, – сказала Роуз. – Можно мне остаться с тобой?
Дядя Лестан был очень добр с Роуз. У него была смуглая кожа, а глаза голубые-голубые, ни у кого она не видела таких красивых глаз. Когда он улыбался, Роуз любила его.
– Я останусь с тобой, Роуз, пока я нужен тебе, – сказал он.
Ночью она проснулась и заплакала от тоски по матери. Дядя Лестан обнял ее. Такой сильный, такой надежный. Они стояли во внутреннем дворике, глядя на затянутое тучами небо. Дядя Лестан говорил ей, что она милая, хорошая и красивая и что он хочет, чтобы она была счастлива.
– Когда вырастешь, Роуз, то сможешь стать, кем только захочешь, – говорил дядя Лестан. – Всегда помни об этом. Мир прекрасен, и нам даровано жить в нем.
И он тихонько пел для нее. Сказал, это «Серенада» из оперетты под названием «Принц-студент». Роуз даже заплакала, такая это была красивая песня.
– Всегда помни, – сказал дядя Лестан, – в мире нет ничего драгоценнее великого дара жизни. Пусть звезды и луна всегда напоминают тебе об этом – что, как ни малы мы во вселенной, а все же преисполнены жизни.
И когда Роуз посмотрела на светящиеся внизу волны, а потом вверх на мерцающие сквозь дымку звезды, ей показалось, будто она понимает, какую красоту он имеет в виду. Дядя Лестан коснулся левой рукой побегов вьюнка, что оплетали перила, сорвал для Роуз несколько бутонов и сказал, что она такая же нежная и чудесная, как и эти цветы – «прелестное живое создание».
Порывшись в памяти, Роуз вспоминала, что уже видела его несколько раз до той ночи, когда их островок канул в море. Дядя Лестан был очень высок, а волосы у него были светлые-светлые, красивые, самые красивые в мире. Длинные и густые. Он собирал их в хвост и перевязывал у основания шеи черной ленточкой. А ходил он всегда в черном бархатном пиджаке – совсем как самое нарядное платьице Роуз, что хранилось у нее в чемодане. Он гулял по острову и смотрел по сторонам. А на ногах носил блестящие черные туфли, совсем гладкие, без пряжек. Ничуть не похожие на ковбойские башмаки. Встречая Роуз, он улыбался ей и подмигивал.
Роуз ненавидела Техас и Афины. Но дядя Лестан отвез ее туда, хотя самого путешествия она толком не запомнила. Просто однажды проснулась в аэропорту Далласа, а какая-то милая леди за ней присматривала, пока носильщик забирал их багаж. Дядя Лестан объявился следующим вечером.
Старик и старуха опять не захотели ее признавать. Они сидели в кабинете адвоката на «главной городской площади», и старик заявил, что вовсе не обязательно было назначать встречу на такой поздний час, и что он терпеть не может водить машину по темноте, и что они с женой прекрасно могли бы объяснить это все и по телефону. Старуха просто покачала головой, а старик сказал:
– Видите ли, мы не желаем иметь ничего общего с Морнингстар, со всеми этими музыкантами, и наркотиками, и всем таким. Мы этого ребенка знать не знаем.
Адвокаты еще что-то там говорили, но дядя Лестан очень рассердился.
– Послушайте, я хочу ее удочерить, – заявил он. – Сделайте все необходимое!
Роуз в первый раз услышала это выражение. И в первый и последний раз увидела, чтобы дядя Лестан сердился. В гневе он говорил совсем тихо, почти шептал, но все, кто был в комнате, так и задрожали, особенно Роуз, а он заметил это, взял ее на руки, вынес оттуда и отправился с ней гулять по маленькому городку.
– Я всегда буду заботиться о тебе, Роуз, – пообещал он. – Теперь я несу за тебя ответственность и очень этому рад. Я хочу, чтобы у тебя было все-все – и сам об этом позабочусь. Не знаю, что с этими людьми, почему они не любят тебя. Я тебя люблю.
Роуз отправилась жить во Флориду с тетей Джулией и тетей Мардж, в красивом домике всего в одном квартале от моря. Песок на пляже был белый-белый и мелкий, как сахар. Роуз отвели отдельную комнатку с обоями в цветочек и кроватью с балдахином, а дядя Лестан присылал ей кукол и книги. Он писал ей письма красивым почерком – настоящие письма, черными чернилами на розовой бумаге.
Тетя Мардж возила ее в частную школу, которая называлась «Академия Каунтри-Лейн». Там играли во множество чудесных игр, делали интересные проекты и писали слова на компьютерах. А учителя были добрые и веселые. Во всей школе насчитывалось всего пятьдесят учеников, и Роуз в два счета выучилась читать «Доктора Сьюза». По вторникам в школе говорили по-испански и только по-испански. А еще ездили в музеи и зоопарки, и Роуз там страшно нравилось.
Тетя Мардж с тетей Джулией помогали Роуз делать домашнее задание, пекли печенье и пирожные, а когда было не так жарко, устраивали на улице барбекю и пили лимонад пополам с ледяным чаем и уймой сахара. Роуз любила купаться в заливе. А на ее шестой день рождения тетя Мардж с тетей Джулией устроили большой праздник и пригласили всю школу. Это был лучший пикник в мире!
К тому времени, как Роуз исполнилось десять, она уже понимала, что тете Джулии и тете Мардж платят, чтобы они о ней заботились. А дядя Лестан был ее опекуном по закону. Но она не сомневалась, что обе тети очень ее любят, и сама тоже очень их полюбила. Тетя Мардж с тетей Джулией раньше сами работали учительницами, а теперь вышли на пенсию. Они постоянно твердили, какой дядя Лестан хороший и добрый. И все они очень радовались, когда дядя Лестан их навещал.
Он появлялся неизменно под вечер и привозил всем подарки – книги, наряды, ноутбуки и другие чудесные гаджеты. Иногда он приезжал на большой черной машине, а иногда появлялся просто так, и Роуз смеялась про себя, увидев, как растрепались у него волосы – потому что тогда она знала: он прилетел, совсем как в тот раз, когда остров ушел под воду, а он унес ее по небу.
Но Роуз никогда никому не рассказывала об этом, а став старше, и сама уже начала думать, что так не бывает. Из «Академии Каунтри-Лейн» она перешла в другую – «Уилмонт-скул», что находилась в пятидесяти милях оттуда, и там начала учить ужасно интересные предметы. Больше всего она любила литературу и историю, а после них – музыку, основы живописи и французский. Но по математике и естественно-научным предметам тоже училась хорошо, потому что считала, что так надо. А то все были бы очень разочарованы. Но больше всего в мире она любила читать – и самые счастливые часы проводила в библиотеке.
Когда дядя Лестан звонил ей, она рассказывала ему обо всем, что у нее происходит. Они обсуждали книги, которые любит она и любит он, и он всегда напоминал ей:
– Роуз, когда вырастешь, ты можешь стать, кем только захочешь. Поэтом, писателем, певицей, танцовщицей, учительницей – кем угодно!
Когда Роуз исполнилось тринадцать, они с тетями отправились в поездку по Европе. Дядя Лестан с ними не ездил, но все оплатил. Они путешествовали три месяца и повидали все знаменитые города. Дядя Лестан назвал это «Большим Турне». Они даже в России были – провели пять дней в Санкт-Петербурге и пять дней в Москве.
Поездка запомнилась Роуз вереницей самых прекрасных в мире старинных зданий, дворцов, замков, соборов, музеев и картинных галерей, о которых она прежде только читала, а теперь видела своими глазами. Больше всего ей понравилось в Риме, Флоренции и Венеции. Но куда бы они ни приезжали, везде Роуз ожидали новые и новые открытия.
В Амстердаме неожиданно объявился дядя Лестан. Оказывается, он входил в число попечителей Государственного музея, так что у него имелся тайный ключ, и по вечерам он брал Роуз туда. В это время они были там одни и могли просиживать сколько угодно перед шедеврами Рембрандта.
Он организовывал такие неурочные экскурсии специально для них и во многих других городах, но Амстердам прочно завоевал сердце Роуз, потому что тут дядя Лестан был с ней.
В пятнадцать лет Роуз угодила в неприятности: без разрешения взяла семейный автомобиль. Водительских прав у нее еще не было, но она собиралась вернуть машину на место прежде, чем тетя Джулия и тетя Мардж проснутся. Просто хотела немного покататься с новыми подружками, Бетти и Шарлоттой. Никто из них не подумал, что дело может обернуться бедой. Но на шоссе машина влетела в ограждение, а Роуз попала в суд по делам несовершеннолетних.
Тетя Джулия и тетя Мардж немедленно попробовали связаться с дядей Лестаном, но он где-то путешествовал, и никто не мог его разыскать. Роуз даже обрадовалась, так стыдно и плохо ей было, так боялась она его разочаровать.
Но судья, который вел ее дело, всех просто потряс. Бетти и Шарлотту он отпустил, потому что это не они украли машину, а вот Роуз за преступное поведение отправил на год в исправительное заведение для девочек, «Приют Дивной Благодати для девочек». Сурово отчитав Роуз, он предупредил ее, что если она и там будет себя плохо вести, то останется там до восемнадцати лет, а то и дольше. Сказал, что с таким асоциальным поведением Роуз рискует вырасти наркоманкой или даже бродяжкой.
Тетя Мардж и тетя Джулия в ужасе умоляли судью смягчить приговор. Они и их адвокаты снова и снова твердили, что не выдвигают против Роуз никаких обвинений за кражу машины, что это была всего лишь подростковая выходка, не более того, и что необходимо связаться с дядей девочки.
Ничего не помогло. На Роуз надели наручники и отвезли ее куда-то в южную Флориду, в исправительное заведение.
По дороге туда она смирно сидела, глотая слезы, а несколько мужчин и женщин в машине рассуждали об «истинно христианском окружении», где Роуз научится читать Библию и «быть хорошей девочкой» и откуда вернется к тетям «послушным христианским ребенком».
«Приют» превзошел самые худшие страхи Роуз.
По приезде их встретили директор приюта, мистер Хейс, и его жена, миссис Хейс, оба очень приветливые, любезные и хорошо одетые.
Но едва полицейские уехали и Роуз осталась с ними одна, они заявили, что она должна признаться во всех своих плохих поступках, а иначе «Дивная Благодать» ей, увы, не поможет.
– Ты сама прекрасно знаешь, чем занималась с парнями, – сказала миссис Хейс. – Знаешь, какие принимала наркотики и какую слушала музыку.
Роуз пришла в ужас. Она никогда не занималась с парнями ничем плохим, а из музыки предпочитала классику. Да, иногда она слушала рок, но… Тут миссис Хейс покачала головой. Отрицать, кто она такая и что она натворила – очень, очень скверно, сказала миссис Хейс. И она не хочет больше видеть Роуз, пока та не одумается и не начнет себя хорошо вести.
Роуз отвели в угрюмое стерильное здание, вручили безобразное бесформенное платье и велели двум старшим ученицам сопровождать ее, куда бы она ни пошла, даже в туалет. Ей не давали ни минутки побыть одной, следили за ней даже во время самых интимных телесных отправлений.
Кормили в приюте ужасно, а уроки состояли из чтения и переписывания стихов из Библии. Роуз били, если она случайно встречалась глазами с другими девочками или учителями, или пыталась «болтать», или задавала вопросы. Ее заставляли на коленках драить пол в столовой за «плохое поведение».
Когда Роуз потребовала, чтобы ей позволили позвонить домой и рассказать тетям, как с ней тут обращаются, ее отвели в карцер – крохотный чуланчик с маленьким окошком под потолком. Старая надзирательница отхлестала ее ремнем и сказала, что пора ей уж хорошенько задуматься над своим поведением, а не то ей вообще никогда не разрешат позвонить семье.
– Неужели ты хочешь быть дурной девочкой? – скорбно вопрошала старуха. – Разве не понимаешь, что твои родители отдали тебя сюда потому, что хотят тебе же помочь? Они не хотят, чтобы ты сейчас была с ними. Ты разочаровала их, ты не слушалась.
Два дня Роуз пролежала на полу карцера, заливаясь слезами. В тесной комнатенке пахло хлоркой и мочой, а из обстановки были лишь соломенный тюфяк да ведро. Дважды в день ей приносили еду. Девочка чуть постарше присела рядом и шепнула:
– Не упрямься. Тебе их не победить. И, пожалуйста, ешь. А то они будут давать тебе одну и ту же порцию снова и снова, пока ты не съешь, даже если все протухнет.
Роуз пришла в ярость. Где же тетя Джулия и тетя Мардж? Где дядя Лестан? А вдруг он узнал, что случилось, разозлился и больше не хочет иметь с ней дела? Нет, в такое поверить она никак не могла. Он не способен отвернуться от нее, даже не поговорив! Но девочку терзал стыд за ее проступок. И еще было стыдно за себя, за то, во что она превратилась – в бесформенной одежде, немытая, нечесаная, все тело чешется и болит.
Ее лихорадило, она чувствовала себя совершенно разбитой. Под бдительными взглядами охранниц ей не получалось сходить в туалет. Тело ломило, голова раскалывалась. В жизни у нее так не болели живот и голова.
У Роуз начался жар, но тут ее повели на первый сеанс групповой терапии. Помыться и принять душ ей не разрешили, так что она чувствовала себя совсем грязной.
На грудь ей прицепили бумажный плакатик с надписью «Я шлюха» и велели признаться перед всеми, что она принимала наркотики, слушала сатанинскую музыку и спала с парнями.
Роуз снова и снова твердила, что она ни с кем не спала и даже не пробовала наркотиков.
И снова и снова другие воспитанницы, обступив ее сплошным кольцом, скандировали:
– Покайся, покайся!
– Скажи: «Я шлюха!»
– Скажи: «Я наркоманка!»
Роуз отказывалась. Рыдала. Она никогда не принимала наркотиков! У них в школе вообще никто не принимал наркотиков! И она никогда ничем таким не занималась с мальчиками – разве только один раз поцеловалась на танцах.
Потом вдруг как-то оказалось, что она лежит на полу, а другие девочки навалились ей на руки и на ноги. Роуз все кричала и кричала, пока ее не начало рвать и она чуть не задохнулась. Она боролась и вырывалась изо всех сил, истошно визжала, брызгая рвотой во все стороны.
Когда она очнулась, в комнате никого не было. Роуз понимала, что серьезно больна. Она вся горела от жара, живот болел просто невыносимо, голова пылала. Заслышав, как кто-нибудь проходит мимо, она снова и снова просила пить, но получала лишь один ответ:
– Симулянтка!
Сколько она пролежала там? Казалось – много дней, но она очень скоро впала в полузабытье. В бреду она беспрестанно умоляла дядю Лестана: «Пожалуйста, пожалуйста, забери меня отсюда! Я не хотела ничего плохого, пожалуйста, прости меня». Наверняка он не хочет, чтобы она так страдала! Наверняка тетя Мардж и тетя Джулия расскажут ему, что случилось. Когда Роуз уводили из зала суда, тетя Мардж билась в истерике.
В какой-то момент Роуз вдруг поняла: она умирает. Она уже не могла думать ни о чем, кроме воды. Стоило ей забыться, как снова мерещилось, будто кто-то дает ей попить. Но она приходила в себя – и воды не было. И никого рядом не было. Никто не проходил мимо, не обзывал ее симулянткой, не велел каяться.
На Роуз снизошло странное спокойствие. Так вот где окончится ее жизнь. Может быть, дядя Лестан просто не знает и не понимает, как здесь ужасно. Да и какая теперь разница?
Иногда она ненадолго засыпала и видела сны, но потом снова приходила в себя, дрожа от лихорадки. Губы у нее растрескались. А живот, грудь и голова так жутко болели, что бедняжка уже не сознавала ничего, кроме боли.
Так, то и дело проваливаясь в беспамятство, бредя видениями стакана холодной воды, воды для питья, она вдруг услышала вой сирен. Сперва вдалеке, но с каждым мигом все громче и громче – а потом к сиренам присоединились и сигналы пожарной тревоги в самом приюте – надрывные, невыносимо громкие. Роуз почувствовала запах дыма. Увидела отблески пламени. Вокруг визжали и кричали другие воспитанницы.
Стена прямо рядом с ней вдруг разлетелась на части. Потолок тоже. Комната словно бы взорвалась летящими во все стороны ошметками досок и штукатурки.
В комнату ворвался ветер. Крики и визг вокруг становились все громче.
Возле Роуз возник какой-то человек – очень похожий на дядю Лестана, но все же не дядя Лестан. Темноволосый красавец с такими же яркими глазами, как у дяди Лестана, только вот у него глаза были зелеными. Он подхватил Роуз с тюфяка, завернул во что-то теплое и понес куда-то наверх.
Роуз увидела, что все вокруг объято пламенем. Приют полыхал огнем.
Незнакомец уносил девочку все выше и выше – совсем как много лет назад на маленьком островке среди моря.
Воздух вокруг дышал дивной прохладой.
– Да, да, звезды… – прошептала Роуз.
Увидев безбрежный звездный простор, она снова превратилась в малышку на руках у дяди Лестана.
– Спи, Роуз, – произнес мягкий голос у нее над ухом. – Ты теперь в безопасности. Я отнесу тебя к дяде Лестану.
Роуз пришла в себя в больничной палате. Вокруг толпились люди в белых халатах и масках. Ласковый женский голос произнес:
– Все будет хорошо, милая. Сейчас я тебе кое-что дам и ты уснешь.
За спиной медсестры стоял тот самый незнакомец, что принес Роуз сюда – темноволосый и зеленоглазый. Кожа у него была такой же смуглой, как у дяди Лестана. Мягкими, точно шелк, пальцами он погладил Роуз по щеке.
– Я друг твоего дяди, Роуз, – произнес он. – Меня зовут Луис. – Только он произнес свое имя на французский манер: «Луи». – Поверь, Роуз, твой дядя очень скоро будет тут. Он уже в пути. Он о тебе позаботится, а я побуду тут до его приезда.
Открыв глаза в следующий раз, Роуз чувствовала себя совсем иначе. Боль прошла, желудок и грудь больше не распирало. Она поняла, что ей сделали клизму и промывание желудка. При мысли о том, как это, наверное, было отвратительно, какой грязной она вся была, Роуз снова преисполнилась стыда и тихонько заплакала, уткнувшись в подушку. Она чувствовала себя во всем виноватой и до предела несчастной. Высокий темноволосый друг дяди Лестана погладил ее по голове и сказал, что бояться нечего:
– Тетя Джулия уже едет сюда. И дядя тоже. Спи, Роуз, спи.
Хотя Роуз была одурманена и в голове у нее все путалось, она все же заметила, что к ней подключено несколько капельниц с какими-то растворами и еще чем-то белым, должно быть, внутривенным питанием. Пришла врач. По ее словам, Роуз предстояло провести в больнице не меньше недели, но «опасность» миновала. Да, пришлось немного поволноваться, но теперь Роуз точно поправится. Инфекцию удалось укротить, обезвоживание тоже. Друг дяди Лестана, Луи, поблагодарил и врача, и медсестру.
Роуз заморгала сквозь слезы. Комната буквально тонула в цветах.
– Он посылает тебе лилии, – сказал Луи. Голос у него был глубокий и мягкий. – Посылает розы – розы всех возможных оттенков. Твой цветок, Роуз.
Роуз попыталась было извиниться за то, что натворила, но Луи и слушать не захотел. Сказал – люди, к которым она попала, настоящие преступники, воплощение зла. Они платили судье, чтобы он посылал к ним в приют подростков из приличных семей – а школа выставляла огромные счета родителям и штату за «перевоспитание». Он сказал, судья и сам очень скоро попадет за решетку. Что же до приюта, его больше нет, он сгорел дотла, и адвокаты позаботятся, чтобы он никогда не открылся вновь.
– Они очень, очень дурно обошлись с тобой, – прошептал он.
Тихим неторопливым голосом он рассказал Роуз, что против администрации приюта выдвинуто множество обвинений. А на пожарище нашли два обгорелых трупа. Он хотел, чтобы Роуз знала – те люди понесли заслуженное наказание.
Роуз слушала и дивилась. А потом принялась объяснять, как все вышло с автомобилем – ведь она совсем не хотела ничего плохого.
– Знаю, – ответил Луи. – Это все пустяки. Дядя на тебя не сердится. Он никогда не рассердится на тебя из-за такой ерунды. А теперь поспи.
К тому времени, как приехал дядя Лестан, Роуз уже вернулась домой в Майами-Бич с тетей Мардж. Девочка очень похудела, ослабела и вздрагивала от малейшего шороха. И все же ей уже стало гораздо лучше. Дядя Лестан обнял ее, и они отправились вместе прогуляться по пляжу.
– Хочу, чтобы ты перебралась в Нью-Йорк, – сказал дядя Лестан. – Нью-Йорк – столица мира. Я хочу, чтобы ты заканчивала школу уже там. Тетя Мардж поедет с тобой, а тетя Джулия останется здесь. Она родилась во Флориде и не сможет приспособиться к большому городу. Но тетя Мардж будет все так же заботиться о тебе, а еще у вас появятся компаньоны – надежные телохранители. Я хочу, чтобы ты получила самое лучшее образование, какое только можно. И помни, Роуз, – добавил он, – какие бы страдания ты ни претерпела, что бы ни перенесла, благодаря им ты можешь стать сильнее.
Роуз и дядя Лестан проговорили несколько часов подряд – не о жутком приюте, а обо всем остальном. О том, как Роуз любит читать, о том, что она хочет стать поэтом и писателем, о ее мечтах поступить в какой-нибудь большой и знаменитый университет вроде Гарварда или Стенфорда – да мало ли еще куда.
Какие же это были замечательные часы! Роуз с дядей зашли в кафе на Сауз-Бич, и он тихонько сидел, подперев голову руками и с нежной улыбкой слушая, как Роуз изливает мечты, мысли и вопросы, что теснились у нее в голове.
Новое жилище в Нью-Йорке располагалось в Верхнем Ист-сайде, в двух кварталах от парка, в красивом старинном доме с просторными комнатами и высокими потолками. И тетя Мардж, и Роуз пришли в восторг.
Роуз отдали в прекрасную школу, гораздо выше уровнем, чем «Уилмонт-скул». При помощи нескольких дополнительных учителей – в основном уже студентов – Роуз скоро догнала сверстников и с головой погрузилась в учебу, готовясь к поступлению.
Хотя девочка слегка тосковала по красивым флоридским пляжам и теплым благоуханным ночам, она до безумия полюбила Нью-Йорк, быстро сдружилась с одноклассниками и втайне радовалась, что живет с тетей Мардж, а не с тетей Джулией, потому что тетя Мардж всегда ценила приключения и проказы, и вообще с ней было гораздо веселее.
Вместе с ними в доме проживали экономка, кухарка и несколько охранников, которые их повсюду возили.
Но иногда Роуз хотелось удрать куда-нибудь самой по себе, самой встречаться с друзьями и ездить на метро. Хотелось независимости.
Однако дядя Лестан был непреклонен. Куда бы ни отправлялась Роуз, ее всюду сопровождал телохранитель. И хотя девочке было неловко приезжать в школу на огромном сверкающем «Линкольне», она очень скоро привыкла. Тем более, что водители были большие мастера припарковаться куда угодно, пока Роуз гуляла по магазинам, и не считали для себя зазорным таскать за ней по двадцать-тридцать пакетов, занимать для нее очередь и даже бегать по поручениям. Почти все они были молоды и жизнерадостны – этакие ангелы-хранители.
Тетя Мардж искренне наслаждалась сменой обстановки.
Все это было ново и восхитительно, но главным соблазном, конечно же, стал сам Нью-Йорк. У Роуз с тетей Мардж имелась подписка в консерваторию, нью-йоркский балет и Метрополитен-оперу. Они посещали все премьеры Бродвея, а заодно и множество других спектаклей. За покупками ходили в «Бегдорф Гудман», по субботам часами бродили по музеям, а выходные проводили в галереях Сохо. Вот это была жизнь!
Роуз бесконечно рассказывала дяде Лестану по телефону, на какой спектакль или концерт недавно ходила, как поставили Шекспира в Парке и как они собираются в ближайшие выходные съездить в Бостон – просто посмотреть. Ну и в Гарвард, наверное, тоже заглянут.
Летом перед выпускным классом Роуз с тетей Мардж и дядей Лестаном провели чудеснейшую неделю в Лондоне – по вечерам, с частными гидами, посещали все самые интересные достопримечательности. Потом тетя Мардж с Роуз отправились в Рим, а из Рима во Флоренцию, и так далее – целая череда европейских городов. Обратно в Нью-Йорк вернулись уже только в самом конце каникул.
Незадолго до восемнадцатого дня рождения Роуз попробовала поискать по Интернету тот жуткий «Приют Дивной Благодати для девочек», где с ней так жестоко обращались. Она никогда и никому не рассказывала, что там на самом деле с ней произошло.
Заметки в разделах новостей подтвердили все, что когда-то сказал Луи. Судья, отправивший Роуз в приют, угодил за решетку, а с ним и два других юриста.
В последнюю ночь, что провела там Роуз, в приюте, по всей вероятности, взорвался котел отопления, в результате чего все здание было охвачено пламенем. Два других взрыва уничтожили пристройки и конюшню. Роуз и не знала, что в приюте была конюшня. Прибывшие на место возгорания местные полицейские и пожарные обнаружили выскочивших на улицу воспитанниц – те бродили вокруг в состоянии полного шока. Многие из них оказались все в синяках и ссадинах от побоев, у нескольких головы были выбриты налысо, а двух пришлось отправить в больницу из-за истощения и обезвоживания. На теле некоторых девочек обнаружились сделанные фломастерами надписи «шлюха» и «наркоманка». Журналисты неистовствовали от ярости. Все газеты кричали о том, что приют оказался сплошным вымогательством, частью преступной системы, благодаря которой сомнительные секты тянут из родителей деньги за «перевоспитание».
Против всех, причастных к деятельности приюта, были возбуждены уголовные дела – но мало-помалу шумиха утихла, а обвинения сняли. В штате Флорида не существовало никаких законов против религиозных школ, так что владельцы и «учителя» приюта ушли безнаказанными.
Однако проследить судьбу доктора и миссис Хейс оказалось несложно. Оба умерли в течение нескольких месяцев после пожара. Один из этих прославленных педагогов утонул близ Майами-Бич, вторая погибла в автокатастрофе.
Как ни стыдно было Роуз это признавать, однако известия о смерти ее мучителей, ее порадовали. Правда, отчасти и встревожили. У нее возникло жуткое подозрение. Может ли статься, что кто-то покарал этих людей за зло, которое они причинили Роуз и другим девочкам? Да нет, нелепое предположение. Кто бы мог это сделать? Кто бы сумел  это сделать? Роуз выбросила неуютную мысль из головы и сурово отчитала себя за то, что радуется чужой смерти. Она попробовала еще немного почитать о скандалах, связанных с религиозными исправительными учреждениями для трудных подростков, но долго не вынесла. От чтения она начинала злиться, а от злости – стыдиться себя самой, стыдиться, что вообще… И так без конца. Нет, она закрыла эту постыдную и отвратительную главу в книге своей жизни. Ее манило настоящее.
Когда дело дошло до колледжа, дядя Лестан велел Роуз следовать за своей звездой. Сказал ей – нет ничего невозможного.
Роуз и тетя Мардж съездили в Калифорнию, чтобы посмотреть Стэнфорд и Калифорнийский университет в Беркли.
Роуз остановила выбор на Стэнфорде, расположенном близ прекрасного Пало-Альто, и в июле они с тетей Мардж туда переехали.
В августе дядя Лестан и Роуз устроили себе короткие каникулы в Сан-Франциско. Роуз буквально влюбилась в этот город и почти всерьез решила поселиться там и ездить на учебу прямо оттуда. Однако дядя Лестан предложил другое решение. Почему бы не жить, как и задумывалось, рядом с кампусом, но заодно прикупить квартирку в Сан-Франциско? Так и сделали. Скоро Роуз с тетей Мардж уже въехали в просторное кондо в нескольких минутах ходьбы от здания оперы и Дэвис-Симфони-Холла.
Маленький домик на обрамленной деревьями улочке в Пало-Альто тоже оказался очарователен. И хотя смена побережья означала новую экономку и двух новых водителей, Роуз очень скоро обвыклась и начала от души наслаждаться солнечной Калифорнией.
Уже через неделю занятий она по уши влюбилась в преподавателя литературы, профессора Гарднера Пейлстоуна, высокого и худощавого интроверта, читавшего лекции с пылом заправского актера. Он был необычайно одарен: не достигнув еще и тридцати, успел уже издать четыре тома стихов и две книги, посвященных трудам Уильяма Карлоса Уильямса. В тридцать пять он был мрачен, велеречив, пылок – и совершенно неотразим. Он открыто заигрывал с Роуз и как-то, пригласив ее на чашечку кофе после занятия, сказал, что в жизни не видел таких красавиц. Он засыпал ее электронными письмами со стихами о ее волосах «цвета воронова крыла» и «пытливых глазах». Он водил ее обедать в дорогие рестораны и показал ей свой дом – старинный особняк в исторической части Пало-Альто. Отец и мать его давно скончались, сообщил он девушке, а брат погиб в Афганистане. Поэтому он остался совершенно один в этом громадном доме – но у него не хватало духа съехать оттуда, ведь, по его витиеватому выражению, дом был «полон памяток детства».
Приехав навестить Роуз, дядя Лестан отправился с ней на прогулку по тихим зеленым улочкам Пало-Альто. Показав ей магнолии, на ветвях которых шелестели твердые темные листья, он мечтательно заметил, что полюбил эти деревья еще в «свое время», когда и сам жил на юге.
Волосы у него были чуть встрепаны, одежда – темно-синий пиджак, брюки цвета хаки и блестящие черные ботинки – в пыли, и вдруг Роуз поняла, что нередко видела дядю Лестана таким: элегантно одетым, но пропыленным насквозь.
На кончике языка у нее уже трепетала шутка о полетах сквозь звезды, но девушка смолчала. Кожа у дяди Лестана сегодня казалась еще темнее обычного, почти опаленной, а прекрасные густые волосы заметно побелели.
Низким мягким голосом дядя Лестан снова твердил старую присказку: помни, Роуз, ты можешь стать кем пожелаешь, кем угодно. Писатель, поэт, музыкант, врач, архитектор, юрист. Или – можешь выйти замуж, создавать домашний уют для мужа и ребятишек, это ведь тоже замечательно.
– Если за деньги нельзя купить свободу заниматься, чем пожелаешь, на что они вообще нужны? – спросил он чуть ли не с грустью в голосе. – А у тебя, Роуз, есть деньги. Уйма денег. И времени. А если время не способно дать нам свободу делать то, что мы желаем, что в нем толку?
Роуз стало больно, так больно. Она любила дядю Лестана. Рядом с дядей Лестаном какие бы то ни было мысли о профессоре Гарднере Пейлстоуне исчезали, растворялись сами собой. Но Роуз ничего не сказала, боясь, что не выдержит и расплачется. Лишь улыбнулась и подтвердила – да, она помнит, он ведь уже говорил это ей давным-давно, когда она была еще совсем маленькой. Говорил, что она может стать, кем только захочет.
– Одна беда – я хочу всего и сразу! – пожаловалась она. – Хочу жить и учиться здесь, жить и учиться в Париже, и в Риме, и в Нью-Йорке. Хочу заниматься сразу всем на свете!
Дядя Лестан улыбнулся и сказал, что очень гордится ею.
– Ты выросла и стала настоящей красавицей, Роуз. Я всегда знал, что ты будешь хорошенькой. Когда я тебя впервые увидел, ты была как куколка. Но теперь ты прекрасна. Сильная, здоровая и… ну да, настоящая красавица. К чему играть словами?
И тут он вдруг превратился в самого настоящего тирана. Запретил ей выходить из дома без охранника – пусть тот даже на лекциях с ней сидит, в дальнем углу. А не найдется места в аудитории, пускай ждет под дверью. Роуз принялась спорить. Она хотела свободы! Но дядя Лестан даже и слушать не стал. Самый, что ни на есть, властный и чересчур мнительный европейский опекун. Но разве могла Роуз возражать? Вспоминая все, что дядя Лестан для нее сделал, она невольно смолкала. Ну ладно, пусть так. Пусть водитель повсюду ходит за ней. Будет носить ее учебники. Правда, в нынешние времена айфонов и киндлов не так-то много приходится носить с собой учебников.
Через шесть месяцев после этого визита Роуз получила от дяди Лестана письмо, в котором говорилось, что теперь они будут меньше общаться друг с другом и что, хотя он очень ее любит, ему надо побыть одному. Пусть она наберется терпения и не сомневается в его любви. Когда-нибудь они непременно увидятся снова. А пока, если ей только что-то понадобится, достаточно обратиться к его поверенному.
В каком-то смысле оно ведь всегда так и было. Могла ли Роуз просить чего-то еще?
Прошел год, а она так и не видела дядю Лестана.
Впрочем, она была страшно занята всяким другим. Потом второй год – но и это еще ничего. Было бы чистейшей неблагодарностью жаловаться, тем более что парижский поверенный дяди звонил ей каждый месяц.
Четвертый курс начался уже две недели назад, а Роуз, как встарь, безнадежно сохла по Гарднеру Пейлстоуну. Она посещала целых три класса, которые он вел, и, свято уверенная, что сама когда-нибудь станет великим поэтом, внимала каждому его слову. Посетив университетскую поликлинику, она раздобыла всю информацию, а заодно – противозачаточные таблетки, и теперь ждала времени, когда они наконец смогут быть вместе. Гарднер Пейлстоун звонил ей каждый вечер и не меньше часа висел на проводе. Говорил, никогда еще у него не было такой многообещающей ученицы.
– Я хочу научить тебя всему, что сам знаю, Роуз, – говорил он. – Я никогда и ни к кому такого не испытывал. Хочу дать тебе все, что только могу, Роуз. Понимаешь? Все, что я знаю, что выучил, что открыл – я хочу все, все подарить тебе.
Казалось, он чуть не плачет. Роуз захлестывали чувства.
Как же ей хотелось рассказать дяде Лестану о Гарднере – но это было невозможно. Роуз писала длинные письма и отсылала их поверенному в Париж, а в ответ получала трогательные подарочки. Конечно, думала она, это от поверенного – но с каждой приходила открытка, подписанная дядей Лестаном, и эти открытки были для девушки дороже жемчужных ожерелий и аметистовых брошек, которые прилагались. Наверняка в один прекрасный день дядя Лестан сумеет оценить поразительный талант Гарднера, его страсть, и гений, и все остальное.
Когда она в классе предавалась мечтам, Гарднер Пейлстоун казался ей самым прекрасным, тонко чувствующим и блестящим человеком на свете. Конечно, он не так красив, как дядя Лестат, да и выглядит старше – наверное, потому что не отличается столь же завидным здоровьем. Но Роуз искренне любила в нем все – орлиный нос, высокое чело и длинные пальцы, которым он столь драматически жестикулировал, расхаживая перед доской взад-вперед.
Как же разочарован он, с горечью провозгласил профессор, как сокрушен тем, что «ни единый студент в этой комнате не понимает и десятой части того, о чем я говорю». Закрыв глаза, он склонил голову, прижал кончики пальцев к переносице и картинно затрепетал. Роуз чуть не заплакала.
Сидя на траве под деревом, она снова и снова перечитывала стихотворение Уильяма Карлоса Уильямса. Что оно означало? Роуз не знала, не могла сказать точно. Ну и как признаваться в этом Гарднеру? Девушка разразилась слезами.
Перед Рождеством Гарднер сказал Роуз: настал момент им познать друг друга. Как раз наступали выходные. Он хорошо все продумал.
Роуз пришлось выдержать настоящую битву со своим любимым шофером, Мюрреем. Он был молод и предан, с ним было весело – но назойливостью он не уступал остальным ее платным опекунам.
– Держись на два квартала позади нас, – велела Роуз. – И смотри, чтобы он тебя не заметил. Пойми – я собираюсь провести вечер с ним, а ты, коли так угодно, можешь ждать снаружи, тихо и ненавязчиво. И не думай испортить мне вечер!
Мюррей продолжал сомневаться. Этот невысокий мускулистый еврей русского происхождения десять лет прослужил в полиции Сан-Франциско, пока не получил эту работу, на которой платили в три раза больше прежней его зарплаты. Как и все остальные телохранители Роуз, он был честен, прям и порядочен. И профессора этого не одобрял. Но приказ Роуз выполнил в точности.
В тот вечер Гарднер заехал за Роуз в шесть часов и повез ее в таинственный георгианский особняк в старом центре Пало-Альто. Извилистая подъездная аллея вела через ухоженный сад к величественному крыльцу, которого не было видно с улицы.
Для этого благословенного вечера Роуз нарядилась в простое сиреневое платье из кашемира, черные чулки и черные кожаные туфельки. Распущенные волосы струились у нее по спине, в одном ухе висела бриллиантовая клипса. В наступающих сумерках зеленые кущи вокруг дома Гарднера казались ей райским садом.
По всему судя, в прежние времена особняк был роскошен – старинный скрипучий паркет, обитые изукрашенными панелями стены, широкая парадная лестница. Теперь же повсюду кругом высились груды книг и бумаг Гарднера, на лакированной поверхности огромного обеденного стола стояли два компьютера и валялось множество записных книжек.
Молодые люди поднялись наверх по потертому красному ковру. Прошли через длинный темный коридор в господскую спальню. В каменном камине пылало яркое пламя, повсюду горели свечи. Свечи на каминной полке, свечи на старинном трюмо, свечи на маленьких столиках. Сама кровать тоже оказалась антикварной, с балдахином на четырех столбиках – как объяснил Гарднер, его матушка унаследовала эту кровать от своей матери.
– Обычная кровать, не очень большая, – прибавил он. – В те дни не делали всех этих двойных и тройных размеров. Но нам-то двойных размеров и не надо.
Роуз кивнула. На длинном кофейном столике перед обитым красным бархатом диваном стояли подносы с крекером, французским сыром, черной икрой и прочими деликатесами. Ждала и неоткупоренная бутылка с вином.
Роуз давно мечтала, что первый ее опыт станет плодом идеальной любви, что все пройдет идеально и совершенно.
– Я приобщусь святого причастия, – прошептал Гарднер, целуя девушку, – вместе с моей невинной крошкой, моей нежной возлюбленной, моим ненаглядным цветочком.
Они занялись любовью сперва медленно, томно целуясь и лаская друг друга под белой простыней, а потом – резко и грубо, божественно грубо. А потом все закончилось.
Разве могло в мире существовать такое совершенство? Уж конечно, тетя Мардж бы все поняла – если бы Роуз вообще ей о таком рассказала. Впрочем, наверное, лучше вообще никому не рассказывать. Роуз привыкла хранить секреты, хранить верно и нерушимо. Она инстинктивно чувствовала, что выдать иной секрет чревато самыми катастрофическими последствиями. Кажется, тайну этой ночи она могла бы хранить всю жизнь.
Они вместе лежали на подушках, а Гарднер все разглагольствовал, сколь многому хочет научить Роуз, сколь многим хочет с ней поделиться, сколько надежд на нее возлагает. Роуз, твердил он, еще дитя – чистый лист, и он хочет дать ей все, что только в его силах.
По ассоциации Роуз подумала о дяде Лестане. Как тут было его не вспомнить! Но что он бы подумал, знай, где сейчас его маленькая воспитанница?
– Можно рассказать тебе кое-что? – спросила Роуз. – Про мою жизнь, про тайны, которых я не открывала никогда и никому?
– Ну конечно же, – прошептал Гарднер. – Прости, что я сам никогда тебя не расспрашивал. Иногда ты кажешься мне такой прекрасной, что я едва осмеливаюсь говорить с тобой.
На самом деле это была неправда. Он только и делал, что говорил и говорил. Но Роуз понимала, что он имеет в виду. Он никогда не просил ее рассказать о себе.
Она прижималась к нему тесно-тесно, как никогда ни к кому не прижималась. Было так здорово – даже просто лежать рядом с ним. Роуз сама не понимала, грустно ли ей от такого невыносимого совершенства – или же, наоборот, это и есть высшее счастье.
И вот она открыла ему то, чего никогда не открывала никому из друзей. Рассказала о дяде Лестане.
Тихо, почти шепотом, она описала землетрясение, а потом – внезапный полет среди звезд, в поднебесье. Описала самого дядю Лестана, и какой он был таинственный, как всю жизнь направлял и оберегал ее. Про жуткий христианский приют она почти не стала ничего говорить, быстренько перескочив на ту ночь, когда ее спасли оттуда – и снова: драматическое вознесение, ветер, тучи и звезды в чистом небе над головой. Рассказала про Луи, дядю Лестана и как ей жилось до сих пор… Призналась, что иной раз вспоминает маму, которую потеряла так давно, и тот остров, и случай, благодаря которому дядя Лестан спас ее, окружил заботой и любовью.
Внезапно Гарднер вскочил и, запахнувшись в белый махровый халат, босиком бросился к камину. Склонив голову, он несколько долгих секунд простоял перед огнем, а потом ухватился обеими руками за каминную полку и испустил громкий протяжный стон.
Роуз осторожно села на подушках и натянула повыше простыню, закрывая грудь. Гарднер продолжал стонать, а потом вдруг зарыдал и принялся раскачиваться взад-вперед, запрокинув голову. А затем раздался низкий и гневный голос:
– О, какое разочарование, какое горькое разочарование! Сколько надежд я возлагал на тебя, какие мечты лелеял! – Он весь дрожал. – А ты, точно какая-то старшеклассница, преподносишь мне это вот – эту глупую, смехотворную дешевку о вампирах! – Обернувшись, он устремил на девушку исполненный муки взор. В глазах его сверкали слезы. – Ты хоть понимаешь, как разочаровала меня? Понимаешь, как меня подвела? – Голос его становился все громче и громче. – Я так мечтал о тебе, Роуз, мечтал обо всем, чего ты можешь добиться. О, Роуз, ты такая способная, такая талантливая. – Он уже ревел во всю мочь. Лицо у него побагровело. – А ты угощаешь меня вздорными школьными россказнями!
Он метнулся влево, потом вправо, а потом подскочил к стене с книжными полками. Руки его сновали по книгам, точно огромные белые пауки.
– Уж коли на то пошло, бога ради, хотя бы не коверкай имен! – Он выхватил с полки толстый том в твердой обложке и бросился с ним к постели. – Лестат, черт побери, Лестат, а никакой не Лестан! А твой Луи – это Луи де Пон дю Лак. Уж коли решила пересказывать мне идиотские детские сказочки, не перевирай подробности!
И он швырнул в нее книгу. Роуз не успела увернуться. Тяжелый корешок ударил ее прямо по лбу. Голову пронзила острая боль.
Роуз была ошарашена. Почти обезумела от боли. Книжка упала на одеяло рядом с ней. На обложке виднелось заглавие: «Вампир Лестат». Книга была довольно старой, с полуоторванным корешком.
Гарднер вернулся к каминной полке, снова застонал, а потом завел прежнюю песню:
– О, какое разочарование, Роуз, какое разочарование! И в такую ночь! Именно в эту ночь! Ты даже представить себе не можешь, как подвела меня! Не можешь себе представить, как я разочарован! О, Роуз, разве я этого заслужил? Нет и нет!
Девушка дрожала от безмолвной ярости и боли. Да как он посмел швырнуть в нее книгу – швырнуть ей прямо в лицо, да так больно!
Она выскользнула из постели. Ноги тряслись. Руки не слушались, но она все же кое-как торопливо натянула одежду.
А Гарднер все не унимался, выкрикивал, заливаясь рыданиями перед камином:
– Эта ночь должна была стать лучшей ночью моей жизни! Неповторимой, чудесной! Ты и представить не можешь, как разочаровала меня. Вампиры носили тебя по небу! Господи, помилуй! Роуз, ты и не представляешь, как больно ранила меня, как гнусно предала!
Схватив сумочку, девушка на цыпочках прокралась к выходу из спальни, опрометью сбежала по лестнице и выскочила из дома. Нашарив в сумочке айфон и стремительно несясь по темной аллее, она на бегу позвонила Мюррею.
Вскоре темноту пустынной улицы разорвал яркий свет фар. Рядом с Роуз притормозил длинный лимузин. Она в жизни не была так рада увидеть Мюррея!
– Роуз, что случилось? – перепугался он.
– Едем отсюда скорей, – сказала она, проскользнула на обитое кожей заднее сиденье и заплакала, уронив голову на колени. Оставленная книгой ссадина все так же болела. Поднеся руку ко лбу, Роуз ощутила на пальцах кровь.
Как глупо с ее стороны было доверять этому человеку, думать, что ему можно открыться! Как могла она лечь с ним в постель? Роуз ощущала себя полной дурой. Ей было так стыдно! Никто, никогда не должен узнать о ее позоре! Пока еще она никак не могла осознать, что он ей наговорил. Ясно было одно: она доверила ему свою самую сокровенную тайну, а он обвинил ее в том, что она стащила сюжет из низкопробного романа. Швырнул в нее тяжелой книгой, даже не задумываясь, а вдруг сделает ей больно. Вспоминая, как она лежала рядом с этим человеком, совершенно нагая, Роуз передернулась.
В следующий понедельник Роуз отписалась от всех классов профессора Гарднера Пейлстоуна, сославшись на семейные обстоятельства, из-за которых вынуждена чуть разгрузить свое расписание. Она твердо решила никогда больше с ним не встречаться. Он же неустанно названивал ей, даже дважды являлся к ней домой, но тетя Мардж любезно объяснила, что Роуз в отъезде.
– Придет снова – попроси его оставить меня в покое! – сказала Роуз Мюррею.
Но через неделю, в пятницу вечером, Роуз вдруг увидела в букинистическом магазине книгу в мягкой обложке с тем же самым названием: «Вампир Лестат».
Стоя в узком проходе меж стеллажей, она рассмотрела книгу повнимательней и обнаружила, что это второй роман из целой серии. Рядом отыскалось и еще несколько. Вся серия называлась «Вампирские хроники».
На полдороге домой Роуз снова так разозлилась, думая о Гарднере, что чуть не выкинула книжки. Но любопытство возобладало. О чем эти романы? И с какой стати Гарднер решил, будто она их ему пересказывает?
Всю неделю, что прошла с той жуткой ночи, Роуз провела, словно в оцепенении, в тумане. Ей не хотелось ни посещать занятия, ни встречаться с друзьями – ничего не хотелось. Она бродила по кампусу, словно во сне, до смерти боясь где-нибудь с ним столкнуться, снова и снова воскрешая в памяти произошедшее. Может, даже лучше сейчас прочитать эти книги и убедиться, что Гарднер был к ней несправедлив!
Роуз провела за чтением все выходные, а в понедельник сказала тете Мардж, что у нее болит живот, не пошла на занятия и продолжала читать. В среду снаружи раздались какие-то громкие голоса и, выглянув в окно, Роуз увидела на тротуаре перед домиком Мюррея и Гарднера Пейлстоуна. Мюррей так и кипел от злости. Профессор тоже. Наконец Гарднер круто развернулся и ушел, тряся головой, царапая ногтями воздух перед собой и гневно бормоча себе под нос.
В пятницу на Роуз наконец снизошло спокойствие. Какие бы мысли ни одолевали ее теперь, но к Гарднеру это уже не имело ни малейшего отношения. Она думала о прочитанных книгах и о дяде Лестане.
Теперь она понимала, отчего Гарднер швырнул ей в лицо столь гнусные и обидные обвинения. Да, теперь-то она все понимала. Спору нет, Гарднер был черств и самолюбив – но теперь она знала, отчего он сказал все, что сказал.
Дядя Лестан полностью соответствовал данному в книгах описанию «вампира Лестата», а друг и любовник Лестата «Луи де Пон дю Лак» оказался двойником того Луи, что спас Роуз из «Приюта Дивной Благодати». Похож, хоть убей. Да уж, каламбур.
Но что же это все означало?
Роуз ни на миг не поверила в вампиров. Ни на секунду. Она вообще не верила ни в вампиров, ни в волков-оборотней, ни в снежного человека, ни в йети, ни в пришельцев из космоса, ни в маленьких крылатых феечек, что обитают в садах, ни в эльфов, которые похищают людей на темных пустошах и отправляют их в волшебную страну Магонию. Точно так же она не верила в привидения, в астральные странствия, паранормальные явления, полтергейсты, ведьм и колдунов. Ну ладно, может быть, в привидения. Немножечко. Ну и, допустим, в околосмертные состояния. Она знала массу людей, с которыми это лично случалось.
Но вампиры?
Нет. Только не в них! Но, как бы то ни было, эта серия романов ее заинтриговала. И не было в этой серии ни одного описания вампира Лестата, ни единой его реплики, которая не подходила бы целиком и полностью тому образу дяди, что жил в душе девушки. Впрочем, скорее всего, это чистой воды совпадение. Ну а что до Луи… конечно, одноименный персонаж поразительно на него похож, но, наверное, это еще одно совпадение. Разве может быть иначе? Другого объяснения просто не придумаешь!
Разве что дядя и его друг принадлежали к какой-нибудь организации, члены которой развлекались такими своеобразными и утонченными ролевыми играми – воспроизводили персонажей этих романов. Нет, смешно и думать. Ролевые игры – одно дело. Но разве можно воспроизвести такую внешность, как у дяди Лестана?
Простая мысль – спросить у дяди, читал ли он эти книги – до глубины души смутила девушку. Это было бы неудобно, даже оскорбительно: все равно что уподобиться Гарднеру, который швырнул книгу ей в лицо и накинулся на нее с обвинениями.
Однако загадка не давала Роуз покоя. Девушка отыскала и прочла все книги этой серии, до последней строчки.
Описанные там события поражали ее – не только сложностью и глубиной, но и мрачностью, а также последовательностью духовного развития главного героя. Роуз поймала себя на том, что начинает думать о дяде Лестане как об этом самом главном герое. Он был изувечен, пережил жуткие потрясения, стал жертвой целой череды катастроф. А сколько у него было приключений! В этих книгах он стал скитальцем, изгнанником. А кожа у него была такой загорелой потому, что, стараясь скрыть, кто он такой, он безжалостно подвергал себя мукам, которые причинял вампирам солнечный свет.
Нет, немыслимо!
Девушка почти не обратила внимания на слова тети Мардж, что Гарднер, мол, раздобыл откуда-то номер их домашнего телефона, придется теперь сменить. Роуз машинально внесла новый номер в записную книжку мобильника – и начисто выкинула из головы. Сама-то она домашним телефоном и вовсе не пользовалась – но это был основной способ связаться с Мардж. Конечно, ей непременно надо его записать.
– Не хочешь рассказать мне, что с тобой происходит? – поинтересовалась тетя. – Я же чую – что-то случилось.
Роуз покачала головой.
– Просто читаю. Обдумываю. Мне уже лучше. Пойду в понедельник в университет. Ох, сколько же мне нагонять!
Но и на занятиях Роуз сосредоточиться не могла. Мысли все время ускользали, уносились к той давней ночи, когда дядя Лестан взял ее на руки и взмыл ввысь, прочь от острова. Мысленным взором она снова видела его в полутемном кабинете юриста в Афинах, снова слышала его властный голос: «Сделайте все необходимое!»
Нет, всему этому должно быть какое-то объяснение! И тут до нее вдруг дошло. Ну конечно же! Наверняка дядя знаком с автором этих романов. Должно быть, его образ их и вдохновлял! Все оказалось так просто, что Роуз едва не засмеялась вслух. Вот оно в чем дело! Дядя и его друг послужили прототипами героев всех этих книг. И когда она скажет дяде, что наткнулась на эту серию, он, конечно же, засмеется и объяснит, как было дело. Скажет, наверное, что польщен такой честью – вдохновить писателя на столь необычные и романтические истории.
Сидя на заднем ряду и не слушая учителя истории, девушка потихоньку вытащила из сумочки «Интервью с вампиром» и проверила год издания. 1976-й. Нет, не сходится. Никак не сходится. Будь ее дядя к тому времени уже взрослым человеком, сейчас ему бы уже перевалило за шестьдесят! Ну нет, таким старым он быть уж никак не может. Смешно просто. А, собственно… сколько ему лет? Сколько ему было, когда он спас ее во время того землетрясения? Ох, снова не сходится. А может, он тогда был совсем еще мальчишкой, юношей – но ей, маленькой, казался взрослым? Если тогда ему было лет шестнадцать-семнадцать, то теперь… под сорок? Да, вполне возможно. Хотя тоже маловероятно. Нет, все равно не складывается. И, затуманивая все эти рассуждения, в голове у нее витал образ дяди Лестана – его обаяние, горделивая манера держаться.
Урок закончился. Пора уходить, двигаться дальше, что-то делать, куда-то брести, пока Мюррей не встретит ее на каком-нибудь очередном тротуаре… Но должно же, должно найтись логическое объяснение!
Мюррей повез Роуз в ее любимый ресторанчик, где они с Мардж собирались поужинать.
Темнело. У Роуз с Мардж в этом ресторанчике был облюбован свой столик, и девушка обрадовалась, что у нее есть еще немного времени, чтобы посидеть одной и подумать, наслаждаясь чашечкой кофе. Кофе сейчас – самое то, что нужно.
Роуз смотрела в окно и почти не обращала внимания на то, что происходило вокруг, но вдруг заметила, что кто-то сел напротив нее.
Гарднер.
Роуз вздрогнула.
– Роуз, ты понимаешь, что ты со мной сделала? – завел он глубоким, дрожащим голосом.
– Знаешь, тебе лучше уйти, – начала девушка, но он перегнулся через столик и попытался схватить ее за руку.
Роуз отдернулась, вскочила и бросилась прочь от столика, в глубь ресторана, надеясь, что дамская комната окажется свободной и там можно будет запереться.
Гарднер с топотом понесся вдогонку. Когда Роуз поняла свою ошибку, было уже слишком поздно. Схватив беглянку за запястье, он поволок ее через черный выход в переулок с задней стороны здания. А Мюррей припарковал машину спереди.
– Отпусти меня! – заявила Роуз. – А не то закричу! Я серьезно!
Она злилась так же сильно, как когда он швырнул в нее книгой.
Гарднер без единого слова схватил ее на руки, отволок к своей машине, швырнул на пассажирское сиденье, захлопнул дверцу и запер ее при помощи пульта.
Обойдя автомобиль, он все тем же пультом отпер только водительскую дверцу и торопливо уселся. Роуз стучала в стекло. Визжала во все горло.
– Отпусти! Отпусти меня! Да как ты смеешь!
Гарднер завел мотор, дал задний ход и, выбравшись из переулка, свернул на боковую улицу, увозя Роуз все дальше от тротуара, где Мюррей, без сомнения, как раз собирался заплатить за такси Мардж.
Гарднер гнал по тихому кварталу на бешеной скорости, то ли не замечая визга тормозов, то ли наслаждаясь им.
Роуз стучала в окно, стучала в ветровое стекло, а потом, увидев, что впереди нет других машин, попыталась дотянуться до ключей зажигания.
Безжалостный удар отшвырнул ее на дверцу машины, оглушил, так что Роуз несколько мгновений не помнила, где она и что с ней. Но потом осознание реальности вернулось снова – ужасное, жестокое осознание. С трудом сев, девушка нашарила в сумочке айфон и послала Мюррею сигнал SOS. Гарднер вырвал сумочку у нее из рук и, опустив стекло со своей стороны, вышвырнул за окно вместе с телефоном и всем остальным.
Автомобиль, виляя из ряда в ряд, мчался по оживленным улицам. Роуз так и кидало из стороны в сторону на каждом новом повороте. Ее похититель направлялся к старому центру Пало-Альто, к особняку Гарднера. Скоро снова начнется безлюдный район!
Роуз снова принялась отчаянно стучать по окну и подавать знаки соседним машинам – однако никто не замечал ее отчаяния. Она визжала так, что внутри машины все буквально звенело. Гарднер за волосы отдернул ее от окна. Автомобиль резко остановился.
Они находились на какой-то из боковых улиц. Вдоль тротуара росли деревья – высокие, прекрасные темно-зеленые магнолии. Гарднер развернул Роуз лицом к себе, стиснул в тисках тонких сильных пальцев. Ноготь большого пальца больно врезался ей в подбородок.
– Да кем, черт возьми, ты себя возомнила? – выдохнул он. Лицо его потемнело от гнева. – Как, черт возьми, ты смеешь так со мной обращаться?
Именно эти вопросы она и сама бы хотела ему задать – но сейчас только и могла, что бессильно смотреть на него, обливаясь потом. Запустив обе руки ему в волосы, она рванула их – точно так же, как он ее недавно. Но Гарднер снова развернул ее лицом к стеклу, с силой ударил об него – и продолжал бить, пока она совсем не задохнулась.
Снова взвизгнули шины. Автомобиль рванулся с места. Лицо у девушки горело. А вокруг уже тянулась знакомая подъездная аллея. Впереди показался старинный особняк.
– Отпусти меня! – вопила Роуз.
Гарднер выволок ее из машины, прямо через водительское сиденье, кинул на колени и потащил по асфальту.
– Ты и не представляешь, что со мной сделала! – гремел он. – Глупая, ничтожная девчонка! Тебе невдомек – кончены твои игры, кончено веселье!
Он втащил ее в дом и швырнул вперед через всю столовую. Роуз налетела на стол и, не удержавшись на ногах, упала. Гарднер рывком вздернул ее на ноги. Девушка потеряла одну туфельку, кровь текла у нее по лицу прямо на свитер. От очередного удара она потеряла сознание.
Темнота.
Очнулась она уже в спальне. Она лежала на кровати, а Гарднер возвышался над ней со стаканом в руках.
Все тем же низким, безумным голосом он повторял, как она разочаровала его, разбила ему сердце.
– О, Роуз, моя жизнь – сплошная цепь разочарований, – твердил он. – Я надеялся, с тобой все будет иначе. О, Роуз, из всех цветов на земле ты была прекраснейшей, прекраснее всех остальных.
Он шагнул к ней. Девушка из последних сил пыталась приподняться.
– Выпьем же вместе эту чашу!
Роуз попыталась отшатнуться, отползти назад, скатиться с кровати – но правой рукой он перехватил ее запястье, а левой поднял стакан повыше, чтобы она не могла дотянуться.
– Ну хватит, Роуз, прекрати! – прорычал он сквозь стиснутые зубы. – Ради всего святого, сохрани же хоть каплю достоинства.
В окно вдруг ударили два ярких луча – фары подъехавшего автомобиля.
Роуз завизжала, завизжала так громко, как только могла. Все было совсем не так, как в кошмарах, когда пытаешься закричать, но не можешь. Напротив, крики сами собой рвались с ее уст, она не контролировала себя.
Гарднер притянул ее к себе, тоже перешел на крик, пытаясь перекрыть ее визг:
– Ты самое ужасное разочарование моей жизни! А теперь, когда я пытаюсь все исправить, начать все сначала – исцелить все, для нас обоих, для тебя и меня, ты так со мной обошлась. Роуз, со мной, со мной!
Тыльной стороной руки он ударил ее по лицу, швырнул на подушку.
Темнота.
А когда Роуз открыла глаза, рот ее уже был полон какой-то гнусной, жгучей жидкости. Гарднер двумя пальцами зажимал ей нос. Девушка задохнулась, подавилась, попыталась кричать. Жуткий вкус! Горло пылало огнем, в груди тоже все горело.
Гарднер плеснул в нее из стакана. Вязкая жидкость разлилась по всему лицу, обжигая щеки и шею. Запах был химический, едкий, острый.
Роуз билась и вырывалась, сражаясь со своим мучителем. Лягала его обеими ногами. Ее вырвало прямо на кровать. Но Гарднер не отпускал, плеснул на нее снова. Девушка попыталась отвернуться, чувствуя, как жидкость вновь растекается по лицу. На этот раз попало в глаза. Роуз перестала видеть. Глаза горели.
От двери раздался гневный окрик Мюррея:
– Отпусти ее!
А в следующую секунду Роуз оказалась свободна. Душераздирающе крича и цепляясь за покрывало, она корчилась на постели и безуспешно силилась вытереть лицо и глаза.
Рядом слышался шум борьбы, треск мебели. С оглушительным звоном разбилось зеркальное трюмо.
– Роуз, это я. – Мюррей подхватил девушку на руки и бегом понес прочь из спальни и вниз по лестнице.
Издали слышался звук приближающихся сирен.
– Мюррей, я ослепла, – всхлипывала Роуз. – Мюррей, горло горит.
Роуз очнулась в реанимации: на глазах плотная повязка, горло невыносимо болит, руки привязаны, так что даже не пошевелишься.
Рядом находились тетя Мардж и Мюррей. Они отчаянно пытались связаться с дядей Лестаном, ни на миг не прекращали попыток. Они отыщут, непременно отыщут его!
– Я ослепла, да? – хотела было спросить Роуз, но не сумела издать ни звука. Грудь разрывала ужасная боль.
Мюррей заверил девушку, что Гарднер Пейлстоун мертв. Погиб в ходе драки с Мюрреем, от удара по голове.
Уголовное дело было в два счета закрыто – все совершенно ясно: попытка убийства и самоубийства. Ублюдок (Мюррей иначе Гарднера и не называл) уже поместил в Интернете прощальную записку, в которой недвусмысленно сообщил, что намерен подарить Роуз «горящий болиголов» – образ из стихотворения его любимого Уильямса. Заканчивалась записка стихотворением, в котором он просил смешать их бренный прах. Тетя Мардж велела Мюррею замолчать.
– Мы найдем дядю Лестана, непременно найдем, – пообещала она.
Роуз поглотил смертельный ужас. Она не могла говорить. Ничего не видела. Была не в силах даже просить о помощи, даже рассказать, как ей больно. Но дядя Лестан приедет. Приедет! О, как же глупо с ее стороны было влюбиться в Гарднера, доверять ему! Роуз было стыдно за себя, очень-очень стыдно – так же стыдно, как много лет назад в карцере «Приюта Дивной Благодати». Стыдно, невыносимо стыдно!
А все ее дурацкие переживания из-за книг – книг, которые повлияли на нее с такой силой, что она буквально жила в них, воображала дядю Лестана своим героем, мечтала снова подняться к звездам вместе с ним, в его объятиях. Подари мне звезды… 
Роуз снова погрузилась в сон. Больше спасения искать было негде.
Для нее теперь не существовало ни дня, ни ночи – лишь чередующийся ритм звуков деятельности вокруг. Сутолока в палате и в коридоре за дверью, новые голоса: совсем рядом, но приглушенные, неразборчивые.
А потом с ней заговорил врач.
Близко-близко, над самым ухом. Голос у него было мягкий, звучный, глубокий, с каким-то странным резковатым акцентом, незнакомым девушке.
– Теперь ты на моем попечении. Я тебя вылечу.
Машина «Скорой помощи» куда-то ехала по оживленному городу. Роуз чувствовала каждую выбоину, каждый ухаб. Где-то вдали неумолчно выла сирена. Очнувшись в следующий раз, девушка поняла, что находится на борту самолета. Тетя Мардж негромко с кем-то беседовала, но не с Мюрреем. Голоса Мюррея нигде слышно не было.
Снова проснувшись, Роуз поняла, что лежит в незнакомой постели, очень мягкой и удобной. Рядом негромко играла музыка – прелестная мелодия из оперетты Ромберга «Принц-студент». «Серенада» – та самая, что когда-то пел Роуз дядя Лестан. Не дави на веки девушки тугая повязка, глаза непременно наполнились бы слезами. А может, они и были полны слез.
– Не плачь, красавица, – промолвил врач – тот самый врач с акцентом. На лоб Роуз легла гладкая, точно шелк, ладонь. – Наша медицина тебя вылечит. Завтра в это время ты снова будешь видеть.
Роуз постепенно осознала, что в груди уже не больно. И горло совсем не резало. Впервые за долгое время она смогла нормально сглотнуть.
Девушка снова задремала, а мягкий, звучный тенор все выводил «Серенаду» Ромберга.
Утро. Роуз медленно открыла глаза. В окна сочился ясный утренний свет. Наконец сонное одурение покинуло девушку, слетело с нее – точно постепенно, слой за слоем отдернутые вуали.
Какая красивая комната! Огромное, во всю стену, окно выходило на дальние горы, а между больницей и горами расстилалась пустыня, золотая в лучах полыхающего солнца.
Спиной к Роуз стоял какой-то человек. На фоне ярких далеких гор и ослепительно-синего неба силуэт его слегка размывался.
Роуз вздохнула всей грудью и без малейшего усилия повернула голову на подушке.
Руки у нее были свободны. Она осторожно поднесла их к лицу, коснулась губ – влажных мягких губ.
Взгляд ее наконец сфокусировался на молодом человеке у окна. Высокий, не ниже шести футов роста, широкоплечий, с блестящими светлыми волосами. Неужели дядя Лестан?
Не успело имя его сорваться с ее губ, как человек у окна обернулся и подошел к постели. И вправду – вылитый дядя Лестан, только моложе, гораздо моложе. Дядя Лестан в юности.
– Здравствуй, Роуз, – промолвил он, улыбаясь девушке. – Как хорошо, что ты очнулась.
Перед глазами у нее вдруг помутилось и расплылось, виски и глазницы пронзила острая боль. Однако прошла эта боль так же быстро, как возникла. Зрение снова вернулось к Роуз. Да, глаза слегка жгло, в них было сухо, но видела она превосходно.
– Кто ты? – спросила она.
– Виктор. Я пока побуду с тобой.
– А дядя Лестан? Он придет?
– Его пытаются отыскать. Его не всегда легко найти. Но обещаю – как только он узнает, что с тобой случилось, так сразу же примчится сюда.
Лицо у юноши было свежим и жизнерадостным, улыбка – нежной и щедрой. Голубые глаза поразительно походили на глаза дяди Лестана, но больше всего сходства проглядывалось в очертаниях лица и в волосах.
– Милая Роуз, – начал он ровным спокойным голосом, с типично американским выговором, в котором, однако, чувствовалась легкая резкая нотка. Он сообщил Роуз, что тетя Мардж, к сожалению, не смогла сопровождать ее сюда – но Роуз тут в полной безопасности, ей ничего не грозит, совсем ничего. Он, Виктор, лично обо всем позаботится. И медсестры тоже. Медсестры сделают все, что нужно.
– Ты перенесла целую череду операций, – сказал Виктор, – но теперь очень быстро идешь на поправку и скоро будешь совершенно здорова.
– А где мой врач? – поинтересовалась Роуз, сжимая протянутую к ней руку Виктора.
– Придет вечером, после заката. Сейчас не может.
– Как вампир, – задумчиво заметила Роуз и тихонько рассмеялась над собственной мыслью.
Виктор тоже негромко рассмеялся.
– Да-да, Роуз, именно так.
– Но где же принц вампиров, мой дядя Лестан?
Роуз ничуть не переживала из-за того, что Виктор и за тысячу лет не поймет ее странного юмора. Небось спишет ее припадок веселья на действие успокоительных, от которых мутится в голове, зато на душе приятно.
– Уверяю, принц вампиров непременно придет, – ответил Виктор. – Я же сказал, его активно ищут.
– Ты так похож на него, – сонно проговорила девушка. Внезапно глаза опять вспыхнули острой болью, взгляд помутился. На миг ей почудилось, будто окно объято пламенем. Роуз в страхе отвернулась. Но боль исчезла, как не бывало, вся комната снова была видна четко и ясно. И что за комната! Такая красивая! Ярко-голубые стены с ярко-белыми лепными карнизами. А на одной стене – великолепная картина. Розы. Буйство роз на темно-синем фоне.
– Да это же моя картина, из моей спальни из дома! – ахнула девушка.
– Тут все твои вещи, Роуз, – отозвался Виктор. – Только скажи, чего ты хочешь. Мы привезли твои книги, одежду, все-все. Через несколько дней ты уже сможешь вставать.
Бесшумно вошедшая в палату медсестра захлопотала вокруг, проверяя какое-то медицинское оборудование. Только сейчас Роуз заметила блестящие пластиковые пакеты с растворами для капельниц, змеящиеся серебристые трубки, подсоединенные к иглам у нее в руках. Она и вправду была одурманена. То вроде бы совсем ясно соображала, а то вдруг в голове все путалось. Одежда. Книги. Сможешь вставать…
– Ничего не болит, милая? – сочувственно спросила медсестра, очень смуглая, с огромными карими глазами.
– Нет. Но что бы вы мне ни вливали, добавьте немножко еще. – Роуз засмеялась. – Я лечу, плыву. Верю в вампиров.
– Как и все мы, – отозвалась медсестра и поправила капельницу. – Ну вот, теперь ты скоро снова заснешь. Во сне выздоравливаешь быстрее, а тебе сейчас только того и надо. Выздоравливай.
Она вышла. Тапочки ее чуть слышно поскрипывали по полу.
Роуз снова начала погружаться в сон. Взгляд ее остановился на Викторе. Тот все так же ласково улыбался. Но дядя Лестан, кажется, никогда не стриг волосы так коротко… И никогда не носил таких свитеров с треугольным вырезом, пусть даже и кашемировых, да и таких розовых рубашек с открытым воротом.
– Ты так на него похож, – пробормотала она.
Откуда-то, словно бы издалека, снова доносились звуки «Серенады» – печальная, меланхоличная песня, в которой речь шла о красоте, чистой и незамутненной красоте. До чего же грустно. Прямо сердце разбивается.
– Он мне это пел, когда я была совсем маленькой…
– Ты нам говорила, поэтому мы тебе сейчас и включили.
– Честное слово, ты на него похож, как никто другой. В жизни не видела такого сходства.
Виктор улыбнулся. И улыбка та же самая – столь же заразительная, столь же полная любви.
– Это потому, что я его сын.
– Сын дяди Лестана? – Роуз уже совсем засыпала. – Ты сказал, что ты его сын? – Приподнявшись, она уставилась на юношу. – Силы небесные! Ты его сын! Но я понятия не имела, что у него есть сын!
– Он и сам понятия не имеет, Роуз, – ответил Виктор. Склонившись над Роуз, он поцеловал ее в лоб. Девушка обняла его. С рук свисали трубки капельниц. – Я так давно жду возможности лично рассказать ему об этом.

Глава 6
Сирил

Он спал по многу месяцев за раз. Иногда – несколько лет кряду. А почему бы и не поспать? Он веками спал в пещере под горой Фудзи. Годами спал в Киото. А теперь в Токио. Какая разница?
Томила жажда, мутился рассудок. Преследовали дурные сны, сны про огонь.
Выбравшись из потайного убежища, он отправился бродить по кишащим народом улицам. Ночь, дождь… о да, прохладный дождь. И все равно, кто станет жертвой – лишь бы ей хватило сил пережить первый укус, хватило сил насыщать его биением сердца. Он любил, чтобы чужое сердце перекачивало кровь прямиком в его.
Он брел все дальше и дальше в глубь квартала Гиндза. Неоновые огни радовали и будоражили, дарили ощущение счастья. Они мерцали, плясали, скакали вверх-вниз по периметру огромных движущихся изображений. Сколько огней! Он решил никуда не спешить.
Странно: выбираясь из убежища, он всякий раз знал язык и обычаи людей, среди которых оказывался. Чаще всего смертные не столько удивляли, сколько радовали его. Даже дождь не мог разогнать это столпотворение, толпу прекрасных, свежих, чистеньких и надушенных детей нынешнего века – таких богатых, таких невинных, готовых напоить его своей кровью.
Пей, ты мне нужен. Тебе предстоит многое свершить .
Опять этот докучливый голос в голове. Да кто он такой – этот дерзкий бессмертный, посмевший диктовать Сирилу, что делать?
Он отер губы тыльной стороной руки. Люди со всех сторон так и таращились на него. Пусть себе глазеют. Ну да, его каштановые волосы все в грязи, лохмотья, в которые он одет, тоже. Сирил ловко ускорил шаг, сбегая прочь от любопытных взоров. Покосился вниз. Ну да, он бос. А кто сказал, что ему нельзя ходить босиком? Он тихонько рассмеялся. Вот наестся, тогда и вымоется как следует, сумеет «слиться с толпой».
И все же, как он попал сюда, в эту страну? Иногда он помнил, как очутился на новом месте, иногда – нет.
И почему он упорно ищет одно конкретное место – узкое здание, что все стоит у него перед мысленным взором?
Сам знаешь, чего я хочу от тебя. 
– А вот и не знаю, – вслух возразил он. – И не факт, что сделаю.
– О, еще как сделаешь, – прозвучал в голове ясный и отчетливый ответ. – Не исполнишь мою волю, я тебя накажу.
Сирил расхохотался.
– Думаешь, тебе это под силу?
Другие давно уже грозились наказать его – сколько он себя помнил.
Как-то раз древний вампир на склонах Фудзи заявил ему: «Это моя земля!» И угадайте, что с ним стало. Сирил рассмеялся, вспомнив эту историю.
И до того, задолго до того он смеялся над угрозами других кровопийц – жрецов ее  храма, что угрожали покарать его, если он не подчинится ее воле. Он дивился трусости тех кровавых богов, что покорились ее безумным законам. И когда он приводил в храм своих отпрысков, чтобы дать им вдосталь напиться ее крови, пугливые жрецы в ужасе бежали, не в силах противостоять его напору.
В последний раз он привел ту красотку, греческую девицу по имени Эвдоксия, и велел ей испить крови Матери. Жрецы прямо из себя выходили от злости.
А сама Мать? В ту пору она была лишь статуей, полной крови. Вот вам и все россказни о ее божественности, высоком призвании, о том, что надо жертвовать собой, страдать и повиноваться.
Заглядывая в самые глубины памяти, он воскрешал тот первый раз, когда кто-то из старейших привел его к Матери, чтобы он вкусил от нее и стал кровавым богом – все это показалось ему глупостью, ложью, но – из робости – он сделал, как велено. О, какой вкусной оказалась кровь! Что за жизнь он вел до того? Тяжкий труд, голод, придирки и побои отца. Отлично, умру и воскресну сызнова. А уж тогда врежу вам в морды новыми, божественными кулаками. Он знал, что бог крови будет гораздо сильнее простых смертных. Хотите даровать мне такую силу? Что ж, я преклоню колени. Но, друзья-святоши, вы у меня еще пожалеете.
– Пей! – велело то существо у него в голое. – Давай же. Выбери жертву из всех тех, кого предлагает тебе мир.
– Не указывай мне, болван, – отозвался он, с ненавистью швыряя слова навстречу дождю, и остановился. Прохожие вокруг снова уставились на него, и тогда он прибегнул к излюбленной своей уловке, доведенной до совершенства: рухнул на колени, а потом поднялся, пошатываясь, склонив голову, и неверной походкой вошел в лавчонку в одном из узких зданий. Внутри не было никого, кроме девушки-продавца, которая бросилась к нему, готовая его поддержать, и спросила, уж не болен ли он часом.
Так просто было утащить ее в кладовку за прилавком и крепко обхватить рукой, вонзая клыки в хрупкое горлышко. Девушка задрожала и забилась в его когтях, точно птичка, крик так и не сорвался с ее губ. Кровь ее была сладкой от невинности и глубинной веры в гармонию мира – лишь чуточку приправленной ноткой тревоги и непонимания, что происходит, что значит вся эта странная ситуация, затуманивающая разум, парализующая. Как с ней вообще могло такое случиться?
Она лежала на полу у его ног.
Сирил оценивающе размышлял о качестве этой крови. Какой богатый, здоровый вкус, насыщенный экзотическими ароматами, совсем не похожий на вкус крови времен, когда он только лишь стал вампиром. О, эти полнокровные, сильные люди современности, какой пищей они привыкли наслаждаться, каким питьем! Как всегда, выпитая кровь обострила его зрение, успокоила внутреннее томление, названия которому он не знал.
Сирил выключил свет и немного подождал. Не прошло и минуты, как в лавочку зашла пара покупателей: здоровенный неуклюжий парень и бледная тощенькая девчонка-европейка.
– Сюда, – с улыбкой поманил он, вложив всю силу своего драгоценного дара в устремленный на них взгляд. – Пройдите.
Вот так он любил больше всего: зажав в каждой руке по нежному горлышку, поочередно прихлебывая из обоих, перекатывая во рту соленую горячую кровь, и снова, и опять к первой жертве, так что обе слабели так же неспешно, как он насыщался. Больше он пить не мог. Три смерти прошли сквозь него чередой изматывающих судорог. Его бросило в жар, в изнеможение. Ему казалось – теперь он может видеть сквозь стены, может сквозь них ходить. Он был сыт до отвала.
Он снял и натянул на себя рубашку парня – белую, свеженькую и чистенькую. Рабочие штаны из грубой ткани тоже пришлись впору, как и кожаный ремень. Вот ботинки, мягкие и на шнуровке, оказались чуть великоваты, но все лучше так, чем когда на тебя таращатся и приходится драться с очередной шайкой смертных. Хотя и подраться тоже не проблема.
Найденной у европейской девушки расческой он вычесал грязь и комочки земли из своих густых каштановых волос. Вытер лицо и руки ее платьем. Печально было видеть, что они все мертвы – все трое, его жертвы. Признаться, ему от такого всегда становилось грустно.
– Что за сентиментальный вздор, – заметило существо у него в голове.
– Заткнись! Да что ты знаешь! – вслух огрызнулся он.
Пройдя через ярко освещенную лавку, он снова влился в толпу народа на улице. По обе стороны от него вздымались ярко освещенные башни. Прекрасные, волшебные полосы света – синего, красного, желтого, оранжевого – взбирались все выше и выше, к самому небу. Какие красивые надписи! Сирил любил японские иероглифы – они напоминали ему письмена давно ушедших времен, когда искусные писцы любовно выводили надписи на папирусе и на стенах зданий.
Почему он свернул с великолепной широкой улицы? Зачем выбрался из толпы?
Вот она, та крохотная гостиница, которую он искал. Там-то они все и прячутся от мира – эти назойливые юнцы, безмозглый молодняк, отбросы, позор вампирьего племени.
Да-да, и теперь ты испепелишь их всех. Всех до единого. Сожги здание. Сил тебе хватит. Сила в тебе – со мной. 
Но хочется ли ему самому этого?
«Делай, что я велел!» – рявкнул сердитый голос, уже словами.
– А какое мне дело до всех этих кровопийц, что тут прячутся? – вслух спросил Сирил. Разве они не такие же одинокие, потерянные, заблудшие души, как и он сам – точно так же вынужденные как-то коротать вечность? Сжечь их, испепелить? С какой радости?
– Сила, – отозвалось существо внутри. – У тебя есть сила. Посмотри на гостиницу. Мысленно накопи внутри себя жар, сфокусируй – и швырни туда.
Он уже давным-давно ничего такого даже не пробовал. Интересно, а выйдет ли? Соблазн.
И вдруг Сирил взял да и сделал это. Да-да. Ощутил жар, такой яростный, что казалось, голова вот-вот взорвется. Фасад крохотной гостиницы вздрогнул, затрещал, взорвался языками неистового пламени.
– Убей их всех, когда они побегут наружу!
В считаные секунды гостиница превратилась в огненный столб. И те, кто таился внутри, бросились наружу, прямо навстречу тому, кто их и сжигал. Было так просто, как в игре – по очереди ловить их лучом нестерпимого жара. Они и вспыхивали один за другим, как спички, мгновенно сгорали и умирали на залитой дождем мостовой.
Голова болела. Сирил, пошатываясь, отступил назад. У выхода из гостиницы, всхлипывая и протягивая руки к одному из догоравших юнцов, стояла какая-то женщина. Древняя, очень древняя. Чтобы сжечь ее, надо много-много жара. Я не хочу. Не хочу этого всего.
– Но ты должен! Давай же, избавь ее от боли и страданий…
– Да, столько страданий, столько боли…
Он со всех сил швырнул в незнакомку заряд жара. Она вскинула руки и ответила ему тем же – но лицо и руки у нее уже начали чернеть, одежда вспыхнула, ноги подкосились. Еще один заряд – и с ней было покончено. Еще пара – и от нее остались лишь дымящиеся расплавленные кости.
Надо спешить. Перехватить тех, кто пытается сбежать с черного хода.
Он помчался прямиком через горящее здание и снова выскочил под дождь, без малейшего напряжения выискивая беглецов и с другой стороны. Один, два, три… четыре. Все, больше никого не осталось.
Он сел, привалившись к стене. Белая рубашка насквозь промокла от дождя.
– Идем, – велел диктаторский голос. – Теперь ты мне дорог. Я люблю тебя. Ты исполнил волю мою – и я вознагражу тебя.
– Нет. Убирайся, – с отвращением отозвался Сирил. – Я не повинуюсь ничьей воле.
– О, еще как повинуешься.
– Нет!
Он поднялся на ноги. Тряпочные туфли тоже насквозь промокли и отяжелели. Он с омерзением сорвал их с ног, отшвырнул в сторону и двинулся дальше босиком. Вперед, вперед и вперед! Прочь из этого огромного города. Прочь от всего случившегося.
– У меня найдется для тебя работа и в других местах, – сообщило существо.
– Только не для меня.
– Ты предаешь меня!
– Ступай и поплачь в уголочке. Мне все равно.
Он остановился. Ему слышно было других кровопийц, далеко-далеко от него. Слышны были отчаянные крики. Откуда они несутся? Нет-нет, ему нет до них дела!
– Отречешься от меня – жди страшных кар! – пригрозило существо. Голос у него снова звучал гневно. Но Сирил все шагал и шагал вперед, и скоро оно умолкло. Исчезло.
Задолго до рассвета он выбрался из города и зарылся глубоко в землю, чтобы проспать как можно дольше. Но уже на закате нудный голос вернулся:
– Времени мало. Ты должен идти в Киото. Должен убить их всех.
Сирил пропустил приказы мимо ушей. Голос становился все сердитей и сердитей, совсем как вчера.
– Я пошлю другого! – угрожал он. – И скоро, очень скоро покараю тебя.
Сирил продолжал спать. Ему снились языки пламени, но он не обращал на них внимания. Больше он такого делать не станет, ни за что, ни под каким видом. Однако ночью в какой-то момент он увидел, как полыхает древнее вампирское убежище в Киото. Снова услышал душераздирающие крики.
Я покараю тебя !
– Попробуй! – ответил Сирил, безупречно имитируя американское произношение, которое успел уже полюбить.

Глава 7
История Антуана

Он умер в восемнадцать лет. Родился для Тьмы в слабости и смятении, избитый, обожженный, брошенный умирать вместе со своим создателем. За краткую жизнь человеком он лишь играл на пианино – уже в десять лет учился в Парижской консерватории. Его называли гением. О, Париж тех лет! Бизе, Сен-Санс, Берлиоз, даже Франц Лист – он видел их всех, слышал их музыку, знал их лично. Он мог стать одним из них. Но брат предал его: зачал внебрачного ребенка, а всю вину свалил на него – третьего сына в семье, семнадцатилетнего мальчишку. Чтобы заглушить скандал, его отослали прочь, снабдив небольшим состоянием, которое очень быстро и привело его к гибели: попойки, кутежи и ночи за игорным столом. Лишь изредка он с мстительным чувством набрасывался на пианино в каком-нибудь модном салоне или в вестибюле роскошного отеля, радуя и смущая случайную аудиторию яростным вихрем разрозненных аккордов и нестройных мелодий. Куртизанки и покровительницы искусств равно обожали его, и он вовсю пользовался своей красотой: черные как смоль волнистые волосы, белоснежная кожа, выразительные синие глаза и губы, изогнутые, точно лук Купидона, губы, которые всем так хотелось поцеловать или хотя бы погладить кончиками пальцев. Высокий, но неуклюжий, он выглядел обманчиво хрупким, на деле же способен был одним ударом сломать челюсть обидчику. На счастье, он ни разу еще не ломал в драке пальцев – главное сокровище пианиста, но, понимая, что такое легко может случиться, взял за правило носить с собой нож и пистоль, да и с рапирой обращался вполне умело и несколько раз посещал модные фехтовальные клубы Нового Орлеана.
Так он постепенно катился под откос – теряя все на свете и самого себя, просыпаясь в незнакомых постелях, страдая то от тропической лихорадки, то от плохой еды, то от запойного пьянства. Он и в грош не ставил захудалый, безумный и безнадежно провинциальный колониальный городишко, куда его забросила судьба. Здесь, в этой гнусной Америке, ничто не напоминало о Париже. Для него что это захолустье, что Преисподняя – все было едино. А коли у Дьявола в аду есть пианино, какая и в самом деле разница?
А потом в его жизнь ворвался Лестат де Лионкур, этот образец светского щеголя, живший на Рю-Рояль вместе с другом Луи де Пон дю Лак и их маленькой воспитанницей Клодией. Ворвался со свойственной ему легендарной щедростью и бесшабашной разнузданностью.
Те дни. Ах, те дни! Какими прекрасными казались они потом – и какими болезненными и безобразными были на самом деле! Ветшающий Новый Орлеан, непролазная грязь, вечные дожди, москиты и трупная вонь насквозь отсыревших кладбищ, беззаконие на выходящих к реке улицах – и этот загадочный джентльмен, Лестат: он поддерживал Антуана, давал ему золото, выманивал из баров и от колеса рулетки, понукал барабанить по ближайшим же клавишам, что окажутся под рукой.
Лестат купил ему превосходнейший рояль, какой только сумел достать – великолепный инструмент фирмы «Бродвуд», из самой Англии. Однажды на этом рояле играл сам Фредерик Шопен.
Лестат нанял слуг, которые убирали жилище Антуана. Нанял повара, который следил, чтобы Антуан поел перед тем, как напиваться. Лестат твердил своему юному другу, что у него есть дар и что он должен верить в себя.
Каким же красавчиком смотрелся Лестат, когда в элегантном черном фраке и глянцевом галстуке расхаживал по антикварному французскому ковру ручной работы, уговаривая Антуана вспомнить о призвании. Подмигивания, ослепительные улыбки… Густые белокурые волосы мятежными волнами спадали на накрахмаленный белый воротник. От него пахло чистотой, свежими цветами, весенним дождем.
– Антуан, ты должен писать музыку, – уговаривал Лестат. Бумага, чернила – все, что только может понадобиться для творчества. А потом – пылкие объятия, леденящие острые поцелуи, когда, не обращая внимания на безмолвных преданных слуг, они вместе лежали в сделанной из кипариса огромной постели под алым, как пламя, шелковым балдахином. Каким холодным казался Лестат – но до чего же необузданно-страстным. Поцелуи его обжигали, жалили горло, точно укусы пчел. Но разве Антуана это пугало? Лестат завораживал, опьянял его.
– Пиши музыку для меня, – нашептывал он на ухо Антуану – и эти слова, этот приказ прочно отпечатался в сердце юноши.
Порой молодой композитор сочинял по двадцать четыре часа кряду без перерыва, не обращая внимания на нескончаемый шум многолюдной улицы под окном, пока не падал от истощения и не засыпал прямо на клавиатуре.
А потом перед ним снова вырастал Лестат в глянцевитых белых перчатках, со сверкающей серебряной тростью. Его чуть влажное лицо светилось, раскрасневшиеся щеки пылали.
– Антуан, хватит спать, поднимайся. Сыграй для меня.
– Почему ты так в меня веришь? – спрашивал Антуан.
– Играй! – Лестат усаживал его за рояль.
Пока Антуан играл, Лестат танцевал вокруг, запрокинув голову к дымчатому хрусталю люстры над головой.
– Да-да, играй, играй, не останавливайся…
Потом Лестат падал в стоявшее перед письменным столом золоченое мягкое кресло с обитыми тканью подлокотниками и начинал строчить пером, с ошеломительной скоростью и точностью записывая мелодии Антуана. Что-то сталось со всеми этими песнями, всеми листами, всеми кожаными папками, битком набитыми музыкой?
Как хороши были те часы – мягкое сияние свечей, раздувающиеся на ветру занавески, люди, что иной раз собирались на диванчике внизу послушать его игру.
Вплоть до той жуткой ночи, когда Лестат явился потребовать от него верности.
Изуродованный, весь в шрамах, грязный, одетый в разящее болотом тряпье, он превратился в сущего монстра.
– Они пытались убить меня, – сообщил он резким, свистящим шепотом. – Антуан, ты должен мне помочь!
Только не прелестная малышка Клодия, только не любезный друг Луи де Пон дю Лак! Не может быть! Убийцы? Эти двое – два воплощения совершенства? Эта прекрасная пара, что прогуливается ранними вечерами по новенькой мостовой, точно скользит в зачарованном сне, общем на них двоих?
Но тут ободранное изувеченное существо припало к горлу Антуана – и он сам узрел, как все произошло: увидел преступление, увидел, как чудовищная малютка снова и снова вонзает в его любовника нож, увидел, как тело Лестата тонет в болоте. Увидел, как Лестат выбирается, восстает. Теперь Антуан знал все. Темная Кровь хлынула в его тело, точно кипящий поток, выжигающий, изничтожающий последние крупицы человеческого на своем пути. Музыка, его собственная музыка, гремела в ушах с головокружительной громкостью. Лишь музыка могла описать эту неизъяснимую мощь, яростную эйфорию.
Антуан с Лестатом напали на Клодию и Луи, но потерпели поражение. Антуан получил чудовищные ожоги. Так он узнал, что такое – родиться для Тьмы. Ты можешь пережить то, что непременно убьет обычного смертного. Музыка и боль стали для него близнецами – двумя основополагающими тайнами его существования. Даже сама Темная Кровь не так завораживала его, как музыка – и боль. Лежа рядом с Лестатом под балдахином, Антуан видел свою боль яркими разноцветными всполохами. Рот его был открыт в непрерывном стоне. Так жить нельзя, немыслимо, я больше не могу! И все же он не хотел умереть, о нет, никогда не хотел умереть, даже теперь, даже когда жажда крови заставляла его выползать навстречу ночи, хотя тело его по-прежнему было одним сгустком боли, а каждое прикосновение рубашки, брюк, даже башмаков причиняло неимоверные страдания. Боль, кровь и музыка.
Тридцать лет он жил сущим чудовищем – обезображенный, покрытый шрамами, он выбирал себе жертвы среди самых слабых смертных, охотился в перенаселенных трущобах, где ютились ирландские иммигранты. И создавал музыку – даже не касаясь клавиш, слышал ее у себя в голове – слышал, как она ширится и вздымается, стоило ему лишь пошевелить пальцами в воздухе. Смешенье шума кишащих крысами трущоб и кабаков, где собирались портовые грузчики, становилось для него новой музыкой, сливалось с рокотом голосов справа и слева или с криками его жертв. Кровь. Дайте мне крови, а музыка и так останется со мной вечно.
Лестат отправился в погоню, преследуя тех твоих, Клодию и Луи, некогда бывших его семьей, его друзьями, его возлюбленными.
Однако сам он, Антуан, страшился даже думать о подобном путешествии. Он простился с Лестатом в порту.
– До свидания, Антуан, – Лестат поцеловал его. – Кто знает, возможно, тут, в Новом Свете, тебя ждет настоящая жизнь – жизнь, о которой я всегда мечтал.
Золото, золото, золото.
– Оставь себе комнаты, оставь все, что я тебе дарил.
Но он был не так умен, как Лестат. Не умел жить как смертный среди смертных. Тем более что в голове неумолчно звучали песни и симфонии, а кровь все так же неустанно звала к себе. Он уже промотал собственные капиталы – и золото Лестата очень быстро ушло вслед за ними, хотя Антуан даже не помнил, как и куда. Покинув Новый Орлеан, он двинулся на север, отсыпаясь в пути на кладбищах.
В Сент-Луисе он снова начал играть по-настоящему. Это было так странно. Тем временем почти все шрамы у него зажили, он больше не походил на обезображенного больного, страдающего неизвестным заразным недугом.
Он словно бы проснулся ото сна. На долгие годы его излюбленным инструментом стала скрипка. Иной раз он даже подрабатывал, играя для смертных. Он снова превратился в джентльмена и сумел обзавестись не только чистым бельем, но и крохотной квартиркой, где имелось несколько картин, медные часы и деревянный гардероб с хорошей одеждой. Но все это ни к чему не привело. Его терзали одиночество и отчаяние. Казалось, в мире нет больше чудовищ, подобных ему.
Сам не зная, зачем и почему, он откочевал на запад. В восьмидесятых годах девятнадцатого века он играл на пианино в притонах Варварского Берега в Сан-Франциско и охотился на моряков. Он постепенно проложил себе путь из матросских кабаков в модные музыкальные салоны, потихоньку утоляя жажду отбросами общества в темных закоулках, где убийства были обычным делом.
В публичных домах он, как всегда, пользовался бешеным успехом и очень скоро был окружен целой толпой обожательниц из числа дам полусвета. Они дарили ему утешение, а потому могли не опасаться его убийственной жажды.
В борделях китайских кварталов он любил экзотических рабынь, нежных и кротких, а они души не чаяли в его музыке.
И наконец, в роскошных мюзик-холлах неистовыми овациями встречали песни, которые он сочинял прямо на сцене, и головокружительные музыкальные импровизации. Он снова вернулся в мир. Он полюбил его. Нарядившись как денди, он напомаживал волосы, зажимал в зубах манильскую сигару и, опьяненный бушующими вокруг восторгами, напрочь терялся в царстве клавиш из слоновой кости.
Однако в этот кровавый рай прокрались другие вампиры – первые, которых он видел с тех пор, как Лестат отплыл из гавани Нового Орлеана.
Могучие красавцы в жаккардовых жилетах и фраках по последней моде, умело пускающие в ход свои сверхъестественные способности, чтобы мошенничать в картах и ослеплять жертв, они смотрели на Антуана неприязненно, а нередко даже угрожали ему – впрочем, потом сами же обращались в бегство. Однажды в темных переулках Чайнатауна Антуану встретился вампир-китаец в длинном черном плаще и черной шляпе, с тесаком в руке.
И хотя Антуан изнемогал от желания узнать этих вампиров поближе, мечтал довериться им, поговорить с ними, поделиться с ними историей своих скитаний, но он в ужасе покинул Сан-Франциско – покинул прелестных официанток и куртизанок, что так поддерживали его нежной дружбой. Покинул край, где всегда легко было поймать в закоулке какого-нибудь пьянчугу.
Он кочевал из города в город, время от времени устраиваясь на работу в какой-нибудь захудалый оркестрик или театр, но нигде не задерживаясь подолгу. В конце концов, он ведь оставался вампиром и лишь внешне напоминал человека. А вампир не может бесконечно выдавать себя за простого смертного в узком кругу людей. На него начинают таращиться, начинают задавать вопросы, потом – сторониться. Кончается же все полным отчуждением, как будто бы они вдруг обнаружили среди себя прокаженного.
Однако многие иные знакомства со смертными продолжали греть ему душу. Ни один вампир не может жить лишь кровью и убийствами – всем нужно человеческое тепло. Во всяком случае, так думал тогда Антуан. Время от времени он сводил тесную дружбу со смертными – с теми, кто подпускал его к себе, не задавая лишних вопросов о его странностях, привычках и холодной, как лед, коже.
Старый век умер, зародился век новый. Антуан чурался ярких электрических огней, держался благословенной темноты глухих переулков. Теперь уже он окончательно исцелился, от старых его ран не осталось и следа – за годы он стал лишь сильнее и могущественней. Однако самому себе он казался безобразным, отвратительным, не приспособленным к жизни существом, что живет, точно наркоман, лишь одной гнусной жаждой. Теперь, когда ему хотелось провести вечер за беседой, не хватало товарища для ума, он тянулся к калекам, недужным, цыганам и бродягам. Их общество помогало ему не плакать. Помогало убивать не слишком жестоко и зверски.
Спал он на кладбищах, когда удавалось отыскать достаточно просторный потайной склеп, а не то в гробу в каком-нибудь подвале. Время от времени, когда солнце грозило застать его врасплох, он зарывался прямо во влажную землю, молясь, чтобы там и умереть.
Страх, музыка, кровь и боль. Вот и все его существование.
Началась Первая мировая война. Мир, каким знал его Антуан, подходил к концу.
Антуан почти не помнил, как оказался в Бостоне и почему решил отправиться именно туда: помнил лишь, что путешествие было долгим. Там-то он впервые и зарылся в землю на долгий сон. Он был уверен, что так и умрет там, томясь в погребении неделя за неделей, месяц за месяцем. Лишь память о крови изредка будоражила его сознание, но не могла разбудить совсем. Он был уверен, тут-то ему и настанет конец. Неизбежная вселенская тьма безжалостно поглотит все сомнения и страсти, что когда-либо одолевали его.
Разумеется, он не умер.
Он пробудился через полвека – голодный, изнуренный, отчаявшийся, но удивительно сильный. А вывела из спячки его музыка: но совсем не та, которую он любил.
Разбудила его музыка вампира Лестата – его создателя – ставшего нынче рок-звездой, сенсацией. Песни Лестата неслись по волнам радиоэфира, рвались с телеэкранов, просачивались из наушников, присоединенных к крохотным плеерам размером не больше пачки игральных карт.
О, как же прекрасно было узреть нового, возродившегося, преобразившегося Лестата! Как устремилось к нему сердце Антуана!
Бессмертные теперь заполонили весь Новый Свет. А может, они всегда были здесь, распространялись потихоньку, создавали молодняк – точно так же, как был создан и сам Антуан. Он даже гадать не пытался. Знал только, что силы и способности его неимоверно возросли: теперь он читал мысли смертных, слышал их, даже если сам того не хотел. Слышал нескончаемую музыку и диковинные жутковатые истории, что рассказывал Лестат в видеофильмах.
Наш род ведется из глубин времен, прародители наши жили в темные эпохи Древнего Египта: Акаша и Энкил. Убейте Мать и Отца – погибнем мы все. Так говорилось в песнях. Чего добивался вампир Лестат, приняв это обличье смертного человека: рок-звезда, изгой, чудовище, созывающее на концерт в Сан-Франциско и смертных, и Тех, Кто Пьет Кровь?
Антуан непременно отправился бы на запад, чтобы увидеть Лестата на сцене. Но он все еще сражался с простейшими трудностями жизни конца двадцатого века, когда началась резня.
Казалось, вампиров уничтожают по всему свету. Сжигают вместе с вампирскими пристанищами и барами. А тех, кто пытался сбежать, испепеляли на месте, всех без разбору, и взрослых, и молодняк.
Все это Антуан узнал из телепатических воплей братьев и сестер, которых никогда не знал и которые обитали в местах, где он никогда не бывал.
«Бегите, спешите, ступайте к вампиру Лестату, он спасет нас!»
Антуан не понимал, что происходит. Однажды он играл в нью-йоркском метро, чтобы заработать хоть несколько медяков, но шайка смертных головорезов напала на него, пытаясь отнять деньги. Он убил их всех, бежал из города и двинулся на юг.
Голоса бессмертных твердили: это все Мать, это она, древняя египетская царица, убивает своих детей. Лестат стал ее пленником. Древние собираются. Антуана, как и многих иных вампиров, начали одолевать странные сны. Охваченный паникой, он играл на скрипке прямо на улицах, силясь окружить себя таким одиночеством, какое ему будет под силу сохранять и поддерживать.
А потом вдруг голоса бессмертных по всему миру утихли.
Неведомая катастрофа унесла жизни кровопийц по всей планете.
Антуану казалось, он последний, кто остался в живых. Он кочевал из города в город, зарабатывая игрой на скрипке, снова спал на кладбищах и в заброшенных подвалах, откуда его снова и снова выгонял голод. Ошеломленный, растерянный, он жаждал обрести хоть какое-то убежище, но не знал, где и как. По вечерам он пробирался в многолюдные кабаки и ночные клубы: затем лишь, что там его омывало человеческое тепло, касались людские тела, окружало море счастливых голосов, аромат крови.
Что сталось с Лестатом? Где он был ныне, этот ослепительный Тициан в красном бархатном камзоле с кружевами, этот вампир, излучавший силу и уверенность с музыкальной эстрады? Антуан не знал, но очень хотел узнать. Однако еще сильнее ему хотелось выжить, сохранить себя в новом мире – и он старательно принялся за дело.
В Чикаго ему удалось обзавестись настоящим жилищем. Как ни странно, ремесло уличного музыканта приносило вполне неплохой доход. Вскоре его появление каждый вечер встречала толпа поклонников. Перебраться с улицы в бары и рестораны оказалось совсем несложно, и вот он уже снова сидел за роялем в полутемном ночном клубе, а из поставленного рядом бокала для бренди торчали двадцатидолларовые купюры.
Со временем он снял выкрашенный белой краской старинный деревянный трехэтажный особняк в предместье под названием Оук-Парк, купил себе кофр, чтобы отсыпаться там днем, и собственное пианино. Соседи-смертные оказались очень приятными людьми. Он щедро платил им, чтобы они нанимали для него садовников и уборщиц, а иной раз поутру, пораньше, сам подметал тротуар перед домом здоровенной желтой метлой. Ему нравилось это занятие – шелест метлы, куча сухих пожелтевших листьев, чистая мостовая. Так ли уж надо презирать весь мир смертных?
Поросшие старыми деревьями улицы Оук-Парка благотворно влияли на Антуана, умиротворяли и успокаивали. Скоро он уже покупал приличную одежду в ярко освещенных местных магазинчиках и с полуночи до рассвета смотрел телевизор у себя в гостиной, познавая современный мир, в котором теперь оказался: как он устроен и что в нем принято. Непрестанный поток художественных и документальных фильмов, мыльных опер и новостных передач обучил его всему необходимому.
Откинувшись на спинку удобного мягкого кресла, он дивился на голубые небеса и сиявшее с огромного экрана ослепительное солнце. Любовался стремительными и элегантными американскими автомобилями, несущимися по горным дорогам или по просторам прерий. Слушал, как серьезный профессор в очках вещает о «восхождении человека».
А ведь были еще и записи симфоний, полномасштабных опер, бесконечных концертов лучших виртуозов мира! Антуан чуть не сошел с ума от обрушившейся на него красоты – от возможности лицезреть в цвете и во всех подробностях, как в Лондонской филармонии исполняют Девятую симфонию Бетховена или как великий Ицхак Перельман в сопровождении оркестра штурмует концерт Брамса.
Выбираясь поохотиться в Чикаго, он теперь покупал билеты на восхитительные спектакли в огромном здании оперы, восторгавшем его размерами и роскошью. Он наконец начал осознавать все богатство мира. Осознавать новую эру, словно бы специально созданную для удовлетворения его чувства прекрасного.
А где же в этом мире был Лестат? Что с ним сталось? В музыкальных магазинах еще продавались его старые альбомы. Не составляло труда купить видео с того единственного концерта, на который стеклась такая толпа. Но где же был он сам – и помнил ли еще некогда возлюбленного Антуана? Или за время, минувшее после тех давних южных ночей, он успел создать себе целый легион последователей и почитателей?
Но вот что стало труднее в эти новые дивные времена, так это охота. Немало приходилось побродить по улицам, чтобы встретить какого-нибудь презренного негодяя, каких в минувшие годы водилось кругом в изобилии. В современном большом городе Антуан так и не отыскал клоаку, подобную Варварскому Берегу в Сан-Франциско. Однако он не жаловался. Он вовсе не «любил» свои жертвы. Никогда не играл в эти игры. Просто хотел утолить голод – и утолял.
Наметив себе жертву, он становился безжалостен. Никто – ни мужчина, ни женщина – не мог от него скрыться. Ему не составляло труда пробраться в темный уснувший дом и приласкать добычу жадными и грубыми руками. Кровь есть кровь .
Очень скоро его уже приглашали играть за немалые деньги в лучших ресторанах города, а чаевые приносили ему и того больше. И он научился искусно охотиться среди невинных – на переполненных танцплощадках цедить по глоточку кровь то одной, то другой жертвы, никого не убивая и даже не калеча. Для этого требовалась немалая самодисциплина, но Антуан овладел ею в совершенстве. Он прекрасно умел делать все, что требовалось, чтобы выжить в современном мире, стать частью эпохи, ощущать себя полным сил, гибким – и да, бессмертным.
Со временем притязания его все возрастали. Чтобы жить припеваючи в этом мире, нужны документы, нужны деньги. У Лестата всегда были документы. У Лестата всегда было целое состояние. В те давно минувшие вечера Лестат считался респектабельным и уважаемым джентльменом. Портные и владельцы лавок специально задерживались подольше вечером, чтобы удостоиться его посещения. Он слыл покровителем искусств, видным членом общества и благосклонно кивал прохожим, с которыми ему довелось встретиться на Джексон-сквер или на ступенях собора. У Лестата имелся свой адвокат, который вел все его дела. Лестат всюду приходил и уходил, когда вздумается.
«Это сущие пустяки, – когда-то сказал он. – Мое состояние поделено между многими банками. У меня всегда будет все, что только потребуется».
Антуан хотел добиться такого же положения. Надо учиться. Однако природного таланта у него не оказалось. Наверняка кто-то сумеет подделать для него документы – надо только как следует сосредоточиться на этой проблеме. Еще бы неплохо позаботиться о вопросах безопасности… и обзавестись автомобилем, мощным американским автомобилем, способным за одну ночь перенестись на много-много миль.
Голоса зазвучали снова.
Бессмертные возвращались – в несметном количестве появлялись в городах Северной Америки. Голоса звенели, без умолку повествуя о том, как вампиры расселяются по всему миру.
Прежняя царица погибла, была уничтожена. Однако Лестат и совет бессмертных выжили, а новой Матерью стала рыжеволосая вампирша, такая же древняя, как прежняя царица. Ее звали Мекаре, она была колдуньей, и у нее не было языка.
Новая Царица Проклятых хранила молчание. Хранили молчание и те бессмертные, что сумели выжить вместе с ней. Никто не знал, что с ними сталось, куда они ушли.
Какое дело было Антуану до всего этого? Было, конечно, но он не придавал этому значения.
Голоса твердили о вампирском писании, так сказать, о каноне. О «Вампирских хрониках». Сперва их было две, потом три. Канон повествовал о том, что случилось с Лестатом и всеми остальными. Повествовал о «Царице Проклятых».
Отважно войдя в ярко освещенный книжный магазин, Антуан приобрел все книги канона разом – и прочел их за неделю. Странные то были ночи.
На страницах первой книги, опубликованной много лет назад, он отыскал себя, безымянного «музыканта», не удостоенного даже описания – лишь беглое упоминание, что он был «совсем еще юношей» – лишь фон к жизни и приключениям своего создателя, описанной вампиром Луи, тем самым, которого Лестат так любил и так боялся прогневить. «Пусть он привыкнет к этой мысли, Антуан, а потом я приведу тебя. Я не могу… не могу потерять их, Луи и Клодию». А они взяли и обернулись против него самого, попытались убить Лестата, швырнули его тело в болото. После же той последней схватки в дыму и пламени, когда Лестат с Антуаном попытались отомстить предателям, Антуан уже не упоминался вовсе.
Да и какая разница. Несправедливо – в расплату за все сотворенное умерла лишь Клодия. Луи остался жив. Дальше в книге рассказывалось еще о множестве более древних и могучих вампиров.
Так где же они теперь, великие, уцелевшие в устроенной царицей Акашей бойне? И почему в мире теперь так много бессмертных вроде Антуана – слабых, перепуганных, не обретших утешения в любви и дружбе, цепляющихся за жалкое существование?
Голоса твердили – никакого совета старейших нет и в помине, надеяться не на кого. Рассказывали о равнодушии, беззаконии, о бездействии древних, о бесконечных смертоубийственных войнах за территорию. О получивших печальную известность вожаках отщепенцев, которые ночь за ночью превращали смертных в вампиров, пока не растрачивали весь запас жизненных сил и не теряли способность наделять Темным Даром.
Не прошло и шести месяцев, как и сам Антуан подвергся нападению шайки бродячих вампиров.
Он как раз закончил читать последнюю книгу вампирского священного писания, «Истории Похитителя Тел», написанную самим Лестатом. Все произошло в темных аллеях исторической части Чикаго. Перед рассветом разбойники окружили его, сжимая в руках длинные ножи, – свора вампиров с бледными, мучнистыми лицами, гнусными ухмылками на губах и пламенеющими волосами. Но Антуан оказался им не по зубам: слишком силен, слишком проворен. В нем вдруг обнаружился запас той силы телекинеза, что описывалась в «Хрониках». И хотя ему не хватило сил убить или испепелить нападавших, он сумел отбросить их, швырнуть на стены и камни мостовой, оглушить. Пока они валялись без чувств, он успел их же собственными длинными ножами отрезать всем головы. Еле успев спрятать окровавленные останки в груде мусора, он поспешил домой, в логово.
Голоса рассказывали, что подобные стычки и убийства происходят теперь по всей Америке, во всех крупных городах. Более того – даже в Старом Свете и в Азии.
Но не могло же так произойти и с ним! Это же чревато разоблачением! Чревато бесконечными войнами и вендеттами. Чикаго был слишком заманчивой добычей для любого бессмертного – а убежище Антуана в Оук-Парк находилось в опасной близости к городу.
И вот как-то ночью, пока он охотился, кто-то дотла спалил его дом – его красивый и стильный белый особняк с чуть покосившимся крыльцом и навесами, точно в пряничном домике.
Самого Антуана настигли в Сент-Луисе.
Они называли себя «шабашем». Окружили его, облили бензином и подожгли. Пытаясь сбить пламя, он зарылся в землю, но потом вылез снова. Его преследовали, но даже обожженный, страдающий от мучительной боли, он легко ушел от погони и снова зарылся в землю.
Многое случилось в мире с тех пор.
Но немногое имело к нему отношение.
Он спал под землей, исцеляясь, и мысли его блуждали в лихорадочном царстве грез. Ему чудилось, он снова в Новом Орлеане, и Лестат слушает его музыку, шепчет ему, что у него великий талант. И все тонуло в языках пламени.
А потом сквозь пелену сна он услышал, как к нему обращается какой-то юный вампир. Не только к нему – ко всем Детям Ночи. Этот юнец называл себя Бенджи Махмудом. Он вел радиопередачи из Нью-Йорка, и Антуан сам не мог бы сказать, сколько ночей слушал его передачи перед тем, как и впрямь восстать. Пока Бенджи говорил, в уши Антуана лилась прелестная журчащая мелодия, звуки пианино – и он знал, твердо знал: играет такой же вампир, как он сам. Ни один смертный не мог бы издавать столь затейливых, шальных и совершенных созвучий. Бенджи Махмуд сказал, что исполнительница – вампирша Сибель. Иногда во время вещаний голос его утихал, и в эфир лилась только музыка.
Бенджи Махмуд и Сибель побудили Антуана снова выбраться на поверхность и взглянуть в лицо ярким и опасным электрическим ночам нового века.
На дворе стоял 2013 год. Уже сам этот факт ошеломил Антуана. Прошло более двадцати лет – и его обгорелая плоть исцелилась. Никогда еще он не был настолько силен. Кожа сделалась светлее, глаза зорче, слух тоньше.
Вампирское священное писание глаголило истину. В земле вампир исцеляется, а от боли крепчает.
Мир был полон звуков, волн и звуковых волн.
Сколько других кровопийц слышали Бенджи Махмуда и пианино Сибель? Сколько других разумов передавали их? Антуан не знал. Знал лишь, что он сам их слышал – тихо, но отчетливо, точно так же, как везде и всюду ощущал их – Детей Ночи. Их было много, очень много, и многие из них, без сомнения, тоже внимали голосу Бенджи Махмуда. И они, эти другие вампиры, были очень напуганы.
Бойня началась снова. Бойня, подобная той, когда Акаша испепеляла вампиров – вампиров снова начали убивать в городах по другую сторону мира.
– Опасность движется к нам, – говорили голоса напуганных кровопийц. – Но кто это? Немая Мать, Мекаре? Неужели она обратилась против нас, как некогда Акаша? Или это Вампир Лестат? Неужели именно он вознамерился стереть нас с лица земли за все наши преступления против собственных братьев, за наши стычки и драки, нашу вечную грызню?
– Братья и Сестры в Ночи, – вещал Бенджи Махмуд. – У нас нет родителей. Мы – племя без вождя, племя без единого символа веры, племя без имени. – Музыка Сибель струилась, излучая мастерство небывалого, нечеловеческого гения. Ах, как Антуан любил ее игру! – Дети Ночи, Дети Тьмы, бессмертные, вечные, Те, Кто Пьет Кровь, выходцы с того света – почему у нас нет достойного, красивого имени? Заклинаю вас: не сражайтесь. Не причиняйте вреда друг другу. Объединяйтесь против сил, что стараются смести нас с лица земли. Черпайте в друг друге силы.
Антуаном двигала новая, окрепшая решимость. Я снова живу, думал он. Я могу умереть тысячью смертей, как любой заурядный трус, и снова вернуться к жизни. Он снова принялся охотиться на маргиналов, как и прежде, снова трудился, чтобы обзавестись одеждой, деньгами, жильем. Новая эпоха яркими красками пламенела вокруг. В тесном номере отеля Антуан изучал новенький компьютер «Эппл», твердо решившись овладеть им. Очень скоро ему удалось связаться с вебсайтом и радиопрограммой Бенджи Махмуда.
– Вампиров убивают в Мумбаи, – объявил Бенджи. – Слухи подтвердились. Все происходит точно так же, как в Токио и Пекине. Сжигают убежища и святилища, а тех, кто пытается спастись бегством, убивают на месте. Лишь самым быстрым и удачливым удалось спастись и передать нам известия, картину происходящего.
Испуганный до полусмерти вампир из Гонконга позвонил Бенджи и излил в эфир все свои страхи и тревоги.
– Я взываю к старшим, – сказал Бенджи. – К Мекаре, Маарет, Хайману. Поговорите с нами! Объясните, почему происходят эти убийства. Неужели снова началась эра сожжений?
Один за другим звонившие в студии просили разрешения приехать под защиту Бенджи, Армана и Луи.
– Нет, это невозможно, – признавался Бенджи. – Поверьте, безопаснее всего вам оставаться там, где вы есть. Но избегайте известных вампирских приютов, баров и таверн. А если станете свидетелями столь жутких убийств, прячьтесь. Помните: наделенные Огненным Даром должны сперва увидеть жертву и только потом могут ударить по ней! Не бегите в открытую! Если только можете, укрывайтесь под землей.
Через много ночей Антуану тоже наконец удалось пробиться в эфир. Встревоженным шепотом он сообщил Бенджи, что создан самим Вампиром Лестатом.
– Я музыкант! – взмолился он. – Пожалуйста, позвольте мне прийти к вам! Откройте мне, где вас искать!
– Увы, братец, я бы с радостью, да никак не могу, – отозвался Бенджи. – Не пытайся меня отыскать. И будь осторожен. Для таких, как мы, настали ужасные времена.
Позже, в ту же ночь, Антуан отправился в полутемную столовую небольшого отеля и играл там на пианино для немногочисленных усталых ночных служащих, которые лишь изредка останавливались послушать, как он изливает клавишам душу.
Надо позвонить потом, снова, с какого-нибудь другого номера! Бенджи должен его понять! Антуан хотел играть, творить музыку, как Сибель. У него же талант, у него есть что предложить. И он не лгал, когда говорил, кто именно его создал. Бенджи должен понять. Обязательно поймет!
Два месяца Антуан еженощно играл и упражнялся. Тогда же он дочитал последнюю книгу вампирского священного писания – воспоминания Пандоры, Мариуса и Армана.
Теперь он знал все о маленьком бедуине Бенджи Махмуде и его возлюбленной Сибель. Бенджи едва исполнилось двенадцать, когда великий вампир Мариус причастил его к Крови. А Сибель, вечная беспризорница, некогда играла лишь бетховенскую «Аппассионату», но теперь перешла к репертуару всех великих композиторов, о каких Антуан только слышал, и современных творцов, имен которых он не знал.
Очарованный, одурманенный ее игрой, Антуан гнался за совершенством, играл на пианино в барах, ресторанах, пустых классах и аудиториях, в магазинах музыкальных инструментов и даже в частных домах.
Он снова начал сочинять – лихорадочно, нервно, яростно, порой разбивая в угаре клавиши пианино.
В Тайване произошло еще одно чудовищное аутодафе.
Снова призывая старейших вампиров пролить свет на происходящее, Бенджи уже не скрывал гнева:
– Лестат, где ты? Разве ты не выступишь нашим защитником, спасителем от всех этих гибельных сил? Или ты сам стал Каином, убийцей братьев и сестер?
Наконец Антуану хватило денег, чтобы купить пристойную скрипку, и он отправился за город, чтобы играть там при свете звезд. Он приступом брал Стравинского и Бартока, сочинения которых выучил на память по записям. Голова гудела от новомодных диссонансов и надрывных мелодий. Антуан понял этот новый язык, новую эстетику – они выражали страх и боль: страх, перешедший в слепую панику, боль, ставшую кровью в его жилах.
Он должен, должен достучаться до Бенджи и Сибель!
Более всего Антуана подстегивало одиночество. Он знал: если не сумеет найти кого-нибудь из своего рода, кого сможет полюбить, то снова не выдержит и уйдет под землю. Он мечтал о том, чтобы играть вместе с Сибель.
Принадлежу ли я теперь к числу старейших? Или всего лишь отщепенец, которого надо убить, едва увидишь?
Однажды ночью Бенджи разглагольствовал о дне насущном и упомянул что-то о погоде, тем самым подтвердив, что и в самом деле вещает откуда-то с северной части Восточного побережья. Антуан сложил в кожаный рюкзачок скрипку и стопку своих сочинений – и двинулся на север.
На подступах к Филадельфии он столкнулся с еще одним бродячим кровопийцей и готов уже был бежать от него, но тот бросился к нему с распростертыми объятиями, умоляя Антуана не пугаться его и не причинять ему вреда. Дальше они двинулись уже вместе, рыдая в объятиях друг друга.
Парнишку – высокого ширококостного вампира с огромными глазами и всклокоченными волосами – звали Убивец. Ему было чуть больше ста лет: он рассказал, что его создали в самом начале двадцатого века в захолустном техасском городке. Создатель, такой же бесприютный скиталец, как и сам Убивец, велел ему похоронить его прах, а потом взял и шагнул в огонь.
– В те дни многие так поступали, – объяснил Убивец. – Совсем как по описанию Лестата, Магнус его создал. Окончательно устав от всего, вампиры выбирали себе преемника из числа кого-нибудь из нас, осчастливливали нас Темным Даром, а потом нам полагалось разбросать угли, как догорят. Но разве меня это волновало? Мне было всего девятнадцать, я мечтал стать бессмертным. В 1910 году мир казался таким огромным. Ступай куда хочешь, делай что знаешь.
Они проговорили несколько часов кряду в дешевом мотельчике. Телевизор был включен, но без звука, мерцание экрана напоминало дрожащие отсветы свечей.
Убивец вошел в число счастливчиков, переживших давнюю резню, устроенную великой царицей Акашей. В 1985 году он проделал весь долгий путь до Сан-Франциско, чтобы послушать выступление вампира Лестата, но увидел лишь, как после концерта гибнут сотни других кровопийц. В воцарившейся сутолоке он потерял своего спутника, Дэвиса, но сумел ускользнуть в трущобы Сан-Франциско, а на следующую ночь, как и прочие немногие уцелевшие, бежал из города, радуясь, что удалось ноги унести. Дэвиса он больше никогда не встречал.
Киллер очень любил Дэвиса, красивого чернокожего вампира. Они вместе состояли в банде «Клык» – даже носили кожаные куртки с символикой банды, ездили на «Харлеях» и никогда не проводили более двух ночей подряд в одном и том же месте. Увы, те времена ушли безвозвратно.
– Нынешние аутодафе, они просто должны были случиться, – сказал Убивец Антуану. – Так долго продолжаться не могло. Говорю тебе, в прежние дни, до того, как Лестат вышел на сцену, все было совсем по-другому. Нас было гораздо меньше. Мы с друзьями вволю странствовали по маленьким провинциальным городкам. В те дни у нас были убежища, общины, приюты, вампирские бары, куда всякий мог войти и обрести там безопасность, ну, ты понимаешь. А Царица взяла да все уничтожила. А заодно – последние остатки вампирских законов и порядков. С тех пор отщепенцы и бродяги расплодились повсюду. Шайки вечно сражаются между собой. Не осталось ни правил, ни дисциплины. Я пытался как-то организовать молодняк в Филадельфии, но они словно бешеные псы.
– Я эту старую песню слышал. – Антуан передернулся, вспоминая огонь, жуткие языки пламени. – Но я должен добраться до Бенджи и Сибель. Должен отыскать Лестата.
За все эти годы Антуан никогда еще никому, даже самому себе, не рассказывал историю своей жизни. И вот теперь, когда отсветы «Вампирских хроник» озарили его странные скитания новым светом, он инстинктивно излил душу Убивцу. Он страшился презрения, но Убивец и не думал его презирать.
– Лестат, он был моим другом, – признался Антуан. – Он рассказывал мне о своем возлюбленном, скрипаче Никола. Сказал, если откроет сердце членам своей маленькой семьи, Луи или Клодии, они лишь поднимут его на смех. Поэтому сердце он открывал только мне.
– Только покажись в Нью-Йорке, друг мой, и Арман испепелит тебя на месте, – промолвил Убивец. – О, ни Бенджи, ни Сибель не станут тебя убивать, нет-нет, может быть, даже и не Луи… но Арман – еще как. А они и глазом не сморгнут. Собственно, они тоже на такое способны. В жилах этих двоих течет кровь Мариуса. Даже Луи теперь получил кровь древних и приобрел могущество. Но убивает всегда Арман. На Манхэттене живет восемь миллионов людей и всего четверо бессмертных. Предупреждаю, Антуан: они не станут тебя слушать. Им плевать, что тебя создал Лестат. По крайней мере, я так думаю. Черт возьми, да тебе даже не представится случая им все рассказать. Арман услышит, что ты идешь. И убьет, как только увидит. Ты же знаешь, что они должны увидеть тебя, чтобы испепелить, да? Пока не увидят, не могут. Но Арман откроет охоту на тебя, а от него не спрятаться.
– Но я должен, должен идти! – Антуан разразился слезами, обхватив себя обеими руками и покачиваясь взад-вперед на краешке постели. Длинные черные волосы упали ему на лицо. – Я должен вернуться к Лестату. Должен! А если кто и поможет мне отыскать его, так только Луи, больше некому.
– Черт возьми, приятель, ты разве еще не понял? Все ищут Лестата. А аутодафе все не кончаются. Они движутся на запад. Лестата уже два года как никто не видел, даже краешком глаза. Ни следа. А все эти слухи, что, мол, он недавно объявлялся в Париже, скорее всего, просто выдумки. Знаешь, сколько всяких бродячих проходимцев выдают себя за Лестата? В прошлом году я был в Новом Орлеане – ты и не представляешь, сколько там шаталось лже-Лестатов в пиратских рубашках и дешевых башмаках. Никакого проходу нет. Они меня за одну ночь выжили из города.
– Я не могу больше жить один, – не унимался Антуан. – Мне надо до них добраться! Я должен сыграть на скрипке для Сибель. Должен стать одним из них.
– Послушай, старина, – чуть смягчившись, Убивец сочувственно обнял Антуана одной рукой. – Может, махнешь со мной на запад? Мы оба уцелели в прошлых аутодафе? Авось, и нынешние переживем.
Антуан был не в силах ответить от боли. Боль яркими разноцветными пятнами взрывалась у него в голове – совсем как много лет назад, когда он страдал от ожогов. Боль: красная, желтая, оранжевая. Взяв скрипку, он начал играть – тихо-тихо, еле слышно. Она горевала за него, оплакивала все, чем он был или мог бы стать. Пела о его грезах и надеждах.
На следующую ночь, после того, как они с Убивцем вместе поохотились на проселочных дорогах, он рассказал своему новому другу о долгих веках одиночества, о том, что он любил смертных так же, как некогда Лестат любил его самого, и о том, как постепенно отстранился от них, боясь, что не сможет создать другого вампира, хотя Лестат и создал его. Тогда Лестат был тяжко ранен, а дело оказалось не из легких. Совсем не походило на величественную процедуру Темной Уловки, описанную на страницах воспоминаний Мариуса «Кровь и Золото». В изображении Мариуса создание Армана в шестнадцатом веке, в палаццо эпохи Возрождения и среди картин самого Мариуса напоминало скорее святое причастие. С Антуаном все было иначе.
– Ну, а я тебе точно скажу, – вмешался Убивец, – в последние годы эта штука вообще не срабатывала. Как раз перед началом новой резни вампиры все толковали, как трудно стало привести к нам новичка. Как будто Кровь выдохлась. Слишком уж много стало нас, во Крови. Ну сам подумай. Сила исходит от Матери, от этого демона, Амеля, что вошел в Акашу, а из нее перешел в Мекаре, Царицу Проклятых. Кто знает, может, Амель, как когда-то сказала Мекаре, и в самом деле – этакое невидимое существо со щупальцами, ну вот эти щупальца уже и растянулись на полную длину. Не могут же они растягиваться до бесконечности.
Убивец кивнул. Антуан отвернулся. Им владела лишь одна мысль, одно желание.
– Я вот скажу тебе одну очень неприятную вещь, которую и говорить-то не хочется, – продолжал Убивец. – Последние два раза, как я пытался создать вампира, ну ничегошеньки не выходило. Прежде такого не бывало, уж ты мне поверь. – Убивец многозначительно покачал головой. – Я пытался передать Темный Дар прелестнейшей малютке, какую только встречал на своем веку. Номер не прошел. Не вышло, и все тут. Рассвет уже близился, так что я сделал то единственное, что еще оставалось – отрубил ей голову и похоронил. Ничего другого не оставалось. Она превратилась в зомби – даже говорить не могла, и сердце у нее не билось, хотя и умирать она толком не умирала.
Антуан передернулся. Ему никогда не хватало отваги хотя бы попробовать. Но если это правда, если нет даже призрачной надежды когда-либо покончить со своим одиночеством, создав вампира-отпрыска, что ж, тем больше причин стоять на своем.
Убивец негромко рассмеялся.
– А ведь когда-то это было так просто. В те времена, когда я создавал членов старой-доброй банды «Клык». Но теперь везде кишит грязное отребье, подонки. Даже если ты сам их и создал, они ополчатся на тебя, ограбят, предадут, сбегут с кем-нибудь другим. Говорю тебе – все эти убийства не на пустом месте. Это было неизбежно. Взять хоть мерзавцев, что торгуют Кровью. Можешь себе представить? Торгуют Кровью. Во всяком случае, они и вправду были. Подозреваю, они тоже выдохлись и вынуждены бежать, спасая шкуру, как и все остальные.
Убивец снова умолял Антуана остаться с ним.
– Насколько мы знаем, Арман, Луи и Лестат в этой истории – все заодно. А вдруг это всё они и затеяли, герои «Вампирских хроник». Но я уже говорил – оно было неизбежно. И Бенджи, я уверен, точно так же думает, только вслух не скажет. Не смеет. Но нынче-то еще хуже стало. Ты их слышишь – голоса? Прошлой ночью случилось аутодафе в Катманду. Ты вот обмозгуй все, старик. Оно, что бы это ни было, движется через Индию, а оттуда переберется на Ближний Восток. Все еще хуже, чем в прошлый раз. Куда тщательнее. Я прямо нюхом чую. И все помню. Я знаю.
Они со слезами расстались чуть дальше, к юго-востоку от Нью-Йорка. Убивец не согласился идти дальше. Очередной выпуск передачи Бенджи лишь подтвердил его худшие опасения. Очередное аутодафе произошло в Калькутте. Вампиры на сотни миль вокруг видели мысленным взором изображение бойни и в ужасе бежали на запад.
– Ну ладно, – сказал Убивец. – Уж коли ты твердо решился, расскажу тебе все, что знаю. Арман и все остальные живут в особняке в Верхнем Ист-сайде, в полквартале от Центрального парка. У них три дома соединены в один, и у каждого свой выход на улицу. На каждом крыльце стоят колонны в греческом стиле, а со стороны улицы растут старые деревья, окруженные маленькими железными оградками. Дома довольно высокие, этажей пять, наверное, и под окнами такие, знаешь, как бы балкончики с железными перильцами, только на самом деле никаких балконов нет.
– Я знаю, что ты имеешь в виду, – признательно отозвался Антуан. На самом деле он просто считывал образы из мозга Убивца, но побоялся, что признаваться в том будет грубо.
– Внутри там сплошные роскошества, – продолжал Убивец, – ну чисто дворец, а окна они на ночь оставляют открытыми, и, понимаешь, заметят тебя задолго до того, как ты сам их увидишь. Они ж могут оказаться за любым окном. Углядят тебя, ты и близко подойти не успеешь. Особняк называется «Врата Троицы» – и многие кровопийцы тебе подтвердят: попробуй мы туда хоть нос сунуть, для нас это будут врата смерти. И помни, мой друг, убивает всегда Арман. Много лет назад, когда Лестат уехал в Новый Орлеан – после встречи с Мемнохом-Дьяволом, – именно Арман не подпускал к нему никакого отребья. Лестат спал в часовне старого монастыря…
– Да-да, я помню по книгам, – кивнул Антуан.
– Ну так вот, город очистил именно Арман. Антуан, прошу тебя, не ходи ты туда! Он сотрет тебя с лица земли.
– Я должен идти, – ответил Антуан. Как мог он объяснить этому простому парню, заботящемуся лишь о том, как бы выжить, что для него самого нынешнее существование совершенно невыносимо? Даже новоприобретенное общество другого вампира не заполнило гложущую пустоту внутри.
Они обнялись на прощание. Убивец повторил, что направляется в Калифорнию. Раз побоища смещаются к западу, он тоже двинется на запад. Он слышал рассказы о великом вампирском целителе, обитающем в Южной Калифорнии – бессмертном по имени Фарид, который изучал Темную Кровь под микроскопом и иногда давал приют бродягам навроде Убивца, если они пожертвуют ему немного крови и тканей для экспериментов.
В жилах Фарида текла очень древняя кровь: его создал вампир по имени Сет, почти такой же старый, как сама Великая Мать. Сету и Фариду никто не страшен. Короче, Убивец считал, что это его единственная надежда – и собирался поискать этого лекаря в Калифорнии. Он умолял Антуана передумать и отправиться с ним. Но Антуан не передумал. Не мог.
Потом Антуан долго рыдал. Снова один-одинешенек! В то утро, ложась спать, он услыхал многоголосый плач – стенания могучих вампиров, передающих от одного к другому горестную весть. В Индии случилось очередное массовое сожжение. Антуана охватило чувство глубокой обреченности. Вспоминая долгие годы, что он бесцельно бродил по свету или спал в глубинах земли, он думал, что понапрасну растратил дар, переданный ему Лестатом. Растратил. Никогда прежде он не сознавал, как драгоценен этот дар. Раньше ощущал лишь, какие муки этот дар несет с собой.
Однако не так дело обстояло с Бенджи Махмудом.
– Мы – единый народ, мы должны думать как единый народ, – частенько повторял Бенджи. – С какой стати позволять Аду взять над нами верх?
Антуан твердо решился не отступать. Он разработал план. Он не станет и пытаться вступать в разговоры с этими могущественными вампирами. Пусть музыка говорит за него. Разве не так было всю его долгую жизнь?
На подступах к городу – перед тем, как украсть машину и отправиться в ней на Манхэттен – он зашел в благоухающий ароматическими свечами парикмахерский салон и велел очаровательной крошке подстричь и уложить его черные волосы по современной моде, а затем нарядился в элегантный черный костюм от «Армани», белую рубашку от «Хьюго Босс» и глянцевитый шелковый галстук от «Версаче». Даже ботинки на нем были наимоднейшие, из итальянской кожи. Антуан старательно натер белоснежную кожу маслом и чистой золой, чтобы она не так сверкала и светилась в ярких городских огнях. Если все эти ухищрения позволят ему выгадать хоть миг промедления, он воспользуется этим мгновением, заставит скрипку запеть!
И вот он добрался до начала Пятой авеню, бросил украденный автомобиль в каком-то переулке и тут услышал неистовую, безумную игру Сибель. Он узнал ее с первой же ноты. И да, прямо перед ним стоял описанный Убивцем величественный комплекс «Врата Троицы». На красивом фасаде мягко светились окна. В ушах у Антуана звучал могучий ритм сердцебиения Армана.
Антуан кинул под ноги футляр и торопливо настроил скрипку. Сибель тем временем оборвала длинную тревожную пьеску, которую играла, и вдруг перешла к мягкому и нежному этюду «Грусть».
Антуан пересек Пятую авеню и двинулся к дверям особняка, на ходу подхватив музыку Сибель, вслед за ней выводя ускользающую, нежную и невыразимо печальную мелодию этюда – и вместе с ней убыстряя темп бурных музыкальных фраз. Сибель отчетливо заколебалась, но продолжала играть, теперь уже снова медленно и нежно – и скрипка Антуана пела вместе с ней, вплеталась в ее песнь. По щекам Антуана катились слезы, он не мог их унять, хоть и знал, что они будут окрашены кровью.
Он все играл и играл вместе с Сибель, подчиняясь ей, спускался к самым глубоким и мрачным нотам, какие только мог выжать из басовой струны.
И вдруг Сибель остановилась.
Тишина. Антуану казалось, он сейчас упадет. Вокруг собралась толпа смертных, но он видел лишь нечеткие, расплывающиеся фигуры. Внезапно решившись, он снова поднял смычок и от мягкой ласковой мелодии Шопена перешел к сильной, полнокровной музыке бартокского концерта для скрипки – исполняя партии и оркестра, и скрипки вихрем неистовых, мучительных, диссонирующих нот.
Взор у него помутился, он более не видел ничего вокруг, хоть и чувствовал, что толпа зрителей все росла. Клавиши Сибель безмолвствовали. Но теперь, все глубже и глубже погружаясь в Бартока, ускоряя темп до почти нечеловеческой скорости, Антуан чувствовал: это его песня, его сердце рвутся наружу.
Душа его пела вместе с музыкой. Теперь мелодия принадлежала лишь ему одному, выражала его думы и переживания.
Пустите меня к себе, умоляю, пустите. Луи, пусти меня к вам. Я создан Лестатом, но не имел возможности узнать вас. В те давние времена я не хотел причинить вред ни тебе, ни Клодии. Прости меня, впусти меня к вам. Бенджи, мой путеводный свет, впусти меня. Бенджи, утешение мое в бесконечной тьме, отвори мне. Арман, умоляю тебя, найди в своем сердце хоть уголок для меня, впусти меня к вам. 
Но скоро слова пропали, затерялись, Антуан мыслил уже не словами или хотя бы слогами, все заменила музыка – пульсирующими живыми нотами. Антуан раскачивался из стороны в сторону. Его уже не заботило, похож ли он на человека, звучит ли его мелодия привычно для смертного уха. В глубине сердца он сознавал, что, если ему и суждено погибнуть сейчас, на месте, он не станет роптать на судьбу, ни единой частицей своего существа не восстанет против гибели, ибо сам навлек на себя смертный приговор. Если он и погибнет, то от собственной же руки и за то, кто он есть. Музыка. Он – это музыка.
Молчание.
Надо вытереть кровавые слезы с глаз. Никуда не деться. Он медленно вытащил из кармана носовой платок и, по-прежнему не видя ничего перед собой, сжал его в трепещущей руке.
Они были близко. Рядом. Антуану не было дела до толпы смертных. В ушах звучало биение могучего, древнего сердца – сердца Армана. Руки его коснулась сверхъестественно холодная плоть. Кто-то вынул платок из дрожащих пальцев, промокнул ему глаза, стер с лица тонкие струйки крови.
Антуан открыл глаза.
Да, это был Арман. Каштановые волосы, мальчишеское лицо – и темные, пылающие глаза бессмертного, скитающегося по земле более пяти веков. О, лицо серафима с росписи на сводах собора!
Моя жизнь в твоих руках .
Люди со всех сторон рукоплескали, восторгаясь его игрой. Мужчины и женщины, невинные, даже не подозревающие, кто он такой. Даже не заметившие кровавых слез, этой роковой, предательской особенности. Вечернюю улицу освещали яркие фонари и множество залитых желтым светом окон, от мостовой еще исходило дневное тепло, а молодые гибкие деревца покачивали крохотными листочками в порывах теплого ветра.
– Заходи, – мягко произнес Арман, обнимая Антуана. О, сколько силы в этих руках! – Не бойся.
В дверях, улыбаясь, стояла ослепительная Сибель, а рядом с ней протягивал руку безошибочно узнаваемый Бенджи Махмуд в своей неизменной черной шляпе.
– Мы позаботимся о тебе, – пообещал Арман. – Входи к нам.

Глава 8
Мариус и цветы

Он писал вот уже много часов подряд. Единственным источником света в старом разрушенном доме была старомодная лампа.
Однако в разбитые окна лились отсветы городских огней, а рев многочисленных машин на бульваре напоминал грохот реки, умиротворял и успокаивал художника.
На большом пальце левой руки Мариуса крепилась старомодная деревянная палитра, карманы оттопыривались от тюбиков акриловых красок. Он использовал одну и ту же кисть, пока она окончательно не разваливалась. Растрескавшиеся стены были покрыты яркими изображениями деревьев, виноградных лоз, цветов, которые он видел в Рио-де-Жанейро – и лиц, да, лиц прекрасных бразильянок, с которыми он сталкивался на каждом шагу, гуляя в ночи по дождевым лесам Корковаду, по бесконечным городским пляжам или в ярко освещенных ночных клубах, куда он нередко захаживал в погоне за выражениями лиц, образами, проблесками волос или стройных ножек – так иные коллекционируют камешки на пенном морском берегу.
Все это он вкладывал в свои лихорадочные росписи, торопясь закончить изображение, точно в любой момент снова могла появиться полиция с вечными своими утомительными нотациями.
«Сэр, мы же вам говорили, нельзя рисовать в пустующих зданиях».
Зачем же он все продолжал писать? Отчего ему так претило любое общение с миром смертных? Почему он не состязался с чудесными местными художниками, что предпочитали жанр наива и расписывали переходы под мостами и осыпающиеся стены трущоб?
И то подумать – ему бы давно пора перейти к чему-нибудь более интересному, требующему большего мастерства, о да – и он много думал об этом. Отправиться в какую-нибудь забытую всеми богами пустыню, где можно расписывать скалы и горы, твердо зная: рано или поздно они вернутся к первозданному состоянию – неизбежные дожди смоют все следы его творчества. Тогда бы он уже не состязался со смертными художниками, не ранил бы ничьи чувства. Не причинял бы никому вреда.
Похоже, последние двадцать лет жизни девизом его стало древнее правило целителей: «Первое: не навреди».
Основная проблема с возвращением в пустыню состояла в том, что Дэниелу бы там не понравилось. А счастье Дэниела стало вторым законом жизни Мариуса, поскольку собственное его благоденствие, способность каждый вечер открывать глаза, хоть сколько-то желая подняться из мертвых и насладиться дарами жизни, напрямую были связаны со счастьем Дэниела.
А тут, в Рио-де-Жанейро, Дэниел и в самом деле был счастлив. Сегодня он охотился в старинном квартале Леда, медленно и неуклонно насыщаясь в гуще танцующей и поющей праздничной толпы, упиваясь не только кровью, но и музыкой. Ах, эта ненасытная жажда молодежи!
Однако Дэниел отлично овладел самодисциплиной, стал мастером в деле насыщения Маленькими Глоточками, а убивал лишь злодеев и преступников. В чем-чем, а в этом Мариус не сомневался.
Прошло уже много месяцев с тех пор, как сам Мариус касался человеческой плоти, приникал устами к животворному эликсиру, ощущал хрупкое, но неукротимое биение сердца живого существа, сознательно или бессознательно борющегося с его безжалостным голодом. В тот раз жертвой его стал рослый, крепко сложенный бразилец. Мариус выследил его в темных лесах Корковаду, шел за ним по пятам все глубже и глубже в самую чащу, пока не уволок из тайного логова для долгого и медленного ритуала насыщения.
Когда это случилось? С каких пор артериальной крови стало Мариусу уже недостаточно, с каких пор ему требовалось вырвать и высосать досуха сердце жертвы? С каких пор он полюбил облизывать самые глубокие раны на теле смертного, вытягивая из них последние капли драгоценной влаги? Он прекрасно мог существовать и без этого, но не в силах был устоять перед соблазном, а потому всякий раз, как дорывался до добычи, старался – во всяком случае, так говорил он себе – насладиться ею по максимуму. Когда он покончил с жертвой, хоронить было особо нечего, лишь бесформенную груду исковерканных останков. Однако он оставил себе трофеи: и не только несколько тысяч нажитых наркоторговлей американских долларов, но и превосходные золотые часы марки «Патек Филипп». Почему? Ну, во‑первых, глупо было бы зарывать в землю такую прелестную вещицу – но с неких пор приборы для измерения времени поистине завораживали его. Пришли поистине примечательные времена – а часы отражали это самым затейливым и красивым образом.
Что ж, пусть пока так и будет. Никакой охоты. Да охотиться и не надо. А часы плотно обхватывали его левое запястье. Неожиданное для него украшение, ну так и что с того?
Мариус закрыл глаза и прислушался, отключая от слуха шум машин под окнами. Взамен рева моторов зазвучали голоса Рио-де-Жанейро: как будто раскинувшийся во все стороны город с одиннадцатью тысячей обитателей превратился в хор, подобного которому еще не слышали на земле.
Дэниел.
Мариус без труда отыскал своего спутника: высокого молодого человека с мальчишеским лицом, фиолетовыми глазами и пепельными волосами. Именно его Лестат так уместно окрестил Любимцем Дьявола. Это он, Дэниел, несколько десятилетий тому назад взял интервью у вампира по имени Луи де Пон дю Лак, тем самым, в невинной неосмотрительности своей, положив начало серии книг, получившей известность как «Вампирские хроники». Это он, Дэниел, пленил разбитое сердце вампира Армана и был обращен им ко Тьме. Это он, Дэниел, много лет страдал и чах – не в силах оправиться от потрясения, отыскать себя, даже самому о себе позаботиться. Мариус взял его под крыло лишь несколько лет назад и сумел вернуть ему рассудок, честолюбие и способность мечтать.
Вот он, Дэниел, – в обтягивающей белой футболке-поло и мешковатых штанах – неистово отплясывает под красными лампами какого-то небольшого клуба с двумя фигуристыми шоколадными красотками. Крохотный зальчик забит битком, кажется – это танцует единое, извивающееся живое существо.
Хорошо. Очень хорошо. Дэниел улыбается. Дэниел счастлив.
Чуть раньше Дэниел с Мариусом посещали в Муниципальном театре представление Лондонского балета. Дэниел в обычной своей обаятельно-рыцарской манере уговаривал старшего друга пойти в клуб вместе с ним. Но Мариус не мог заставить себя согласиться.
– Ты же знаешь, чем мне надо заняться, – ответил он, направляясь к выбранному для работы старому полуразрушенному дому с бледно-голубыми стенами. – А ты держись подальше от клубов, куда часто ходят другие вампиры. Обещай!
Нет, они не воевали с этими маленькими дьяволятами. Рио огромен. Самые большие охотничьи угодья в мире: безбрежные толпы народа, высокое, усыпанное звездами небо, зелень огромных сонных деревьев, бесконечное биение жизни от заката и до рассвета.
– Малейшие проблемы – хоть даже слабый признак, немедленно возвращайся ко мне.
Но что, если проблемы и вправду уже начались?
Что – если?
А вдруг правдив рассказ Бенджи Махмуда о том, как вампирский приют в Токио был безжалостно испепелен дотла, а все, кто пытался из него бежать – испепелены на месте? Когда на следующую ночь сгорело вампирское убежище в Пекине, Бенджи сказал: «Что, если это новое Великое Сожжение? Будет ли оно таким же страшным, как прошлое? И кто стоит за всем этим ужасом?»
Во время последней массовой бойни Бенджи еще не родился на свет. Честно говоря, Мариус сомневался, что это и впрямь новое Великое Сожжение. Да, вампирские приюты в Индии гибли один за другим. Но скорее всего, это просто разборки среди отребья. Мариус достаточно повидал в жизни и знал: такого рода стычки и войны неизбежны. Или, может, какой-нибудь древний вампир, устав от грызни молодежи, вышел на тропу войны и уничтожает тех, кто посмел задеть его.
И все же сегодня вечером Мариус велел Дэниелу: «Держись подальше от приюта вампиров в Санта-Терезе». Сейчас он еще раз послал юноше телепатическое сообщение, вложив в свои слова все силы, что только мог собрать. «Увидишь другого вампира – немедленно возвращайся!»
Был ли ответ на его послание? Слабый шепот?
Мариус сам не знал.
Он застыл на месте, сжимая в левой руке палитру, а в правой занесенную кисть. В голову ему пришла диковиннейшая, самая неожиданная в мире идея.
А что, если самому отправиться к вампирскому приюту и всех там сжечь? Он знал, где находится приют. Знал, что там сейчас отсиживаются два десятка юных вампиров, считающих это место безопасной гаванью. Что, если прямо туда и отправиться, выждать предрассветного часа, когда они все возвращаются домой и укрываются в грязных самодельных могилах под фундаментом – а тогда и сжечь всех до единого? Измолотить крышу у них над головой ударами Огненного Дара, стереть здание со всеми его обитателями с лица земли?
Он так и видел, как делает это! Так и чувствовал, как Огненный Дар сбирается у него в голове, так и предвкушал дивный выплеск силы, когда телекинетическая сила вырывается на свободу подобно змеиному жалу.
Языки пламени, всюду пламя. Дивное, дикое пламя, пляшущее у него в воображении, точно в замедленной съемке – вздымающееся все выше, бьющее во все стороны.
Но нет! Он совсем не хотел этого делать. За все свое долгое существование Мариус никогда не хотел этого – уничтожать своих же соплеменников лишь чистой радости ради, лишь ради самого уничтожения.
Он стряхнул наваждение, сам не понимая, как ему вообще в голову пришли подобные мысли.
Но ты ведь хочешь этого. 
– В самом деле? – переспросил он и снова увидел мысленным взором, как пылает старый колониальный дом, многоэтажный особняк в Санта-Терезе – как белые арки тонут в пламени, а юные вампиры дергаются и вертятся в огне, точно вращающиеся дервиши.
– Нет! – вслух произнес Мариус. – Отвратительное, гнусное зрелище.
Он несколько мгновений простоял, не двигаясь, всем существом вслушиваясь, не обнаружится ли поблизости иного вампира – незваного, навязчивого гостя, подобравшегося к нему ближе, чем следовало.
Но ничего не услышал.
Однако все эти чужие, чужеродные мысли явно принадлежали не ему. По спине Мариуса пробежал холодок. Какой внешней силе хватило могущества забраться ему в разум?
Раздался слабый смешок. Совсем рядом – точно незримое существо у него над ухом. Но нет, не над ухом – внутри головы.
Какое право имеют эти отбросы угрожать тебе и твоему возлюбленному Дэниелу? Сожги их! Сожги дом, где они укрываются. Сожги их, когда они попытаются сбежать !
Он снова видел пожар, видел, как рушится объятая пламенем квадратная башня особняка, видел, как осыпаются глиняные черепки кровли – и как разбегаются во все стороны Дети Крови…
– Нет, – тихо проговорил он и, подняв кисть в отважной попытке изобразить небрежное спокойствие, нанес на стену мазок яркой зелени, почти автоматически вырисовывая яркий вихрь тщательно проработанных листьев…
Говорю тебе: сожги их. Сожги, пока они не успели сжечь младшего. Почему ты меня не слушаешь? 
Твердо решив игнорировать возмутительное вторжение, он продолжал писать, как будто злокозненный подстрекатель мог видеть его со стороны.
Внезапно внутренний голос зазвучал громче, отчетливей, словно разносился уже не в голове, а во всей этой длинной, полной теней комнате.
Говорю тебе: сожги их! 
Голос уже чуть не рыдал.
– Кто ты?
Нет ответа. Но все знакомые, привычные, предсказуемые звуки вдруг умолкли. Топоток крысиных лапок в глубине дома. Тихое шипение фонарей. Неумолчный гул машин под окнами, рокот кружащего в небесах самолета.
– Дэниел! – вслух позвал Мариус. – Дэниел!
Звуки ночи вдруг снова обрушились на него, почти оглушили. Отшвырнув палитру, Мариус достал из кармана плаща айфон и торопливо набрал номер Дэниела.
– Возвращайся домой. Сейчас же. Встречаемся там.
Он еще несколько мгновений в нерешительности стоял посреди комнаты, глядя на длинные полосы красок и фигур, которыми он расцветил это безымянное, никому не нужное здание. А потом погасил лампу и зашагал прочь.
Не прошло и часа, как он вошел в пентхаус отеля «Копакабана». Дэниэл лежал на обитой мшисто-зеленым бархатом кушетке, скрестив ноги в щиколотках и подперев голову рукой. Открытые окна выходили на обнесенную белыми перилами веранду, за которой пел ослепительный океан.
Темноту комнаты слабо освещало лишь мерцание яркого звездного неба над пляжем и экрана открытого лэптопа, пристроенного на лакированный кофейный столик. Голос Бенджи вещал с экрана о горестях Бессмертных по всему земному шару.
– Что случилось? – поинтересовался Дэниэл, мгновенно вскочив на ноги.
Мариус застыл, не в силах даже ответить, залюбовавшись младшим другом – его чутким красивым лицом, выразительными глазами и небывало свежей молодой кожей. Сейчас он слышал лишь одно – биение сердца Даниэла.
Постепенно сквозь транс пробился голос Бенджи Махмуда: «Сообщения об убийствах молодых вампиров в Шанхае, на Тайване, в Дели…»
Дэниел почтительно и терпеливо ждал.
Мариус молча прошел мимо него к белым перилам, подставил океанскому бризу запрокинутое к бледным, светящимся небесам лицо. Снизу ловил отсветы машин с набережной белоснежный пляж.
Испепели их! Да как можно, глядя на него, допустить хоть мысль о том, что его кто-то обидит? Повторяю тебе, сожги их. Уничтожь все гнездо. Их всех. Выследи и убей всех, до единого… 
– Прекрати! – Его тихий шепот терялся в шелесте ветра. – Открой мне, кто ты?
В тишине прокатился негромкий смех. В ушах Мариуса снова зазвучал все тот же Голос.
Разве ты сам не знаешь? Я бы никогда не причинил зла ему или тебе. Но остальные… что они тебе? Лишь помеха! Разве ты втайне не радовался, когда Акаша преследовала их по улицам и глухим переулкам, в лесах и болотах? Разве не восторгала тебя идея ступить, безоружным, вместе с твоими могущественными друзьями, на гору Арарат? 
– Ты лишь понапрасну расходуешь мое время, если не хочешь назваться.
– Со временем, прекрасный Мариус, – отозвался Голос. – Со временем. И, кстати, я всегда так любил цветы…
Смех.
Цветы. Пред мысленным взором Мариуса возникли цветы, нарисованные им сегодня на растресканных, облупившихся стенах брошенного дома. Но что это означало? Что могло означать?
Дэниел стоял рядом.
– Я не хочу, чтобы ты снова меня покидал, – выдохнул Мариус, все еще глядя на переливающийся горизонт. – Не только сегодня или завтра – но в обозримом будущем, не знаю, сколько еще ночей. Будь рядом со мной. Слышишь?
– Хорошо, – покладисто согласился Дэниел.
– Я знаю, что испытываю твое терпение, – промолвил Мариус.
– А разве я не испытывал твоего? Был бы я здесь – или вообще где-либо, – когда б не ты?
– Мы найдем, чем заняться. – Мариус говорил тоном, каким урезонивают не в меру беспокойного, требовательного супруга. – Отправимся завтра куда-нибудь. Поохотимся вместе. Столько фильмов надо бы посмотреть. Не помню сейчас названий, не могу сосредоточиться…
– Скажи мне, в чем дело.
Из гостиной снова донесся голос Бенджи Махмуда:
– Зайдите на наш вебсайт. Сами посмотрите изображения. Посмотрите фотографии – мы каждый час помещаем все новые и новые снимки. Смерть, смерть и смерть нашему роду. Говорю вам – это новое Всесожжение.
Мариус повернулся к Дэниелу, обвил рукой его талию.
– Не знаю, – честно признался он, кое-как выдавливая из себя ободряющую улыбку. Редко кто из других пьющих кровь доверял ему так искренне и безоглядно, как этот юноша, которого он так легко и так эгоистично спас от безумия и распада.
– Как скажешь, – согласился Даниэл.
Всегда любил цветы. 
– Да, ты уж порадуй меня. Держись со мной рядом, чтобы…
– Знаю. Чтобы ты мог меня защитить.
Мариус кивнул. Пред мысленным взором у него снова возникли нарисованные цветы, но не сегодняшние цветы этого огромного тропического города, а другие – изображенные им давным-давно на другой стене. Цветы зеленого сада, где он гулял во снах, цветы созданного им самим блистательного Эдема. Цветы… Цветы, колышущиеся в мраморных вазах в какой-то церкви или на алтаре… цветы.
За грядками свежих благоуханных цветов на залитом сиянием светильников алтаре восседала неподвижная чета: Акаша и Энкил.
Вокруг них, в стенах их святилища, Мариус разбил великолепнейшие сады. Там в изобилии цвели розы и лилии, сплетались зеленые лозы.
Сплетенье лоз. 
– Пойдем внутрь, – ласково позвал Даниэл. – Еще так рано. Если не хочешь сегодня больше выходить, давай посмотрим вместе один фильм, я давно собирался. Идем же, идем обратно.
Конечно, Мариус хотел согласиться. Хотел тронуться с места. Но так и стоял, застыв у перил, глядя вдаль и силясь узреть звезды за завесой облаков. Цветы .
Теперь с экрана лэптопа на кофейном столике лился уже другой голос. Юная вампирша из какого-то отдаленного уголка земного шара взывала о защите, изливала эфиру – или телефонным проводам – наболевшее сердце.
– Говорят, теперь то же самое произошло и в Иране. От убежища остались лишь угли. Никто не уцелел, никто.
– Но тогда откуда мы знаем об этом? – спросил Бенджи Махмуд.
– Потому что другие на следующую ночь нашли пепелище. Все, кто там был, исчез, сгорел, погиб. Бенджи, что нам делать? Где старшие? Неужели именно они и убивают нас?

Глава 9
История Грегори

Грегори Дафф Коллинсуорт, высокий и хорошо сложенный вампир с коротко стриженными темными волосами и черными глазами, стоял в Центральном парке, осматриваясь и прислушиваясь. Затаившись в благоуханной глубине чащобы, он при помощи сверхъестественного зрения и слуха улавливал все подробности беседы меж Антуаном, Арманом, Бенджи и Сибель в особняке, где проживал сейчас клан Армана.
Облаченный в пошитый на заказ английский костюм из серого сукна, смуглый и стройный Грегори без труда сошел бы за исполнительного директора какой-нибудь крупной фирмы – каковым, строго сказать, и являлся несколько десятилетий. И в самом деле, его фармакологическая империя сейчас слыла одной из самых успешных на международном рынке, а сам он входил в число бессмертных, наделенных талантами наживать капиталы «в реальном мире».
Он приехал сюда из Швейцарии не только для того, чтобы уладить кое-какие деловые вопросы в нью-йоркских отделениях своей компании, но и чтобы самолично понаблюдать за знаменитым кланом вампиров Нью-Йорка.
Стоило юному кровопийце Антуану появиться вечером в городе, Грегори без труда уловил водоворот его смятенных эмоций. Попробуй Арман убить паренька, Грегори непременно вмешался бы, мгновенно и эффективно, и забрал бы малыша с собой: исключительно по доброте душевной.
Несколько десятилетий тому назад, после первого и единственного рок-концерта Вампира Лестата в Сан-Франциско, Грегори уже довелось вмешаться в бойню, устроенную злополучными сподвижниками Царицы Небесной, что без тени жалости наблюдала за происходящим с ближайшего холма. В тот раз он спас и унес с собой темнокожего кровопийцу по имени Дэвис.
В случае же этого интересного и мятущегося юнца, Антуана, Грегори мог бы легко отразить любой направленный на него удар Огненного Дара, а уж тем более – удар такого молодого и неопытного вампира, как знаменитый Арман.
Не то чтобы Грегори имел что-то против Армана. Совсем напротив. Он очень даже хотел бы познакомиться с ним – как рад был бы познакомиться с любым другим кровопийцей земного шара, хотя в глубине сердца таил заветную мечту встретить Лестата. И сегодня вечером он пришел пошпионить за вампирами Верхнего Ист-сайда именно потому, что был уверен: уж теперь-то Лестат точно у них объявится. Лестата, увы, не оказалось – иначе Грегори уже сам стучался бы к ним в дверь.
К передачам Бенджи Махмуда Грегори относился с пониманием и сочувствием. Ему только хотелось лично удостовериться, что маленький ведущий – не марионетка своих могущественных братьев и сестер, а подлинный автор идеи будущего для всего вампирского племени. И Грегори в том удостоверился. Как ясно было из подслушанных сегодня вечером споров, Бенджи оказался не просто уникальным явлением, искренней душой и настоящим сокровищем, но и отчасти мятежником.
– О, дивный новый мир, в котором водятся такие кровопийцы, – вздохнул Грегори, гадая, стоит ли прямо сейчас нагрянуть в гости к утонченным и образованным вампирам, обитающим в особняке напротив, или же пока погодить.
Если он покажется им, тайне его существования, которую он так успешно хранил более тысячи лет, неизбежно придет конец – а он не был по-настоящему готов к мерам, которые придется принимать в таком случае.
Нет, лучше пока держаться в тени, слушать и пытаться понять.
Он всегда предпочитал именно эту тактику.
Грегори было шесть тысяч лет. Создала его сама царица Акаша. Скорее всего он стал четвертым и последним вампиром, которого она сотворила. Первыми тремя были мятежный советник Хайман и проклятые близнецы Мекаре и Маарет, бунтовщики Первого Поколения.
В ночь, когда вампирское племя впервые явилось на свет, Грегори находился во дворце. Конечно, тогда его звали иначе – Небамун. Именно этим именем он и пользовался до третьего века от Рождества Христова, когда сменил старое имя на Грегори и начал новую, бесконечную жизнь.
Небамун был любовником Акаши, она избрала его из рядов своей особой стражи, которую привезла с собой из Ниневии в Египет. А потому долгая жизнь ему не светила. Когда царица избрала его, крепкого и здорового юнца, для постельных утех, ему едва исполнилось девятнадцать лет, а уже через год Акаша стала кровопийцей и утянула за собой царя Энкила.
Небамун беспомощно прятался в огромном обитом золотом сундуке. Крышка сундука оставалась чуть приподнята, так что ему выпала возможность лично наблюдать весь ужас той ночи, когда заговорщики закололи царя с царицей. Он и наблюдал, но не мог защитить своих повелителей. А потом, глазами, исполненными еще большего ужаса, он узрел вихрящийся рой кровавых частиц, что витал над умирающей царицей. Узрел, как этот рой проник в нее сквозь множество ран, каждая из которых была смертельной. Узрел, как она восстает из мертвых, и очи ее подобны раскрашенным глазам статуи, а кожа лучится белизной в бликах свечей. Узрел, как она впивается зубами в шею умирающего Энкила.
Эти воспоминания не поблекли в памяти Грегори и по сей день оставались столь же свежи, как в ту ночь. Он чувствовал жар пустыни, прохладный ветерок с Нила. Слышал крики и шепот заговорщиков. Видел привязанные к синим колоннам златотканые занавеси, а дальше, над ними, – безразличные и яркие звезды на черном пустынном небе.
Как уродлива, отвратительна была Акаша, подползающая к распростертому телу мужа! И как жутко было видеть, как мгновенно тот воспрял к жизни от глотка таинственной крови, которую выпил из ее запястья.
Удивительно, что Небамун не лишился рассудка – но он был слишком молод, слишком силен и слишком жизнерадостен. Как принято выражаться теперь, он залег на дно. И выжил.
Однако довольно долго ему пришлось жить под гнетом смертельного приговора. Все знали, что, дабы не прогневать ревнивого супруга, Акаша разделывается с любовниками через несколько месяцев. Говорили, будто могучий царь совершенно не возражает против непрестанной череды юных красавчиков, проходящих через спальню его венценосной супруги, но страшится, как бы кто из них не задержался надолго и не узурпировал власть. И хотя Акаша сотни раз жарким шепотом заверяла Небамуна, что уж ему-то скорая смерть не грозит, он понимал, что словам ее верить не стоит, и, утратив охоту развлекать ее, проводил долгие часы, раздумывая о своей жизни, о смысле жизни в целом, или попросту напиваясь. Сколько он себя помнил, он всегда страстно любил жизнь, и совсем не хотел умирать.
Однако же после того, как царственную чету поразил демон Амель, царица напрочь забыла о Небамуне.
Он вернулся в отряд стражи и защищал дворец от тех, кто называл царя с царицей чудовищами. Он никому не рассказывал о том, чему стал свидетелем. Он снова и снова гадал, что же за зловещее кровяное облачко, живой водоворот крошечных частиц проник в тело царицы, словно она вдохнула его из воздуха. Акаша старалась основать новый культ, свято считая, что стала богиней и что подверглась жестокому нападению благодаря «воле богов», отметивших ее за добродетели, и во благо страны.
Как принято говорить нынче, все это было сплошной брехней. Да, Небамун верил в колдовство, и да, он верил в богов и демонов, однако, подобно многим иным в те времена, отличался безжалостной практичностью. Кроме того, боги, даже если и правда существовали, нередко бывали капризны и злы. И когда взятые в плен колдуньи Мекаре и Маарет объяснили, что причиной мнимому «чуду» была всего лишь случайная выходка бродячего духа, Небамун лишь улыбнулся про себя.
Когда вампир-отступник Хайман вместе с Мекаре и Маарет затеял мятеж и породил немало новых бунтовщиков, чтобы распространить по свету «Божественную кровь», царица вновь вызвала Небамуна к себе – и без долгих объяснений или церемоний превратила его в вампира. Он восстал из мертвых, умирая от жажды, едва сохранив рассудок и мечтая лишь о том, чтобы высасывать из смертных жертв кровь и жизнь, всю, сколько ни есть.
– Теперь ты глава моей кровавой армии, – промолвила царица. – Вас будут звать «Стражей Царской Крови» – и вы станете преследовать мятежников Первого Поколения, как они смеют себя величать, а также заблудших кровопийц, порожденных ими, посмевшими восстать против меня, моего короля и моих законов.
Пьющие кровь – самые настоящие боги. Так сказала Небамуну царица. Теперь и он сам стал богом. И сперва в самом деле поверил ее словам. А как еще можно было объяснить все то, что открылось его взору, обостренному Кровью? Сила и глубина новых чувств потрясала и завораживала юного кровопийцу. Его восторгала песнь ветра, восхищало буйство красок, пульсировавших повсюду вокруг – в цветах и в сонных пальмах дворцовых садов, доводило до экстаза волшебное биение пульса в сочных телах смертных, у которых Небамун пил жизненный сок.
Тысячу лет он был слепым рабом этой веры, точнее – суеверия. Под конец мир начал казаться ему мрачной и неизменной тюрьмой, полной глупости, несчастий и несправедливости. Вампиры тут сражались между собой так же нелепо и непрестанно, как и смертные. И вот он, подобно многим до него, бросился искать убежища и забвения в Матери-Земле.
Его ноющее глухой болью сердце отлично знало, что пришлось перенести юному Антуану. Лишь одна из всего вампирского племени утверждала, что не знакома с ритуалом погребения и воскрешения – великая и неукротимая Маарет.
Что ж, возможно, пришло время познакомиться с Маарет, потолковать с ней о былых временах. «Ты ведь всегда знала, что именно я, предводитель царской стражи, много веков назад разлучил тебя с сестрой – заточил вас в гробах и вышвырнул в далекие моря».
Разве не обречен весь мир бессмертных на гибель и разрушение, если те, кто знает историю с самых первых ночей, не попытаются вместе противостоять древним ужасам, вместе разгадать древние тайны?
Откровенно говоря, Грегори давно уже не был прежним предводителем ненавистной «Царской Крови». Да, он помнил те времена, помнил все, что совершил тогда, но эти воспоминания лишены были подлинной силы и страсти. Он даже не помнил толком, как сумел уцелеть в те бесконечные ночи сражений и кровопролития. Кто такая Маарет? Он толком и не знал.
Пробудившись от долгого сна в третьем веке от Рождества Христова, он начал новую жизнь. Взял себе новое имя – и с тех пор его и носил, сам став совершенно иной личностью. Когда ему требовалось, он укрывался под другим именем, но сам всегда оставался Грегори. Более тысячи лет он копил богатства, более не укрываясь ни в бездны безумия, ни в бездны земли, а лишь мало-помалу с любовью и тщанием выстраивал свое собственное царство. На это требовались средства – добыть их было легко: так легко, что он не переставал дивиться на нищих вампиров вроде Антуана или Убивца – как и своего возлюбленного Дэвиса, которые брели через вечность все такими же нищими скитальцами. Добиваться любви других вампиров тоже оказалось совсем не трудно.
У него была жена – жена во Крови, звали ее Хризанта, и именно она обучила его всему, что требовалось знать о жизни в эпоху христианства и упадка Римской империи. Он привез ее из Хиры, великой столицы арабского христианства – сияющей столицы Евфрата – в Северную Африку, в Карфаген, где они вместе прожили много лет. Хризанта научила Грегори древнегреческому и латыни, ознакомила его с поэзией, историей и философией различных народов. Ложась под землю, он и понятия ни о чем таком не имел.
Она объясняла ему все чудеса, встретившие его после воскрешения – и какие великие перемены произошли за то время, что он спал. Грегори и не думал, что мир способен так измениться: он-то считал, не меняется ничего и никогда. Точно так же считали и те, с кем он прежде делил бытие сперва человека, а потом и вампира.
Он полюбил Хризанту – как задолго до нее любил первую свою вампирскую супругу, златовласую Сиврейн с печальными и светлыми глазами.
Ах, сколько чудес открылось ему в эти первые годы! Великая Римская империя с грохотом неслась под откос – мир металлов, монументов и искусства, немыслимого, невероятного, не укладывающегося в голове такого типичного египтянина, как Грегори.
С тех пор мир только и делал, что менялся, и каждое новое чудо, изобретение, открытие были все удивительнее и удивительнее.
Еще в те ранние времена Грегори начал долгое восхождение к вершинам могущества и власти. И при нем всю дорогу оставались все те же спутники, которых он приблизил к себе с самого начала.
Скоро после того, как они Хризантой обосновались во дворце в Карфагене на берегу моря, к ним присоединился пригожий и исполненный чувства собственного достоинства одноногий грек по имени Флавий. Он рассказал, что его создателем была могучая и мудрая вампирша Пандора, возлюбленная римского кровопийцы Мариуса, хранителя Царя с Царицей.
Флавий бежал от Мариуса потому, что тот с самого начала был против того, чтобы Пандора кого-то создавала. Попав в дом Грегори и Хризанты, Флавий воззвал к их милосердию, и они с радостью позволили ему остаться – он был достоин того, чтобы стать Родней по Крови. Ему довелось жить и в Афинах, и в Антиохии, и в Эфесе, и в Александрии. В Риме он не жил, но бывал там. Он обладал познаниями в евклидовой математике и иудейском священном писании (в греческом переводе), умел вести ученые беседы о Сократе, Платоне, «Расуждениях» Марка Аврелия, «Естественной истории» Плиния, сатирах Ювенала и Петрония, писаниях Тертуллиана и недавно скончавшегося Августина Гиппонского.
Ну просто чудо из чудес!
В древние времена, при дворе Царицы, никто не посмел бы наделить Даром Крови калеку. Даже просто некрасивого или нескладного человека не удостаивали этой чести. Любой смертный, приносимый в жертву ненасытного духа Амеля, был агнцем без порока: создателю нового вампира долженствовало сперва убедиться в том, что он наделен не только красотой, но и силой духа, а также иными талантами.
Однако теперь к Грегори явился Флавий: искалеченный еще в бытность свою человеком, но сияющий огнем истинной Крови, созерцательный и красноречивый афинянин, по памяти цитирующий Гомера, играющий на лютне, поэт и философ, сведущий в законах, знающий наизусть истории народов и стран, которых никогда даже не видел. Грегори так много у него почерпнул! Он забрасывал его вопросами, силясь запомнить рассказы и песни, слетавшие с уст этого кладезя премудрости. А как признателен, в свою очередь, был сам ученый муж!
– Я буду верен вам вечно, – повторял он Грегори и Хризанте. – Ведь вы полюбили меня таким, каков я есть.
Подумать только: этот многомудрый вампир знал, где скрыты Мать и Отец всего племени Тех, кто Пьет Кровь. Он видел их глазами сотворившей его Пандоры, жил под кровом Мариуса, под тем самым кровом, где находилась и Божественная Чета.
Как дивился Грегори – бывший Небамун – рассказам Флавия о царе Энкиле и царице Акаше, превратившихся ныне в статуи – живые, но недвижные и безгласные, безучастно восседающие на позолоченном алтаре в окружении буйства свежих цветов! Мариус, римлянин, похитил не сопротивляющихся царя с царицей Египта от древних жрецов-вампиров, хранивших их более четырех тысяч лет. Старейшие жрецы попытались уничтожить Мать и Отца, подставив их лучам убийственного солнца. И когда царь с царицей подверглись столь святотатственному обращению, бесчисленные кровопийцы по всему миру погибли в пламени. Однако старейшим из них суждено было выжить, хотя кожа у них почернела и даже обуглилась, а каждый вздох причинял невыносимые муки. Акаше с Энкилом это глупое покушение вреда не принесло: лишь кожа у них приобрела бронзовый оттенок. Даже сам Старейший, прежде ухаживавший за ними, обречен был разделять муки с теми, кого чаял испепелить дотла.
Однако как бы бесценна ни была для Грегори эта повесть о том, что его былые повелители ныне лишились прежнего могущества, еще более занимала его современность, мир римлян.
– Научите меня, научите меня всему, – твердил он Флавию и Хризанте. Бродя по многолюдным улицам Карфагена, где можно было встретить и римлян, и греков, и вандалов, он старался объяснить своим верным учителям, до чего поразительны богатства мира, которые они, Флавий с Хризантой, принимают как должное. До чего изумителен мир, где у простолюдинов водится золото, на столах полно еды, а сами они разглагольствуют о «вечном спасении».
Давным-давно, в его времена, лишь придворные да горстка представителей высшей знати жили в домах с настоящим полом. Да и вечность принадлежала все той же немногочисленной группке людей, свободно живущих и дышащих под звездами.
Но что с того теперь? Грегори и не рассчитывал, что Хризанта и Флавий поймут его: он хотел сам их понять. Помимо этого, он, как и прежде, черпал познания у своих жертв, насыщаясь не только их кровью, но и разумом. В каком же огромном мире обитали эти простолюдины – и до чего крохотным и бесплодным был мир, что принадлежал когда-то ему!
Не прошло и двухсот лет, как Грегори пригласил в свой кровный клан еще двоих вампиров. Карфаген пал. Мариус с семьей перебрался в Италию, в город Венецию. Новые члены клана подобно Флавию тоже знали знаменитого Мариуса, хранителя Царской Четы. Их звали Авикус и Зенобия, они явились из Византии и обрадовались приглашению Грегори обрести приют и гостеприимство под его кровом.
Авикус, как и Грегори, некогда был Кровавым богом в Египте – и даже слышал рассказы о великом Небамуне, который повел Царскую Кровь в бой, чтобы изгнать Первое Поколение из Египта. Им двоим нашлось, что вспомнить о тех темных и жутких временах, о том, какой пыткой было заточение в каменном алтаре, где кровавому богу полагалось дремать, изнывая от голода, в ожидании пира, когда верные слуги принесут ему кровавые жертвы и будут умолять, чтобы божество заглянуло им в души всепроницающим вампирским взором и отделило невинных от виновных. Как могла Царица обречь столь многих своих соратников на это жалкое существование, душераздирающее одиночество, тоскливое и мучительное прозябание? Небамун под конец тоже успел вкусить этой участи.
Неудивительно, что, столкнувшись со жрецами, Мариус похитил Мать и Отца – вырвался из пут древних суеверий и вернулся к свободной и рациональной римской жизни, самостоятельной жизни.
Авикус был египтянином – высокий, темнокожий, и все еще полубезумный после тысяч лет служения древнему культу крови. Он томился в рабстве у старой религии вплоть до наступления эры христианства. Небамуну же посчастливилось бежать несколько тысяч лет назад. Хрупкая жена Авикуса, Зенобия, блистала редкой, экзотической красотой. Волосы у нее были роскошные, густые и иссиня-черные. Она принесла в дом Грегори целую вселенную новых знаний, ибо выросла во дворце восточного императора. Темным Даром ее наделила одна коварная вампирша, Эвдоксия, что вела с Мариусом долгую войну, но в конце концов потерпела поражение.
Судьба Зенобии оказалась в руках Мариуса, но тот полюбил девушку и принял в свой кровный клан, а потом обучил выживать самостоятельно. Он благословил ее любовь к Авикусу.
Каждую ночь Зенобия остригала волосы и выходила гулять в обличье мужчины. Только дома, в тихом убежище, она снова облачалась в женское одеяние и распускала по плечам черные кудри.
Оба они ни за что в жизни не подняли бы руку против Мариуса – во всяком случае, так они сказали своему новому наставнику. Ведь Мариус – защитник и хранитель Матери и Отца. Он устроил для них великолепное святилище, полное цветов и лампад, а стены там расписаны изображениями пышных садов.
– О да, он прозорлив и образован, этот египтянин, – согласился Флавий. – И даже в некотором роде философ. И уж конечно, патриций – каждой частицей своего существа. Но он предпринял все, что в его силах, чтобы сделать существование Божественной Четы сносным.
– Да, я уже понял, – отозвался Грегори. – История Мариуса становится все более прозрачной. Пусть же никакое зло никогда не постигнет его! Особенно пока он оберегает Божественных Прародителей. Но в одном я поклянусь вам, мои друзья, и слушайте мои слова хорошенько. Никогда и ни под каким видом я не попрошу вас причинить вред другому пьющему кровь, если только он сам не попытается причинить вред нам. Мы охотимся лишь на преступников и злодеев, и стремимся насытиться еще и красотой, что видим всюду вокруг нас – теми чудесами, которые нам посчастливилось лицезреть. Понятно?
Им потребовались годы, чтобы полностью осознать взгляды Грегори на жизнь и то, как мало для него значили междоусобные войны других вампиров.
Однако он любил свою семью, своих Кровных Родичей.
Века сменялись веками, а они все еще оставались все вместе, подпитывая друг друга чудесными историями, делясь друг с другом новыми знаниями и безусловной верностью и любовью. Древняя кровь Грегори придавала сил и тем, кого он взял под свое крыло. Периодически к ним присоединялись другие вампиры – но всегда лишь временно. Никто из них так и не стал членом семьи. Однако, как правило, они уходили так же мирно, как и пришли.
В 800 году клан Грегори переехал в Северную Европу и под конец остановился в области, нынче известной как Швейцария. Чужаков они по-прежнему принимали с теплым радушием и воевали лишь ради самозащиты.
К тому времени Грегори стал великим исследователем мира бессмертных. Он собрал, разработал и записал множество теорий о Тех, кто Пьет Кровь, и о том, как они меняются со временем. Он методически описывал все перемены в себе самом – как большие, так и совсем мелкие – а также, наблюдая, как близкие его время от времени начинают маяться и отчуждаться, методически заносил в свои таблицы причины, что гонят их прочь, и причины, отчего они всегда возвращаются. Почему древние вампиры избегают общества других столь же древних, а, напротив, стремятся перенимать знания у младших детей других эпох? Отчего, например, сам он отнюдь не пытается отыскать тех, кто подобно ему помнит древние и мрачные времена? Ведь он точно знает, что иным из них удалось уцелеть. Все эти вопросы неустанно осаждали Грегори. Он исписал немало толстых тетрадей в кожаных переплетах своими мыслями и соображениями.
«Вампирские хроники» и прочие события вампирского мира, произошедшие с 1985 года, когда Лестат пробудил царицу Акашу, и до последних дней, глубоко потрясали и завораживали Грегори. Он много размышлял над страницами книг, не уставая дивиться глубоким психологическим наблюдениям, что объединяли все эти труды. За прожитые тысячелетия он не встречал среди бессмертных столь поэтических душ, как Луи де Пон дю Лак и Лестат де Лионкур – или даже Мариус, мемуары которого были пронизаны тем же неизбывным романтизмом и меланхолией, что и записки Лестата с Луи. Быть может, Мариус и родился римским патрицием, но все равно являлся воплощением Романтика эпохи Сентиментализма, ищущего утешение в своих внутренних силах и в приверженности собственным ценностям.
Конечно, в романтизме самом по себе не было ничего нового, но Грегори, кажется, понимал, отчего восемнадцатый и девятнадцатый век так тщательно исследовали и культивировали его, тем самым порождая поколения чувствительных натур, свято верующих в свою сентиментальную природу, как доселе не верили ни смертные, ни вампиры.
Однако Грегори ходил по земле с тех самых пор, как человечество начало записывать свою историю. Он как никто другой знал: в мире никогда не было нехватки «поэтических натур», как, впрочем, и любых других натур тоже. Говоря попросту, романтики, поэты и изгои существовали всегда, даже когда для них еще не придумали точного определения.
На самом же деле причиной зарождения и широкого распространения движения Романтиков стало изобилие – возрастание числа людей, которые не знали голода и жажды, умели читать и писать, а также обладали досугом на то, чтобы бдительно изучать собственные свои чувства и эмоции.
Грегори просто не понимал, отчего остальные вампиры этого никак не уяснят.
С самого начала христианской эпохи он наблюдал, как растет достаток простого люда. Едва выйдя из египетской пустыни, оборванный, полубезумный осколок прошлого, он поразился изобилию, в котором жило население Римской империи. Рядовые солдаты скакали в бой на конях (немыслимая роскошь по временам Грегори). Индийские и египетские ткани продавались по всему миру. У крестьянок имелись собственные ткацкие станки, а надежные римские дороги связывали меж собой всю империю, причем через каждые несколько миль стояли караван-сараи для путешественников, где для всех хватало еды. Бог ты мой, эти изобретательные римляне даже придумали жидкий камень, при помощи которого строили не только дороги, но и акведуки, приносящие растущим городам воду за много миль. Горшки, кувшины и амфоры прекрасной работы продавали простому люду, причем даже в самых дальних захолустьях. Собственно говоря, по римским дорогам во все концы перевозили любые товары, как повседневно-бытовые, так и роскошно-праздничные – от черепицы до книг.
Да, потом наступил некоторый откат. Но несмотря на крах Римской империи, Грегори не видел вокруг практически ничего, кроме «прогресса», с самых первых изобретений и достижений Средневековья: мельничное колесо, стремя, новая упряжь, не душащая волов при пахоте, распространение моды на украшения и красивую одежду, парящие в вышине соборы, в которых простой люд мог молиться бок о бок с самыми богатыми и знатными аристократами.
Как же далеко ушли эти великие церкви Реймса и Амьена от примитивных храмов Древнего Египта, предназначенных лишь для самих богов да горстки жрецов и правителей.
Однако Грегори не уставал дивиться, что лишь в эпоху истинного романтизма наконец появились вампиры, способные оставить свой след в истории и столь философско-сентиментальной литературе, как «Хроники».
Во всем этом имелся еще один ключевой аспект, ставивший его в тупик. Грегори всей душой ощущал: для вампиров настала величайшая эра из всех, что он наблюдал на своем долгом веку – эра расцвета. Почему же поэтически настроенные авторы «Хроник» никогда не упоминали столь очевидный факт?
С тех пор, как в городах Европы и Америки появилось электрическое освещение, мир для вампиров становился все лучше и лучше. Разве не ликовали они, когда в Париже получили распространение газовые лампы – светящиеся арки, способные воспроизвести дневной свет в парке или на площади в любом уголке земного шара? Чудесное электричество проникало не только в общественные места, но и в частные дома: в равной степени озаряло сиянием солнца и дворцы, и лачуги. Разве вампиры не знали, как повсеместное освещение повлияло на поведение и настроения простых смертных – не подозревали, что означала для какой-нибудь скромной деревушки возможность провести свет в магазинчики и аптеки? Даже в восемь вечера жители такой деревушки теперь могли пойти куда вздумается, не растеряв ни любознательности, ни сил, ни охоты трудиться и развлекаться.
Освещение преобразовало планету. Освещение – и совсем уж откровенная магия телевизоров и компьютеров. Никогда еще у вампиров не было такой замечательной площадки для игр, как теперь.
Пожалуй, Грегори еще мог понять, что Лестат с Луи воспринимали это все как должное – в конце концов, они ведь родились в эпоху Индустриальной Революции, даже если сами и не подозревали об этом. Но как же великий Мариус? Почему он не восторгается освещенным и ярким современным миром? Отчего не ликует при мысли о новых вершинах человеческих свобод, о физической и социальной мобильности новых времен?
Да ведь для вампиров лучших времен и не выдумаешь! Пред ними открыто все, что угодно. Телевизионные передачи и фильмы рассказывают о том, что происходит на земле днем. Вампиры уже не Дети Тьмы. Тьму фактически изгнали с земли. Она стала вопросом выбора .
О, до чего же Грегори хотелось обсудить свой взгляд на жизнь с Лестатом! Поговорить о том, как именно технический прогресс влияет на судьбы вампиров во всем мире. А взять хоть тот же Интернет, связующий всю планету! Да программа Бенджи Махмуда, ведущего передачи прямо из этого дома, – это ведь только начало!
Быть может, наконец и у вампиров появится своя база данных? И тогда любой из них, вне зависимости от возраста, места нахождения и оторванности от остальных, сможет отыскать тех, кого утратил, кто был ему дорог. Вампиры смогут соприкоснуться с теми, кто до сих пор был для них лишь легендой! Когда же, когда?
А стекло? Посмотрите только, что сталось с миром благодаря изобретению стекла, развитию и усовершенствованию методов работы с ним! Очки, телескопы, микроскопы, толстое листовое стекло, стены из стекла, стеклянные дворцы и небоскребы! Стекло преобразило архитектуру современного мира. А благодаря его доступности и широкому распространению произошла и настоящая революция в науке!
(Грегори усматривал глубокую иронию, чтобы не сказать, высший смысл, в том, что великой Акаше отсек голову огромный пласт разбитого стекла. В конце концов, бессмертные шести тысяч лет от роду неимоверно сильны и крепки – навряд ли царице – или самому Грегори – удалось бы отрубить голову обычным топором. Однако здоровенный осколок листового стекла оказался достаточно остер и тяжел, чтобы отделить голову Акаши от туловища. Случайность, да, но вот уж воистину – очень, очень странная.)
Ну ладно, допустим, группа «Красноречивых», как они себя называли, была создана не из специалистов в области социальной и экономической истории. Но уж верно, такие чуткие романтики, как Мариус с Лестатом, заинтересуются мнением Грегори о прогрессе, особенно же – его теорией о наступлении Эры Вампиров – пользуясь выражением Мариуса, Золотого Века бессмертных.
Настанет время – и они непременно встретятся!
И хотя Грегори твердил себе, что его пыл ребячлив, наивен и даже смешон, но его почти навязчиво тянуло к Луи и Лестату. Особенно – к Лестату.
В некоторых аспектах Луи был увечным скитальцем, и хотя за последние несколько десятков лет наконец пришел в себя, но фамилия Лестата не зря означала «Львиное сердце». Грегори всей душой хотел узнать его поближе.
Подчас ему казалось, что Лестат – тот самый бессмертный, которого он ждет с самого начала времен. Тот, с которым можно будет обсудить бесчисленное множество накопленных за шесть тысяч лет наблюдений о вампирах и человеческой истории. Еще не зная Лестата, Грегори уже полюбил его.
Он прекрасно осознавал свои чувства. И когда Зенобия с Авикусом поддразнивали его на этот счет или Флавий говорил, что его, мол, это беспокоит, Грегори ничего не отрицал. И не оправдывался. Хризанта понимала. Она всегда понимала его страстные увлечения. И Дэвис тоже все понимал. Дэвис, его нежный чернокожий спутник, спасенный из бойни, что последовала за концертом Лестата – Дэвис тоже все понимал.
– На сцене он казался богом, – рассказывал Дэвис о Лестате. – Мы все его любили, обожали, преклонялись перед ним! Казалось – ничто не в силах его укротить, ни теперь, ни потом.
И все же что-то укротило Лестата, остудило в нем пыл. Демоны ли, которых породил он сам, духовное ли истощение… Грегори страстно хотелось знать, в чем дело, хотелось выразить сочувствие, поддержать, помочь…
Он втайне вел поиски по всему миру, пытаясь найти Лестата. Не раз подбирался почти вплотную к нему, украдкой наблюдал за ним, дивясь тому, какой неукротимый гнев и жажда одиночества обуревают легендарного вампира. И всякий раз Грегори отступал, уходил в тень, не в силах навязывать свое общество тому, по ком сох издалека. Разочарованный, пристыженный, он неизменно уходил прочь.
Два года назад, в Париже, он подобрался к Лестату так близко, что видел его во плоти – вихрем примчался из Женевы при первых же слухах о его появлении. Но так и не посмел приблизиться, обратиться. Только истинная любовь способна породить такие внутренние противоречия, такую тоску, такой страх.
Вот и сейчас Грегори испытывал ровно такую же робость, такое же нежелание предстать перед нью-йоркской группой вампиров из «Врат Троицы». Не мог забросить пробный шар. А вдруг он предложит им свою дружбу, а они отвергнут ее? Нет! Эти существа слишком много для него значили. Время еще не пришло. Нет, не пришло.
За последние годы лишь одному вампиру удалось выманить Грегори из-под завесы анонимности: Фариду Бансали, врачу из Лос-Анджелеса. И тому имелась самая что ни на есть веская причина. Фарид буквально заворожил Грегори: он в некотором роде был ровно так же уникален (если можно сравнивать по степени уникальности), как и поэты-романтики Луи и Лестат. Грегори еще не приходилось встречать среди современных вампиров врачей!
В далеком прошлом, конечно, и среди бессмертных встречались примитивные знахари или алхимики. Однако все из них, получив Темный Дар, теряли какой бы то ни было интерес к научным исследованиям. Оно и неудивительно – тысячи лет, до возникновения настоящей науки, пределы познаваемого были очень и очень узки.
Магнус, великий парижский алхимик, служил превосходной иллюстрацией этого правила. Когда он был уже очень стар и согбен под гнетом лет, тщеславный Рошаманд, правивший в те времена всеми бессмертными Франции, отказал ему в Даре Крови: Рошаманд ни за что в жизни не допустил бы в ряды вампиров уродливого калеку. Преисполнившись горечи и злобы, обиженный отказом Магнус умудрился похитить Кровь у одного юного последователя Рошаманда по имени Бенедикт. Магнус связал его и на рассвете высосал из него кровь, после чего без чувств повалился на тело такого же бесчувственного создателя поневоле. Пробудившись ввечеру, Бенедикт так ослаб, что не сумел ни порвать путы, ни даже позвать на помощь. Нетрудно представить, как потрясло весь вампирский мир это ловкое воровство! Доселе никто и не слыхивал ни о чем подобном! А вдруг другие смертные осмелятся повторить эту дерзкую выходку? Впрочем, мало кому выпал бы такой шанс. Немногие вампиры допускали ту же ошибку, что мягкосердечный Бенедикт, и открывали смертному «другу» местонахождение своего дневного пристанища.
Но потом Магнус, этот поистине революционный мыслитель, внезапно отвернулся от медицинских и алхимических познаний, скопленных за долгую человеческую жизнь, затворился в башне в предместьях Парижа и предавался там горьким размышлениям, пока не сошел с ума. Единственным его настоящим достижением было похитищение Лестата и превращение того в вампира. Он завещал Лестату свою кровь, всю свою собственность и богатства.
О, сколько ошибочных, роковых решений!
И где теперь надменный Рошаманд? Где славные его последователи – прекрасная Алессандра, дочь Дагоберта Первого, и опозоренный, вечно терзающийся муками раскаяния Бенедикт? Неужели Алессандра и впрямь покончила с собой на костре в катакомбах под кладбищем Невинных Мучеников лишь из-за того, что вампир Лестат стремительно пронесся через привычный ей мир и уничтожил древнюю секту Детей Сатаны, что давно уже поработила и тело ее, и душу? Да, обычного костра хватило бы, чтобы пожрать тело Магнуса – но Алессандра жила на земле задолго до того, как Магнус вообще появился на свет, хотя не раз уже теряла и память, и здравый ум.
Грегори мало знал о том, что происходило с Рошамандом за последние несколько веков, хотя и приглядывал за ним издалека. А почему бы и нет? Разве Рошаманд не был в каком-то отношении его собственным детищем? Не в прямом смысле, нет – Рошаманда, как и Грегори, создала сама Мать, чтобы пополнить ряды Царской Крови. Но потом она отдала его под начало Грегори (возлюбленного своего Небамуна), чтобы тот обучал и воспитывал его.
Грегори надеялся, что когда-нибудь отыщет многих вампиров, в том числе и давно утерянную первую жену во Крови, Сиврейн. Ее привезли в Египет рабыней много тысяч лет тому назад, красотой волос и глаз она не уступала тем знаменитым рыжеволосым колдуньям, и он, Грегори, или Небамун, так полюбил ее, что наделил Даром Крови, даже не испросив благословения царицы, за что чуть было не заплатил высшую цену. И сейчас он был совершенно уверен: Сиврейн все еще живет где-то в этом огромном мире. Одной из темных сторон всех злосчастий, происходящих в последнее время, было то, что всем древним вампирам рано или поздно придется собраться вместе. Даже Рошаман выйдет из укрытия, а с ним, наверное, и кто-нибудь из числа самых сильных его последователей, например Элени и Эжени, тоже бывшие некогда пленниками парижских Детей Сатаны. А где-то сейчас Хескет? Грегори не мог забыть о ней.
Несчастная Хескет была одной из самых уродливых вампирш, каких только приходилось видеть Грегори. Ее создал и полюбил древний кровавый бог-отступник, Тесхамен, сбежавший от друидов, что сперва поклонялись ему, а потом попытались сжечь на костре. Грегори встречался с Хескет и Тесхаменом во французской глуши в семисотых годах от Рождества Христова, когда в тех краях все еще властвовал Рошаманд, и позже, на севере. Тесхамену было что порассказать – впрочем, как и любому другому из их долгоживущего племени. Уж верно, такие мудрые и благородные вампиры, как Хескет и Тесхамен, тоже все еще живы!
Но Фарид Бансали, врач-вампир, настолько завладел воображением Грегори, что ради него тот рискнул и вышел из тени, показался ему. На фоне прочих вампиров Фарид казался совершенно уникальным явлением.
Когда весь мир облетела весть, что целитель и ученый из вампирского племени и в самом деле «вышел на сцену» в Лос-Анджелесе и даже основал для изучения бессмертных целую клинику – и что этот целитель обладает многими познаниями, острым умом, а до того, как Родиться Для Тьмы, был хирургом и занимался научными исследованиями, Грегори установил за ним самое пристальное наблюдение.
Времени терять было нельзя. Грегори боялся, как бы жуткие близнецы, Мекаре и Маарет, которые теперь управляли духом Амеля и первичным источником Крови, не испепелили на месте дерзкого ученого. Грегори хотел оказаться рядом, чтобы успеть остановить их и увезти отважного Фарида Бонсали в безопасность – к себе в Женеву.
Он никак не мог взять в толк, отчего этот врач-вампир действует так открыто, не прячась. Однако Фарид и не думал таиться. Подчас он словно бы нарочно высовывался и привлекал к себе внимание, выискивая повсюду бродячих и неприкаянных вампиров для новых исследований.
Правда, у Грегори была и еще одна причина разыскивать Фарида.
Впервые за семнадцать веков он начал задумываться: нельзя ли каким-то образом заменить утраченную ногу Флавия каким-нибудь хитрым приспособлением из стали и пластика, какие в ходу у современных людей. Теперь он мог задать этот вопрос врачу-вампиру.
Сперва Флавий и слышать не хотел не только о подобном эксперименте, но даже и о поездке из Европы в Америку, но после долгих уговоров все-таки согласился. Зато Фарида Грегори нашел сразу же, без малейшего труда.
Едва завидев, как тот великолепным летним вечером шагает ему навстречу в сени деревьев, обступивших улицы Западного Голливуда, Грегори сразу понял, что зря переживал за его безопасность. Рядом с Фаридом вышагивал вампир почти столь же древний, как и сам Грегори – причем не кто иной, как Сет, родной сын древней Матери!
До чего же странно было видеть его здесь, через столько эпох! Облаченный в светлое восточное одеяние, он стоял на тротуаре этого современного города, все такой же высокий, худощавый и широкоплечий, с тонкими пальцами, крупной аристократичной головой и темными миндалевидными глазами. Смуглая кожа его посветлела за прошедшие тысячелетия, черные волосы были коротко острижены, но манеры оставались столь же величественны и благородны, как прежде.
Наследный принц древних времен.
Сет был совсем еще мальчиком, когда его мать, царица Акаша, подверглась воздействию демонской крови, после чего, ради его же собственной безопасности, отослала сына в Ниневию. Однако войны меж Царской Кровью и Первым Поколением не утихали – и через несколько лет, страшась, как бы подросший отпрыск не попал в руки врагов, Акаша привезла его обратно и приобщила к Крови. Он был тогда еще очень молод.
Грегори напрочь забыл, что царский сынок и сам был целителем – во всяком случае, такие о нем ходили слухи. Будучи от природы мечтателем, он много странствовал по городам Двуречья, всюду выискивая других целителей и стараясь набраться от них новых знаний. Ему вовсе не хотелось возвращаться к мрачным тайнам материнского двора в Египте. Совсем не хотелось! Его привезли домой силой.
Даруя Сету Кровь, Акаша устроила при царском дворце роскошную и торжественную церемонию. Сказала – ее сыну суждено стать величайшим вождем воинов Царской Крови, каких только знавал мир. Но Сет разочаровал и мать, и верховного правителя, бежав в пустыню. Он скрылся в песках – и песок забвения поглотил его. Больше о нем никто никогда не слышал.
И вот этот самый Сет – Сет-целитель – явился на встречу вместе с Фаридом! В венах Фарида пылала могучая и древняя кровь наследного принца. Ну разумеется! Древний лекарь породил современного вампира-врача!
Фарид почти не уступал ростом своему создателю и опекуну. Черные, как смоль, волосы, ложились на плечи крупными кудрями, безупречно-гладкая кожа отливала медом. Роскошные кудри, яркие зеленые глаза – ну ни дать ни взять кумир индийского кино. В древние времена зеленые глаза встречались крайне редко. Можно было прожить целую жизнь, но ни разу не увидеть человека с зелеными или голубыми глазами. Колдуньи Мекаре и Маарет, рыжеволосые и голубоглазые, казались египтянам воплощением зла, да и прекрасную рабыню-северянку, возлюбленную Сиврейн, остальные рабы тоже побаивались.
Уже в новую эру, впервые повстречав грека Флавия, Грегори буквально остолбенел при виде его золотых волос и синих глаз.
До чего же формально, любезно-учтиво поздоровались между собой Грегори и Сет! Подумать только, Сет, друг мой, шесть тысяч лет! 
Даже сама Мать, Мекаре, ныне ставшая вместилищем демона, не могла бы испепелить или уничтожить дерзкого врача, пока рядом с ним стоял Сет. Как стало известно Грегори, каждую ночь Сет снова и снова поил Фарида своей древней кровью.
– Поделись с ним кровью, и мы охотно поможем Флавию, – сказал Сет. – Твоя кровь столь же чиста.
– Столь же чиста? – удивленно переспросил Грегори.
– Да, друг мой, – кивнул Сет. – Ведь мы испили крови Великой Матери. А те, кто ее отведал, обладают могуществом превыше всех прочих бессмертных.
А ведь Вампир Лестат тоже пил кровь Матери, подумал Грегори. Как и скиталец Мариус. И созданные Мариусом Пандора с Бьянкой. И живущие с Грегори Авикус и Зенобия, да-да, и они. А Хайман, бедный Хайман – неужели он и правда превратился в простачка, блаженненького, живущего под защитой близнецов? Ему тоже выпало отведать крови Матери. Сколько еще существует вампиров, пивших ее кровь?
В роскошной спальне Фарида на верхнем этаже медицинской башни Грегори обвил руками стан блистательного врача и пронзил острыми, точно иглы, зубами саму его душу, его заветные мечты. Я отведаю твоей крови, а ты моей. Мы узнаем и полюбим друг друга, станем навеки братьями. Кровной родней .
Фарид был чист и прекрасен. Как и у многих других из числа Пьющих Кровь, его моральные принципы выковались, еще когда он был смертным, и не поддавались соблазнам Крови. Да, он верно служил своим собратьям-вампирам, но почитал и уважал любую жизнь и ни за что не причинил бы вреда никому, кроме совсем уж низко павшего существа, сущего монстра, более не заслуживающего снисхождения или жалости.
Все это означало: Фарид не способен на зло – ни по отношению к вампирам, ни по отношению к обычным людям. Куда бы ни завели его научные изыскания, он ни за что не допустит, чтобы результаты их использовались недолжным образом.
Однако и он повидал на своем веку довольно неисправимых и закоренелых преступников и злодеев, а потому без малейших угрызений совести согласился выбрать из числа порочных и буйных вампиров какого-нибудь самого отъявленного мерзавца, чтобы отрезать у него ногу для пересадки Флавию. Он со всей прямотой признавал: да, ему уже не раз случалось использовать тела вампиров для экспериментов. Нет, со смертными бы он так поступать не стал, но с жестоким, свирепым вампиром – запросто. И он сдержал слово: раздобыл для Флавия ногу. Настоящую, живую ногу, ставшую частью бессмертного тела Флавия!
О, дивный новый мир…
Грегори никогда не испытывал ничего подобного тем ночам, что провел в обществе Фарида и Сета за научными разговорами, теориями и экспериментами.
– Если кто-нибудь из вас, джентльмены, вдруг захочет снова испытать плотскую страсть биологического мужчины, я без труда устрою это при помощи простейших гормональных инъекций, – говорил Фарид. – Собственно, я был бы крайне рад, если бы вы помогли мне в этом и позволили извлечь сперму.
– Ты хочешь сказать, мы в состоянии снова вырабатывать живую сперму? – поразился Флавий.
– Ну да, – ответил Фарид. – В одном случае мне это уже удалось. Правда, случай был неординарным.
По его словам, он и в самом деле сумел накачать вампира, родившегося в восемнадцатом веке, могучей гормональной смесью, и вампир этот зачал ребенка. Однако добиться такого результата оказалось непросто. Волшебное соединение произошло в пробирке, а сын был скорее клоном, чем ребенком биологической матери.
Грегори себя не помнил от потрясения. Флавий тоже.
Однако более всего, до самой глубины души, Грегори поразило не столько то, что эту клеточную головоломку вообще удалось сложить, сколько то, что ее удалось сложить с вампиром, которого он, Грегори, выслеживал по всему земному шару. Вообще-то Фарид старался сохранить его имя в тайне, но, в следующий раз залучив врача к себе, чтобы напиться его крови и напоить его своей, Грегори сумел пробиться к тщательно погребенным в глубине сознания Фарида образам и ответам.
Да, великий рок-певец и поэт Лестат де Лионкур стал отцом!
После этого Фарид наконец согласился показать им фотографии мальчика. С яркого экрана в затемненной комнате на них глядело «поразительное подобие» своего отца, походящее на него вплоть до мельчайших подробностей, содержащее полный набор его ДНК.
– А Лестат знает? – не утерпел Грегори. – Он признал мальчика?
Уже задавая вопрос, он понимал, до чего же смешно звучат его слова – и знал ответ.
Где бы сейчас ни находился Лестат, он и не подозревал о существовании юного Виктора!
– Не думаю, что Лестат хотя бы догадывался, что я попробую это сделать, – пояснил Фарид.
Пока шла эта беседа, Сет сидел в тени рядом со своим любимым Фаридом. Узкое угловатое лицо его оставалось бесстрастно, но они с Грегори наверняка думали одно и то же. Сет, человеческий отпрыск Великой Матери, являлся когда-то главной мишенью ее врагов, стремящихся захватить его в заложники. Именно поэтому Акаша послала за ним и сделала его вампиром – чтобы уберечь от недругов, которые бесконечно пытали бы его, добиваясь от нее уступок или полного подчинения.
Разве не может точно такая же судьба постичь и этого вот человеческого детеныша?
– А что, если враги Лестата уже убили его? – сказал Флавий. – О нем так давно никто ничего не слышал.
– Он жив, я знаю, что жив, – возразил Грегори. Фарид с Сетом молчали.
Эта встреча случилась много лет назад.
Сейчас мальчугану должно было исполниться уже восемнадцать или девятнадцать – практически взрослый мужчина. Примерно столько же было его отцу, когда Магнус похитил его и превратил в вампира.
Когда Грегори с Флавием собрались наконец уезжать, Сет заверил обоих, что не таит обиды на близнецов за смерть своей матери.
– Близнецы знают, что мы здесь. Не могут не знать. Но им до нас и дела нет. Вот главный секрет правления Царицы Проклятых. Ей ни до чего нет дела. И сестре ее тоже. А вот мне есть. Мне есть дело до всего, что только существует под солнцем и под луной. Поэтому-то я и создал Фарида. Но мне нет дела до мести близнецам. Мне даже встречаться с ними не интересно.
Конечно, Сет был совершенно прав: Маарет знала о них с Фаридом, но сам Грегори тогда об этом даже не догадывался, а понял лишь много позднее. А сам Сет всего лишь предполагал. Они с Фаридом еще не встречались тогда с Маарет.
– Я понимаю, я так хорошо все понимаю, – тихонько ответил Грегори. – Но разве тебе самому никогда не хотелось вытянуть демона из Мекаре, принять в себя самого, в свое тело? Ты никогда не испытывал желания разделаться с ней точно так же, как она разделалась с Матерью?
– Ты имеешь в виду – с моей матерью, – подчеркнул Сет. – Нет, не хотелось. На что мне демон? Или ты думаешь, что, будучи сыном Акаши, я считаю себя наследником?
В голосе его звучало глубокое отвращение.
– Ну не то, чтобы прямо уж так, – вежливо пошел на попятную Грегори. – Но сделать так, чтобы никто не мог уничтожить весь наш народ. Чтобы источник нашел надежное пристанище именно в тебе, а не в ком-нибудь постороннем.
– А почему бы во мне ему было безопаснее, чем в ком-нибудь еще? – спросил Сет. – Вот ты, например, хоть когда-нибудь хотел принять Священный Источник в свое тело?
Они вели эту последнюю беседу в просторной гостиной личных апартаментов Фарида. Ночной холодок Лос-Анджелеса манил развести в камине огонь, и все они располагались в кожаных креслах вокруг очага. Флавий закинул на кожаную оттоманку свою новенькую, прекрасно работающую ногу и все еще периодически поглядывал на нее с изумлением. Из-под серых шерстяных брюк торчала только ступня в носке. Он время от времени пошевеливал пальцами, словно убеждая себя самого, что у него теперь и вправду есть две ноги.
Грегори честно обдумал вопрос.
– До той ночи, когда Мекаре убила Царицу, я и понятия не имел, что Священный Источник можно извлечь из Акаши и передать кому-то еще, – признался он наконец.
– Но теперь-то знаешь, – настаивал Сет. – Вот ты сам думал о том, чтобы его украсть?
Грегори вынужден был признать, что такая мысль ему в голову не приходила никогда и ни в каком виде. И в самом деле, воскрешая пред мысленным взором ту сцену – которой он не был свидетелем, а лицезрел лишь телепатическими вспышками со стороны, а потом прочел ее описание в книгах Лестата – он всегда воспринимал ее событием не столько реальным, сколько мифическим.
– Все равно не понимаю, как им это удалось. Нет, я бы и пытаться не стал. И не хочу служить хранилищем Священного Источника.
На несколько мгновений он полностью отворил свой разум собеседникам, хотя, похоже, лишь Фарид и Флавий могли читать его мысли. Для Сета он так и оставался закрытой книгой – как и Сет для него: обычная история среди самых древних вампиров.
– А зачем бы кто захотел стать хранителем Священного Источника? – спросил Грегори.
Сет ответил не сразу.
– Ты подозреваешь меня в неискренности, так ведь? – наконец произнес он тихим отчетливым голосом. – Думаешь, наши труды тут сводятся к какому-нибудь незамысловатому плану, как бы почерпнуть из источника побольше силы?
– Нет-нет, ничего подобного, – потрясенно запротестовал Грегори. Ему бы, пожалуй, следовало оскорбиться, но он вообще не привык оскорбляться.
Сет глядел на него в упор, глядел неприязненно, почти враждебно. И Грегори понял: настал решительный, судьбоносный момент.
Он мог бы тоже ополчиться на Сета, проникнуться к нему неприязнью. Мог бояться его, дать волю зависти к его могуществу и древнему возрасту.
Мог – но не хотел.
Он печально подумал о том, как всегда мечтал о подобной встрече, о том, чтобы познакомиться с великой Маарет – лишь ради беседы с ней. О, он хотел бы часами разговаривать с ней – говорить, говорить и говорить, как часами разглагольствовал перед членами своего маленького семейства… хотя, как правило, они не понимали, о чем это он.
Он отвернулся.
Нет, он не станет враждовать с Сетом. Не станет его запугивать. Уж если чему он и научился за всю свою долгую жизнь, так это одному: подчас он способен напугать собеседника, даже мысли такой не имея.
Что уж тут греха таить – когда с вами заговаривает статуя, самая настоящая статуя, только дышащая и движущаяся, это слегка пугает.
Однако в общении с Фаридом и Сетом Грегори хотелось иного тона – теплого, дружеского, живого.
– Я хочу, чтобы мы стали братьями, – промолвил он Сету совсем негромко. – Жаль, что для братьев и сестер, разбросанных по всему свету, нет более подходящего слова, чем просто «родня». Вы стали родными для меня, вы оба. Я обменялся с вами кровью, и это сделало нас одной семьей, самыми близкими родственниками. Но мы и так все – одна семья.
Он беспомощно смотрел на украшенный прихотливым орнаментом камин. Мрамор с черными прожилками. Дар Франции. Яркая позолоченная подставка для дров. Пустив в ход свой сверхчуткий слух, Грегори слышал голоса за стеклом, голоса миллионов людей – тихие затихающие волны, пронизанные музыкой криков, смеха, молитв.
Тут заговорил Фарид. Обычным, повседневным голосом он принялся рассказывать о своей работе и о том, как теперь Флавию привыкать к новой «живой» ноге, которую Фарид ему так искусно пришил. Подробно описал многочасовую операцию по приживлению этой ноги, а потом ударился в рассуждения о природе Крови и о том, как сильно она отличается от крови простых смертных.
Речь его была густо пересыпана латинскими словами, которых Грегори не понимал.
– Но что это вообще за штука – Амель? – вдруг прервал он своего многоученого друга. – Прости, я не знаю всех этих терминов. Но что за живительная сила течет в нас всех? Как она изменяет кровь смертных, превращая в Кровь вампиров?
Фарид ответил – задумчиво и явно радуясь вопросу:
– Эта штука, это чудовище… Амель… он состоит из наночастиц, если я могу так выразиться. Это клетки, бесконечно меньшие, чем самая крохотная эукариотическая клетка – но все равно клетки, если вы понимаете мою мысль. И у этого существа есть свои границы, размеры, жизнь, что-то типа нервной системы и мозг или ядро, которое определяет все его физические характеристики, а также и эфирные признаки. Если верить колдуньям, некогда он обладал разумом. И голосом.
– Ты хочешь сказать, что эти клетки можно разглядеть под микроскопом? – уточнил Грегори.
– Нет, – покачал головой Фарид. – Мне этого так и не удалось. Я распознаю свойства этого существа по его поведению. Когда смертный превращается в вампира – как будто щупальце, отросток этого чудовища проникает в новый организм, укореняется в самом мозгу хозяина и медленно начинает его преобразовывать. Старение останавливается. Алхимическая кровь существа точно так же трудится над кровью смертного, медленно впитывая ее и преобразуя то, что впитать не удалось. Так происходит со всеми биологическими тканями – вошедшая субстанция становится единственным источником изменения и развития клеток. Улавливаешь?
– Ну, да, по-моему, я это всегда понимал, – сказал Грегори. – И теперь, чтобы работать и дальше, ему нужна новая человеческая кровь.
– И какая цель всего происходящего? – вмешался Флавий.
– Превратить нас в идеальных носителей, идеальных хозяев, – пояснил Фарид.
– И пить кровь, всегда пить кровь, – прибавил Грегори. – Заставлять нас снова и снова пить кровь. Я еще помню, как страшно кричала царица в первые месяцы. Ее терзала невыносимая жажда. Вселившееся в царицу существо требовало крови. Рыжеволосая ведьма сказала, что до того это существо поили Кровью и теперь оно хочет еще.
– И все же, я не думаю, будто это и есть основная цель, – возразил Фарид. – Или хоть когда-то было основной целью. Впрочем, я вообще не уверен, что это существо сознательно ставит перед собой хоть какие-то цели! Да и есть ли у него вообще сознание? Вот главная загадка, которую я бы хотел разгадать. Наделено ли оно самосознанием? Быть может, оно обитает в теле Мекаре как самостоятельное, сознающее себя существо?
– Но в самом начале, – напомнил Грегори, – другие духи сообщили ведьмам-близнецам, что Амель, войдя в Царицу, утратил сознание. Они сказали: Амеля больше нет. Сказали, Амель потерялся, растворился в Матери.
Фарид засмеялся себе под нос и уставился в пламя.
– Я был там, – настаивал Грегори. – Я сам помню, как близнецы все это рассказывали.
– Ну разумеется, был, но мне прямо удивительно, что даже теперь, пережив столько поколений, ты все еще веришь, будто бы колдуньи и вправду разговаривали с этими духами.
– Не верю, а знаю!
– В самом деле?
– Да! Знаю! – твердо ответил Грегори.
– Что ж. Может, ты и прав. Может, духи правы – и это существо и в самом деле растворилось, лишилось разума и сознания – но я поневоле сомневаюсь. Говорю тебе, это все не о развоплотившихся сущностях. Эта тварь, Амель – нечто огромное, необъятное, да при этом еще крайне сложно и хитро устроенное… оно полностью изменяет своего носителя, связывает и присоединяет к себе… – Тут он снова перешел на научный язык, понятный Грегори не более, чем голоса дельфинов и птиц.
Грегори со всех сил пытался уловить его мысль, пытался увидеть стоящие за этой мыслью картинки, образы. Общий замысел. Но видел, скорее, ночное небо, сплошь усыпанное бесчисленными звездами – случайный узор светящихся точек.
Фарид тем временем продолжал:
– … Подозреваю, эти существа, которых мы вот уже тысячи лет зовем призраками или духами, так вот – эти существа добывают все, необходимое им для существования, из воздуха – а как они проникают в нас, и подавно неведомо. Подозреваю, на свой лад это даже красиво – ведь все в природе прекрасно, а духи – частицы природы…
– Красота, – перебил его Грегори. – Я верю, что во всем сущем есть своя красота. Свято уверен. Но мне еще лишь предстоит найти красоту и связность в науке – а не то я никогда не сумею понять, о чем ты говоришь.
– Послушай, – мягко сказал Фарид, – меня сделали вампиром именно потому, что все это – мое поле, мой язык, мое царство. Тебе и не надо полностью овладевать этим языком, до конца понимать мои объяснения. Все равно ты поймешь не больше, чем способны понять Лестат, Мариус или Маарет – или миллионы людей, которые не в состоянии впитать и использовать научные познания за пределами лишь самых простых и прикладных применений…
– Да, тут я ущербен, – кивнул Грегори.
– Но поверь мне, – продолжал Фарид. – Поверь, что я занимаюсь исследованиями за нас всех и что ни один смертный ученый никогда не сравнится со мной и никогда не сможет изучать того, что изучаю я. Не думай, что они не пытались – пытались, еще как.
– Знаю…
Грегори вспомнились те давние ночи 1985 года, после знаменитого концерта Лестата. Ученые только что не ползали по парковке вокруг здания, собирая обгорелые останки жертв.
Он наблюдал за ними с холодной отстраненностью.
Однако из их стараний не вышло ровным счетом ничего, ничего путного. Не более, чем выходило из тех случаев, когда какому-нибудь умнику удавалось захватить вампира, запереть в лаборатории и изучать, пока вампир не сбежит – каким-нибудь весьма впечатляющим образом – или он не будет еще более картинно освобожден. Результата – никакого. Ну, если не считать того, что теперь в мире насчитывалось тридцать-сорок полубезумных ученых, на потеху всем утверждающих, будто вампиры и в самом деле существуют и они их видели собственными глазами. Научный мир заклеймил их презрением, изгнал из профессии.
Было время, когда Грегори спешил покинуть безопасность своего пентхауса в Женеве, чтобы спасти любого незадачливого вампира, которому не повезло попасть в очередную тайную лабораторию, в руки правительственных агентов. Грегори всегда старался как можно скорее выручить собратьев и уничтожить все следы и доказательства. Теперь же он уже не утруждался. Игра не стоила свеч.
Во-первых, все твердо знали: вампиров не существует. И многочисленные забавные романы, телесериалы и кинофильмы про вампиров лишь подтверждали общее мнение.
А кроме того, пойманные вампиры почти всегда сбегали. Очень уж они были сильны. Если их удавалось застать врасплох, в минуту слабости, они приходили в себя, выжидали подходящей минуты и соблазняли своих тюремщиков льстивыми посулами – а потом крушили черепа, разносили лаборатории и снова скрывались в тени безбрежного и великого мира Бессмертных, не оставляя ни единого доказательства, что им довелось выступить в роли лабораторных мышей.
Впрочем, даже такое случалось не часто.
Фарид прекрасно знал об этом. Кому и знать, как не ему.
С их помощью – или без оной – Фарид мог и сам изучать все, что ему только заблагорассудится.
Он засмеялся. Легко и весело, от всего сердца. От уголков зеленых глаз разбежались морщинки. Ну да, прочел мысли Грегори.
– Ты снова прав! Еще как прав! А некоторые из этих разнесчастных, подвергнутых остракизму ученых, соскребавших с грязного асфальта маслянистые остатки сожженных чудовищ, теперь работают на меня, в этом самом здании. Таких ревностных учеников еще поискать!
Грегори улыбнулся.
– Ничуть не удивительно.
Самому ему даже в голову не приходило одаривать Темным Даром таких вот бедолаг.
Той давней ночью в Сан-Франциско, когда концерт Лестата закончился огненной бойней, Грегори думал лишь об одном: как бы спасти от гибели бесценного Дэвиса. Пусть врачи и ученые из числа смертных делают со слизью и углями, оставшимися от испепеленных вампиров, что только заблагорассудится.
Схватив Дэвиса в объятия, он умчал его в небеса, пока Царица не успела выцепить его своим смертельным взором.
Вернулся он только потом, убедившись, что Царица ушла и юноша в безопасности. Вернулся – и смотрел издалека, как криминалисты и ученые собирают свои «улики».
Сидя тут с Фаридом, он вспоминал Дэвиса: темно-карамельная кожа, густые черные ресницы, что так часто встречаются у мужчин африканского происхождения. С того вечера прошло почти двадцать лет, однако Дэвис лишь совсем недавно начал приходить в себя, оправляться от глубоких ран, полученных за первые годы жизни во Крови. Он снова начал танцевать – как танцевал когда-то давно в Нью-Йорке, еще смертным парнишкой, до того, как переволновался и провалил просмотр в Американский театр танца Элвина Эйли, после чего скатился в бездны депрессии и морального упадка. Именно в этот жизненный период он и стал вампиром.
Но это уже совсем иная история. Дэвис научил Грегори таким подробностям о нынешнем времени, каких тот ни за что не узнал бы сам по себе. Любая банальность, произнесенная мягким шелковистым голосом молодого танцора, звучала святой истиной. А касания его рук были легки и бесконечно нежны. Как и взгляд. Дэвис стал супругом во Крови и Грегори, и Хризанте, и она тоже полюбила его.
Фарид долгое время просидел молча в аскетичной современной гостиной, стены которой были увешаны полотнами импрессионистов, а в европейском камине пылало жаркое пламя. Он что-то напряженно обдумывал, однако скрывал мысли от собеседников.
Наконец он нарушил молчание.
– Никому не рассказывайте о Викторе.
То есть о биологическом сыне Лестата.
– Конечно, не станем, но правда все равно выйдет наружу. Иначе не бывает. Уж близнецы наверняка знают.
– Возможно, – согласился Сет. – А возможно, и нет. Возможно, их не интересует, что происходит со всеми нами в этом мире. – В голосе его не слышалось ни тени враждебности или холода, лишь учтивость. – Возможно, они не приходят к нам потому, что им все равно.
– Как бы там ни было, держите все в тайне, – повторил Фарид. – Скоро мы переедем из этого здания в другое место, более глухое. Там Виктору будет безопаснее.
– Неужели мальчик лишен обычной человеческой жизни? – спросил Грегори. – Я вовсе не оспариваю ваше решение. Просто спрашиваю.
– На самом деле у него ее гораздо больше, чем ты думаешь. В конце концов, днем он в полной безопасности, под охраной телохранителей. И опять же, какой выгоды можно добиться, взяв его в заложники? В заложники берут лишь для того, чтобы чего-то потребовать. Что может Лестат дать, кроме себя самого? А этого у него все равно не отнимешь.
Грегори кивнул. Ответ Фарида отчасти успокоил его. Невежливо было бы пытаться вытянуть больше. Хотя, конечно, причину захватить Виктора в заложники придумать нетрудно: чтобы потребовать у Лестата или Сета их драгоценную и могущественную кровь. Лучше им на это не указывать.
Придется оставить тайну в их руках.
Однако про себя Грегори гадал, не разозлится ли Лестат де Лионкур, узнав о существовании Виктора? Лестат славился не только чувством юмора, но и вспыльчивостью.
До рассвета Фарид сделал еще несколько замечаний о природе вампиров.
– О, если бы я только знал, – повторял он, – в самом ли деле это существо лишено разума – или же сохраняет автономность существования? Хочет ли оно хоть чего-нибудь? Всякое живое существо чего-то хочет, к чему-то стремится…
– А к чему тогда стремимся мы? – не утерпел Грегори.
– Мы – мутанты, – отозвался Фарид. – Результат слияния неродственных видов. Та сила в нас, что превращает обычную человеческую кровь в Кровь вампира, целенаправленно делает из нас нечто совершенное – но что именно? Какими нам суждено стать? Какими мы стать должны? Понятия не имею.
– Амель хотел обрести плоть и кровь, – вмешался Сет. – В древние времена это было прекрасно известно. Амель хотел обрести физическое существование. И добился своего – но в процессе утратил личность.
– Возможно, – сказал Фарид. – Но разве кому-то хочется и в самом деле обрести смертное тело? Все создания жаждут бессмертия. А это чудовище подошло к бессмертию ближе любого иного духа, что способен на время вселиться в ребенка – или монахиню – или безумца.
– Нет, если в процессе он все равно себя потерял, – спорил Сет.
– Ты говоришь так, словно это Акаша им овладела. Но вспомни, как раз наоборот: его цель состояла в том, чтобы завладеть ею.
Слова Фарида напугали Грегори. Но и дали ему новую пищу для размышлений.
И хотя он твердил, что всегда рад новым знаниям, что любит и радостно принимает весь переменчивый мир, но надо признать – новое знание, полученное от Фарида, его пугало. В самом деле пугало. Он впервые понял, отчего религиозные люди так страшатся достижений науки. И обнаружил в себе самом источник подобных же суеверий.
О да, он знал, что подавит страх, искоренит в себе это суеверие, исправно вернется к прежним убеждениям.
На следующий вечер, после заката, они обнялись в последний раз – на прощание.
Грегори поразился, когда Сет вдруг шагнул вперед и прижал его к сердцу.
– Я – твой брат, – прошептал Сет на древнем наречии – наречии, на котором более не говорили в этом подзвездном мире. – Прости, что я был холоден с тобой. Я боялся тебя.
– И я тебя боялся, – признался Грегори на том же древнем наречии, вернувшимся к нему в потоке скорби. – Брат мой.
Кровь Царицы и Первое Поколение. Нет – большее, неизмеримо большее. Брат не предаст брата.
– До чего же вы похожи, вы двое, – негромко заметил Фарид. – Даже чисто внешне – те же высокие скулы, раскосые глаза, иссиня-черные волосы. О, когда-нибудь в будущем я изучу ДНК всех вампиров планеты – интересно, что-то узнаем мы тогда о наших предках, как смертных, так и во Крови?
Сет обнял Грегори еще более пылко, и Грегори от всего сердца ответил ему.
Вернувшись в Женеву, он не открыл тайну Виктора даже Хризанте. Не открыл ни Дэвису, ни Зенобии, ни Авикусу. Флавий тоже хранил молчание – и усердно учился пользоваться новой, совершенной конечностью, пока через несколько месяцев она не стала его подлинной частью.
С тех пор прошли годы.
Мир Бессмертных так и не узнал о Викторе. А Фарид никому не рассказал о Грегори и его клане.
Два года назад – когда Грегори отправился в Париж последить за Лестатом во время его встречи с Дэвидом и Джесси – он понял: Лестат так и не догадывается о существовании Виктора. Еще, подслушивая беседу этой троицы в отеле, он узнал, что Фарид с Сетом по-прежнему процветают, хоть теперь и в новом месте, где-то в Калифорнийской пустыне – и что сама Маарет обратилась к Фариду за профессиональной помощью.
Все это очень его приободрило. Ему не хотелось думать о близнецах плохо, подозревать в честолюбии и эгоизме. Сама возможность такого варианта – уже пугала! А еще очень утешало, что все сканирования и прочие обследования на новейших приборах Фарида не выявили в немой Мекаре ни проблеска разума. Да, это куда как лучший хранитель Священного Источника, чем честолюбивая Акаша, мечтающая о мировом господстве.
Однако той же ночью в Париже он страшно опечалился, услышав, как Джесси Ривс рассказывает о пожарище в библиотечных архивах Маарет и о том, что Хайман сильно пострадал и потерял память. Насколько Грегори знал, несчастный всегда балансировал на краю безумия. Каждый раз, когда их с Грегори пути пересекались, он был слегка не в себе. В эпоху Рошаманда он был известен под именем Дьявола Бенджамина – и потом именно под этим именем его держали под наблюдением в Таламаске. Но тогда Грегори считал, что Таламаска столь же безобидна, как и сам Хайман – и тот казался идеальным вампиром для их научных трудов. Полоумные навроде Дьявола Бенджамина и болтуны навроде Лестата укрепляли членов ордена во мнении, будто Бессмертные совершенно безобидны.
И подумать только! До недавней жуткой трагедии в убежище Маарет эта великая тайно наблюдала за ним самим, Грегори, в Женеве – и замышляла встречу со всеми разом, в том числе и с ним! Эта новость и восторгала Грегори, и пугала – в одно и то же время. О, как бы хотелось ему побеседовать с Маарет, если бы только… но мужество подвело его два года назад, когда он впервые услышал о слежке от Джесси Ривс, подвело и сейчас.
И вот теперь, в 2013 году, стоя теплым сентябрьским вечером в Центральном парке и слушая, как в особняке под названием «Врата Троицы» Арман, Луи, Сибель и Бенджи приветствуют нового своего сотоварища, Антуана, Грегори мучительно размышлял обо всем этом.
Неужели Лестат так до сих пор и не знает о Викторе? И где сейчас близнецы?
Грегори вдруг понял, что все-таки не присоединится сегодня к ньюйоркцам. А ведь из дома лилась прекраснейшая музыка на земле – Антуан с Сибель играли дуэтом: он на скрипке, она на пианино, без малейшего усилия уносясь все выше и выше вместе с мелодией Чайковского, наполняя музыку собственным своим безумием и колдовством.
Однако придет время – и они встретятся.
Интересно, скольким еще суждено погибнуть в пламени, пока эта встреча наконец не состоится?
Решительно повернувшись и все ускоряя шаги, он зашагал в глубь Центрального парка. Мысли так и толпились у него в голове. Задержаться в городе еще на одну ночь – или сразу домой?
Прошлую ночь он провел в своем пентхаусе, близ Центрального парка, и удостоверился, что там все в порядке и можно в любой момент привозить семью. Все здание принадлежало ему, а склепы в подвале надежностью не уступали склепам в жилище Армана и Луи. Туда можно и не возвращаться. Грегори тянуло домой, в Женеву.
Внезапно, даже не приняв сознательного решения, он взмыл ввысь – так быстро, что глаз смертного не успел бы проследить за его движением: все выше и выше, все дальше и дальше, на восток. Нью-Йорк внизу разворачивался стремительно уменьшающимся, но все равно прекрасным ковром ослепительных пульсирующих огней.
О, на что похож электрический свет великих земных городов с Небес? На что он похож для меня? 
Быть может, эти роскошные городские галактики просто-напросто отдавали должное величию бесконечных небес, рассыпались отражением незыблемых звезд.
Поднимаясь все выше и выше, Грегори сражался с ветром, силящимся остановить его, пока наконец не вырвался в тихий, разреженный воздух под безбрежным пологом созвездий.
Домой, ему хотелось домой.
Но вдруг охватила смутная паника.
Даже уносясь на восток, к холодной черной Атлантике, он слышал голос возобновившего вещание Бенджи Махмуда. Короткую беседу с Антуаном, по всей вероятности, прервало какое-то ужасное известие.
– Это произошло снова – в Аммане. Массовое убийство вампиров. Это – Всесожжение, Дети Ночи. Теперь мы в этом уже уверены. Но мы получаем известия и об убийствах в других местах, самых разных. Сейчас мы пытаемся выяснить, правда ли нападениям подверглись многие убежища в Боливии.
Грегори помчался еще быстрее, на пределе сил, торопясь поскорее добраться до Европы. Панические восклицания и сетования Бенджи внезапно наполнили его страхом за собственный свой домашний очаг. За древних – Хризанту, Флавия, Зенобию и Авикуса – он не опасался, но как там его возлюбленный Дэвис? Вдруг ему снова грозит жаркое дыхание Всесожжения, уже однажды чуть не испепелившее его дотла?
Добравшись до дома, он обнаружил, что все хорошо. Он потратил на дорогу почти полночи – и вымотался до полного изнеможения. Ему хватило еще времени обнять Флавия и Дэвиса, но Зенобия с Авикусом уже удалились в склеп под десятиэтажным отелем.
Как свеж и прекрасен был Дэвис – блестящая темная кожа, огромные влажные глаза. Этой ночью он охотился в Цюрихе вместе с Флавием, они только что вернулись. Грегори уловил запах человеческой крови.
– Ну как там компашка из «Ворот Троицы»? В порядке? – спросил Дэвис. Грегори знал: он давно хочет вернуться в Нью-Йорк, посетить свой старый дом в Гарлеме и места, в которых когда-то, совсем юным, мечтал пробиться в танцоры на Бродвей. Он был уверен, что прошлое уже не может ранить его, но стремился испытать свою уверенность на деле.
Грегори приглушенным шепотом сообщил ему, что его старый товарищ, Убивец из банды «Клык», жив – молодой музыкант Антуан встретил его по пути в Нью-Йорк. Это хоть слегка притушило в Дэвисе чувство вины за то, что он спасся из резни, устроенной Акашей после концерта Лестата, оставив Убивца на произвол судьбы.
– Может, из всего этого еще и выйдет какое-нибудь великое благо, – промолвил Дэвис, вглядываясь в лицо Грегори. – Кто знает, может, давняя мечта Бенджи о том, чтобы мы все сошлись воедино, еще и сбудется? В прежние дни каждая банда была сама за себя. Сплошные подворотни, темные переулки, канавы, кладбища…
– Знаю, – кивнул Грегори. Они уже много раз обсуждали, как жили Бессмертные до тех пор, как Лестат возвысил голос и поведал историю их возникновения: вампирские бары, шикарные вампирские пристанища – и бесчинствующие банды.
– Неужели мы не придумаем способ, как всем жить в мире? – спросил Дэвис. Здесь, под защитой Грегори, он чувствовал себя в такой безопасности, что рассказы о новом Всесожжении ничуть не пугали его. Во всяком случае, далеко не так пугали, как Грегори. – А вдруг мы наконец научимся смело смотреть в лицо будущему? Ты ведь помнишь, в прежние ночи у нас не было никакого будущего. Только прошлое, и то, что сейчас – и задворки жизни.
– Помню.
Грегори поцеловал Дэвиса и отослал спать, нежно напутствовав на прощание:
– Никуда не выходи без меня, Флавия или кого-нибудь из нас.
Как и все прочие члены маленького семейства Грегори, Дэвис никогда даже не думал роптать против его приказов.
У Грегори осталось лишь несколько бесценных минут на то, чтобы в одиночестве полюбоваться безмятежными водами Женевского озера и на широкую нарядную набережную, где уже сновали ранние пташки, а маленькие прилавки начали предлагать кофе и шоколад. Затем он, как и каждое утро, поднялся к своей стеклянной клетке на крыше. Женева была тихим и спокойным местом, там никогда не имелось ни вампирского приюта, ни организованного сообщества. Насколько Грегори знал, ни один отщепенец из числа молодняка не посмел бы напасть здесь на него. Однако если в Женеве и существовала мишень для очередного этапа Всесожжения – то, несомненно, именно этот дом, где он жил со своей любимой семьей.
Завтра он усилит все охранные системы и противопожарные устройства, а заодно осмотрит подвалы, чтобы удостовериться, что толстые стены из камня и свинца непроницаемы и выдержат любую атаку. Он знал, что такое Огненный Дар, что можно сделать при его помощи, а чего – нет. Ему удалось спасти Дэвиса от Акаши, когда та пыталась его сжечь – просто утащив того с собой в небеса с такой скоростью, что Царица не успела проследить взглядом за их бегством. И с той самой ночи он всегда держал юного и хрупкого вампира при себе.
Поднявшись по обитой сталью лестнице, Грегори отворил тяжелые двери, что вели в его крошечную спальню – прямо под открытым небом. Потолка у комнаты не имелось – лишь высокий полог из стальной решетки. Здесь он проводил паралич дневных часов, подставляя свое шеститысячелетнее тело испепеляющим лучам солнца.
Разумеется, просыпаясь каждый вечер, он испытывал некоторые неприятные ощущения – однако в результате кожа у него оставалась темной и загорелой, так что легче было выдавать себя за смертного, а не превращаться, как некогда Хайман, в живую мраморную статую. Смертные ужасно пугались таких вот статуй.
Когда он улегся на мягкое ложе, небо над ним уже разгоралось вовсю. Взяв книгу Алана Макфрейна и Джерри Мартина – «Стекло: мировая история», – он несколько минут читал завораживающий текст.
Когда-нибудь, уже скоро, они с Лестатом усядутся где-нибудь в старинной библиотеке или, наоборот, в кафе под открытым небом, и будут говорить, говорить, говорить. И Грегори больше не будет так одинок.
Лестат поймет. Лестат многому научит его! О да! Грегори больше всего на свете мечтал об этом часе – и когда-нибудь мечта его сбудется.
Он уже уплывал в забытье, когда услышал телепатические крики и вопли о помощи. «Всесожжение!» Но они доносились откуда-то издалека, где сейчас не светило солнце – а здесь оно уже полыхало вовсю. Грегори погрузился в глубокий сон. Больше сейчас он был ни на что не способен.

Глава 10
Эверар де Ланден

Он не хотел в этом участвовать! Голос велел ему сжечь молодняк. Сам он не питал ни малейшего желания ввязываться в войны и разборки, состоять в каких бы то ни было партиях или группировках. И попадать на страницы книг о вампирах не хотел. А уж тем паче не желал иметь ничего общего с существом, которое торжественно заявляет телепатическим путем: «Я – Голос. Повинуйся мне».
Ну и идея! Он даже расхохотался.
– А что это ты не хочешь их убивать? – возмутился Голос. – Разве они не изгнали тебя из Рима?
По собственному, весьма неприятному опыту Эверар прекрасно знал: вампирам не свойственно собираться в группы, разве что для злой цели. А сражаться с другими кровопийцами – глупая затея, несущая лишь гибель всем участникам. Он давным-давно уже избрал для себя иной путь: выживать в одиночку. В холмах Тосканы, неподалеку от Сиены, он выстроил небольшую виллу, обслуживаемую лишь смертными. По вечерам он оставался там один. Изредка ему случалось оказывать гостеприимство кому-нибудь из других бессмертных, что заезжали проведать его, но всегда держался с ними холодно. И вот теперь этот Голос захотел, чтобы все началось сначала! Эверар не слушал его. Да, иногда он ездил в Рим или Флоренцию поохотиться, ибо только там имелись по-настоящему богатые и безопасные охотничьи угодья – но ни за что не поедет в Рим убивать других вампиров!
Семьсот лет назад его создал во Франции вампир по имени Рошаманд – тот самый, что и целую череду вампиров де Ланден: Бенедикт, Алессандра, Элени, Эжени, Ноткер и Эверар. Большинство из них за минувшие века наверняка погибли, но Эверар выжил. Правду сказать, он попал в плен секте Детей Сатаны, знаменитых вампиров-фанатиков, что возвели свое жалкое существование в ранг религии. Он даже служил им, но лишь потому, что иначе они пытали его и морили голодом. Когда-то в эпоху Возрождения (он точно не помнил, когда именно) жестокий глава парижской секты, маленький Арман, отправил его к Детям Сатаны в Рим, узнать, как обстоят дела у них. Оказалось, что в Риме орден распался, а Сантино, бывший его глава, ведет порочное существование: одевается в пышные мирские одежды и драгоценности и нарушает все правила, соблюдения которых требует от других. Эверар понял: вот он, его шанс. Он сбежал от Детей Сатаны и зажил собственной жизнью, понемногу вспоминая то, чему могучий Рошаманд успел научить его до тех пор, как Дети Сатаны вытеснили его из Франции.
С того времени Эверар пережил множество столкновений с вампирами, бывшими куда сильнее его. Пережил ужасное Всесожжение, когда Акаша шествовала по миру, разя Детей Тьмы направо и налево, без разбору, без справедливости, без милосердия.
Он пережил даже короткое и оскорбительное упоминание в одной из «Вампирских хроник»: не называя его имени, Мариус обронил несколько фраз о «тощем и рослом» вампире в запыленной одежде и грязных кружевах.
Ладно, подумаешь, «тощий и рослый», это бы еще ничего. Чистая правда – тем более, что даже в таком виде Эверар казался себе очень даже красивым. Но запыленная одежда и грязные кружева? Возмутительно! Он всегда содержал одежду в безупречном порядке – как и черные локоны до плеч. Встретит этого Мариуса – непременно набьет ему морду!
Но все это глупости. Если правильно разыграть свои карты, он никогда и не встретит ни Мариуса, ни любого иного вампира более чем на пару минут: обменяться приветствиями и шагать себе дальше. В том-то все и дело: Эверар жил в мире с другими Пьющими Кровь.
И вот теперь этот полоумный Голос, возникший прямо у него в голове, еженощно осаждает его требованиями убивать, уничтожать, испепелять юных вампиров. И никак этот поганый Голос не унять!
В конце концов Эверар нашел прибежище в музыке. Он с самого начала двадцатого века коллекционировал новейшие и наилучшие системы проигрывания. Кладовые его виллы превратились в настоящий музей: Эверар терпеть не мог выкидывать хорошие вещи. В его запасах равно пылились и заводные «викторолы» со стопками прилагающихся к ним старинных черных пластинок, и первые электрические приборы, сулившие «высокую точность воспроизведения» и «стереозвук».
От них Эверар перешел в компакт-дискам и так далее. И вот теперь, подключив айфон к усилителю, заполнил виллу «Полетом валькирий», молясь про себя, что Голос отстанет.
Увы, не отстал. Идиотский, злонравный, ребяческий монстр продолжал хозяйничать у него в голове.
– Не стану я никого сжигать, болван ты этакий! – злобно прорычал Эверар.
– Я накажу тебя за неповиновение! Ты молод, слаб и глуп! – заявил Голос. – Когда я достигну своих целей, непременно отправлю кого-нибудь из древних вампиров разыскать и покарать тебя!
– Заткни пасть, болтун ты этакий! Хорош хвастать! Если ты и в самом деле так велик и могуч, зачем вообще со мной разговариваешь? И почему сам не разнесешь на клочки все вампирские шайки Рима?
Кто вообще этот глупец? Какой-нибудь древний вампир, похороненный в глубинах земли или запертый в развалинах, откуда отчаянно пытается управлять другими вампирами и в конце концов привести их к своей темнице? Если так, он плохо взялся за дело – со всеми этими призывами к войне и никчемными угрозами.
– Ты у меня еще поплачешь, – не унимался Голос. – И выключи наконец чертову музыку!
Эверар засмеялся и сделал погромче. Сняв айфон с зарядки, он сунул его в карман, переключил на наушники и отправился на прогулку.
Голос бушевал, но Эверар его почти и не слышал.
Сегодня он выбрал один из самых любимых маршрутов: вниз по холму, к высоким стенам Сиены. До чего же Эверару нравился этот маленький городок, узкие средневековые улочки которого навевали ощущение безопасности, напоминали о старом, родном Париже.
Нынешний Париж приводил Эверара в ужас.
А здесь, в Сиене, он любил даже оживленных веселых туристов, наводнявших весь город. Ведь их приводила сюда любовь к тому же, что любил и он сам. Они слонялись по улицам, разглядывали витрины, сидели в барах, потягивая вино.
Эверар тоже любил местные магазинчики. Жаль, не все работали после наступления темноты. Он нередко посылал прислугу купить ему красивой бумаги, на которой записывал свои стихи, а потом вешал в рамочках на стены. Покупал благоуханные свечи и яркие шелковые галстуки.
Как и многие вампиры, созданные в Средние века, он питал слабость к нарядным рубашкам с широкими рукавами, облегающим брюкам, почти рейтузам, и замысловатым жилетам, как правило – бархатным. Все это он заказывал онлайн на своем здоровенном и ослепительном «маке». Но в городе продавались великолепные мужские перчатки, золоченые кружевные манжеты и множество подобных милых вещиц. Уйма сверкающих безделушек.
Денег у него хватало – накопил за столько-то веков. И голод сейчас не терзал: он насытился вчера во Флоренции: медленное, упоительное и долгое пиршество.
Этим мягким прохладным вечером, под тосканскими звездами, он был совершенно счастлив, несмотря даже на бурчание Голоса в голове.
Шагая по улицам Сиены, он кивал немногочисленным знакомым, а те махали ему в ответ. Узкая улица вела в сторону собора.
Вскоре Эверар добрался до своего излюбленного кафе. Там продавали журналы и газеты, несколько столиков было выдвинуто на тротуар. Сегодня большинство посетителей сидело внутри: для смертных было еще холодновато, зато для вампира – в самый раз. Эверар уселся, включил в наушниках вместо Вагнера Вивальди, которого любил гораздо больше, и махнул официанту, чтобы тот, как обычно, принес ему чашку горячего кофе по-американски, которое, конечно, Эверар пить не мог и не собирался.
Когда-то он пускался на разнообразные ухищрения, лишь бы притвориться, что ест и пьет. Теперь же знал: это пустая потеря времени. В мире, где люди сплошь да рядом едят или пьют не только для подкрепления, но и просто так, для развлечения, никому нет дела, если он оставил на столике полную чашку кофе – лишь бы про чаевые не забыл. А чаевые он всегда оставлял, причем прещедрые.
Опустившись на металлический стул (скорее всего алюминиевый), он начал мурлыкать под нос, подпевая Вивальди. Взгляд его скользил по темным старинным фасадам вокруг, вечной итальянской архитектуре, пережившей на своем веку так много перемен – совсем как и он сам.
Внезапно сердце у него в груди остановилось.
В кафе напротив, за столиком на тротуаре, спиной к высокому зданию, сидел древний вампир и еще двое: с виду призраки.
От ужаса Эверар даже дышать не мог. Ему тут же вспомнились угрозы Голоса.
Прямо здесь, в каких-то двадцати шагах от него, сидел этот древний: восковая кожа оттенка гардений, глубоко посаженные черные глазищи, короткие белоснежные волосы. Он глядел на Эверара в упор, как будто отлично его знал – и двое призраков, облаченных в тела из частиц, тоже таращились на него, хотя он сам-то видел их впервые в жизни. Впрочем, вид у всех троих был вполне дружелюбный. Но велики ли шансы, что это и вправду так?
Потрясающие призраки. Что есть, то есть. Тела с виду на удивление плотные, и даже как будто дышат. Эверар даже биение сердец различал. И одежда на них самая настоящая. До чего же ловко сработано!
Впрочем, призраки с каждым веком все лучше и лучше умели притворяться людьми. Эверар видел их с самого своего рождения, то в одной форме, то в другой. В те давние дни мало кто из них способен был образовывать себе плотные тела, но теперь это стало совершенно обычным делом. Он нередко замечал их в Риме, там их водилось особенно много.
Однако из всех современных привидений, встреченных им на европейских улицах, эти двое были, безусловно, вне конкуренции.
Один призрак, тот, что видел ближе к древнему вампиру, выглядел мужчиной лет пятидесяти с волнистыми седеющими волосами и благородным лицом. От дружелюбных ярких глаз разбегались мелкие морщинки, губы изгибались в легкой улыбке. Рядом сидело подобие горделивого мужчины во цвете лет с короткими пепельными волосами и серыми глазами. Оба были облачены в очень даже приличные по меркам нынешней эпохи костюмы. Младший призрак оглядывался по сторонам с таким видом, точно искренне развлекается происходящим, какие бы причины ни привели их всех сюда.
Беловолосый вампир кивнул Эверару. Тот чуть с ума не сошел.
«Ну, черт побери, – послал он телепатическое сообщение. – Хотите испепелить меня, валяйте, чего тянуть-то. Мне слишком страшно, не до любезностей. Давайте, жгите, только сперва будьте добры рассказать, с какой стати-то».
Он выключил музыку. Уж если погибать, то без музыкального сопровождения. Эверар думал, что тут же и услышит Голос, захлебывающийся восторженными и гневными воплями. Но Голос молчал.
– Жалкий трус, – пробормотал Эверар. – Приказал предать меня смерти, а сам смылся, даже посмотреть не остался. И ты еще хотел, чтобы я сжег вампирское убежище в Риме на Виа Кондотти. Урод ненормальный!
Древний вампир в кафе напротив поднялся на ноги и дружески поманил Эверара к ним за столик. Он оказался не слишком высок и довольно хрупок. Позаимствовав из-за соседнего столика еще один стул, он придвинул его к своему столу и принялся терпеливо ждать ответа.
А Эверару казалось – он разучился ходить. Всю долгую жизнь в племени бессмертных он видел, как вампиры сжигают друг друга – наблюдал жуткие зрелища, как живое, дышащее существо вдруг оказывается в пламенеющем аду: потому лишь, что какой-нибудь более старый и могущественный вампир – например, презренный гад Мариус – решил, что этому существу пора умереть.
Эверар двинулся через улицу. Ноги у него так тряслись, что он боялся упасть. Узкая, сшитая на заказ кожаная куртка сделалась неимоверно тяжелой, туфли начали жать… А вдруг, совершенно неуместно забеспокоился Эверар, у него пятно на синем шелковом галстуке? А вдруг манжеты рубашки слишком далеко высовываются из-за обшлагов?
Дрожащей рукой он попытался ответить на пожатие холодной, как лед, руки древнего вампира. Однако ему это все-таки удалось! Потом удалось и сесть.
Призраки улыбались ему. Вблизи они оказались еще совершенней, чем издали. Да, они дышали, у них имелись внутренние органы – и да, они носили самую настоящую одежду. Ничего иллюзорного – темная шерстяная ткань, шелк, лен. Однако вся эта превосходно сработанная «живая ткань» могла развеяться в мгновение ока – и дорогие одежки бы упали на землю, прикрывая опустевшие ботинки.
Древний вампир положил руку на плечо Эверару. На узких длинных пальцах сверкнули золотом два кольца. Это был традиционный жест приветствия вампиров: не объятия, не поцелуи, а рука на плечо. Эверар помнил это еще по тем временам, когда сам жил среди них.
– Юноша, прошу тебя, не бойся, – по-французски, с чистейшим парижским выговором, произнес вампир в характерной для старших бессмертных напыщенной манере.
Вблизи лицо его впечатляло еще сильнее: тонкие черты, угольно-черные густые ресницы, безмятежная улыбка. Высокие скулы, твердый и решительный узкий подбородок. Кожа в лунном свете отливала восковой бледностью лепестка гардении, белые волосы чуть заметно лучились серебром. Он не был Рожден для Тьмы с такими вот волосами. Рошаманд, создатель Эверара, давным-давно объяснил тому, что иной раз, если древний вампир был очень-очень сильно обожжен, потом волосы у него навсегда оставались белыми. Вот именно такими прекрасными и белоснежными.
– Мы знаем, что ты слышал Голос, – произнес древний вампир. – Я тоже слышал его. И многие другие. Ты слышишь его прямо сейчас?
– Нет, – покачал головой Эверар.
– И он велит тебе сжигать других вампиров, верно?
– Да. Но я никогда не причинял зла другим Пьющим Кровь. И никогда не хотел. Я живу в этих краях уже почти четыреста лет. И езжу в Рим или Флоренцию не ради драк.
– Знаю, – отозвался древний. Голос у него был очень приятный, мягкий и благозвучный – впрочем, как и у всех древних, насколько мог судить Эверар. О своем создателе, Рошаманде, он более всего вспоминал глубокий, соблазнительный голос – тот самый голос, что заманил его в лес в ту ночь, когда Эверар, против своей воли, Родился для Тьмы. Эверар тогда подумал, что владелец замка зазывает его для любовных утех и, если только Эверар сумеет угодить ему, отпустит его с парой-другой монет. А заодно – будет, что рассказать внукам о ярком огне в камине, увешанных гобеленами стенах и роскошных одежках лорда. Ха-ха-ха! Он помнил нашептывания Рошаманда, как будто это было только вчера: «Ты самый красивый парень вашей деревни!»
– Меня зовут Тесхамен, – представился древний, глядя на Эверара кроткими и благожелательными глазами. – Я родом из Древнего Египта. Служил Великой Матери.
– Сейчас все так говорят, после выхода «Вампирских хроник», – сердито выпалил Эверар, не сдержавшись. – Хоть кто-нибудь из вас оказывался беглым преступником или каким-нибудь ловким проходимцем, получившим Кровь от вампира-цыгана в оборванном караване?
Древний рассмеялся, громко, но добродушно.
– Что ж, вижу, ты тут и впрямь расковался. Долго тебя успокаивать не пришлось. – Он посерьезнел. – У тебя есть хоть какая-то идея, кто такой этот Голос?
– Это ты у меня спрашиваешь? – фыркнул Эверар. – Ты во Крови не меньше пары тысяч лет. Только посмотри на себя! – Он смерил взглядом двух призраков и снова повернулся к Тесхамену. – Разве вы вот не знаете, кто это? Это чудовище сводит меня с ума. Никак его не заткнешь!
Тесхамен кивнул.
– Прискорбно слышать, но его возможно игнорировать. Тут требуются терпение и навык, но это возможно.
– Ой, да что за чушь! – взвился Эверар. – Он мне виски словно невидимой иголкой пронзает. Небось засел где-то близко-близко.
Он снова посмотрел на призраков. Те даже не вздрогнули. Иногда с призраками такое бывает, если смотреть на них в упор: зримый облик чуть колеблется, подрагивает. Но только не у этих двоих.
Тот из них, что выглядел старше, протянул призрачную руку.
Эверар взял ее в свою – и обнаружил, что на ощупь она ни дать ни взять человеческая, мягкая и теплая.
– Рэймонд Галлант, – представился призрак по-английски. – С твоего позволения, твой друг.
– Магнус, – подхватил тот, что помладше. Лицо у него было красоты необычайнейшей, хоть для кого: призрака ли, вампира или простого смертного. Особенно рот – губы, как у Аполлона Бельведерского, высокое чело, волны светло-пепельных локонов.
Он улыбнулся, вокруг глаз снова разбежались морщинки.
Имена навевали Эверару какие-то смутные ассоциации, но он никак не мог выцепить в памяти, какие именно. Рэймонд Галлант. Магнус…
– Не думаю, что Голос и впрямь где-то поблизости, – тем временем возразил Тесхамен. – Думаю, он может находиться где угодно, где только пожелает, в любом уголке земного шара, но, тем не менее, всего в одном месте за раз – и, само собой, место это находится в разуме кого-то из вампиров.
– Что это значит? – переспросил Эверар. – Как он это делает? Кто он такой?
– Именно это нам и хотелось бы прояснить, – промолвил Раймон Галант, снова на британском английском.
Эверар тоже переключился на английский. Он любил четкость и отрывистость этого языка и отлично владел им, считая основным языком современности. Однако говорил на американской его разновидности.
– Что ты, Пьющий Кровь, забыл в компании двух призраков? – спросил он Тесхамена. – Не в обиду будь сказано, но правда, я не понимаю. Никогда не видел, чтобы вампиры водили дружбу с привидениями.
– Ну а мы вот водим, – заметил призрак постарше. – И уже давно. Но, уверяю тебя, мы не питаем никаких злых замыслов ни против тебя, ни против кого-либо другого.
– Тогда зачем вы здесь, зачем расспрашиваете меня об этом Голосе?
– Он сеет семена насилия по всему миру, – ответил Тесхамен. – Молодых вампиров убивают повсюду, в больших и маленьких городах, на всех континентах. Однажды такое уже было, но тогда мы знали, кто стоит за убийствами. А вот причин того, что происходит сейчас, не знаем. А скольких кровопийц еще убили тихо, без шума, в каких-нибудь безлюдных местах, где никто ничего не заметит – даже в частных их убежищах.
– А вам-то тогда откуда это известно? – спросил Эверар.
– Мы слышим многое, – отозвался призрак по имени Магнус глубоким, бархатным голосом.
Эверар кивнул.
– Один американский вампир постоянно вещает обо всем таком из Нью-Йорка, – заметил он с легкой усмешкой, но собственные слова вдруг показались ему невозможно вульгарными, и он немедленно устыдился, однако трое его собеседников лишь подтвердили, что да, им это уже известно.
– Бенджи Махмуд, – сказал Тесхамен.
– Такой же ненормальный, как и этот Голос, – фыркнул Эверар. – Юный болван считает, мы все – одно племя.
– Ну а так ведь и есть, – мягко заметил древний вампир. – Я всегда считал нас единым народом. В древние времена так и было.
– Только не теперь, – возразил Эверар. – Послушайте, этот самый голос грозил мне расправой, если я не выполню его приказ. Думаете, ему хватит на это сил?
– Он, судя по всему, работает самым примитивным образом, – сказал Тесхамен. – Подстрекает старших вампиров сжигать более молодых, а молодых – сжигать убежища. Подозреваю, все зависит исключительно от того, где и когда ему удастся найти восприимчивых слуг, подвластных его воле. Иного плана, судя по всему, у него нет.
– Выходит, он может найти кого-то восприимчивого и напустить его на меня.
– Мы научим тебя, как этого избежать.
– С чего вдруг такая забота?
– Мы ведь и в самом деле – одно племя, – тихо промолвил пепельноволосый призрак. – Люди, вампиры, духи, призраки – мы все разумные существа, привязанные к этой планете. Почему бы нам всем не объединиться пред лицом общей опасности?
– И для какой цели?
– Остановить Голос, – ответил Тесхамен с еле заметной ноткой нетерпения. – Не позволить ему причинить зло кому-нибудь еще.
– Но мы заслужили это зло, – проговорил Эверар. – Разве нет?
Он сам удивился, когда этот вопрос слетел с его уст.
– Нет, не думаю, – покачал головой Тесхамен. – Пора уж покончить с этим образом мыслей. Давно пора.
– Ой, погодите, только не начинайте! – Эверара несло. Подражая типичному бодро-американскому миссионерскому тону, он пропищал: «Мы сами и есть то изменение, которого жаждем!» Нет? Скажите, что вы в это верите – и я начну кататься по мостовой от хохота.
Трое его новых знакомцев вежливо улыбнулись, однако видно было, что им не слишком-то нравится служить мишенью насмешек. Эверара охватило раскаяние. Он вдруг с убийственной остротой осознал, как доброжелательно и учтиво ведут себя эти трое, а он отвечает им язвительными глупостями, растрачивая драгоценные минуты общения неизвестно на что.
– Почему бы нам не объединиться, чтобы вместе добиться мира в королевстве, что мы делим между собой? – спросил младший призрак.
– А что это за королевство? – отозвался Эверар. – Ты, друг мой, призрак, а я состою пусть и из неприглядной, но все же крови и плоти.
– Некогда я был человеком, – промолвил младший призрак. – Потом много веков был вампиром. Теперь я призрак. Но душа моя во всех трех формах оставалась моей душой.
– Вампиром, – пробормотал Эверар, потрясенно вглядываясь в лицо призрака, рассматривая широкий улыбчивый рот и выразительные глаза. И вдруг вздрогнул. – Магнус! Уж не Магнус Алхимик ли?
– Да, я был им, – подтвердил призрак. – И я знал тебя в былые времена, Эверар. Тебя создал Рошаманд, а меня, можно сказать, создал Бенедикт.
Эверар расхохотался.
– Сдается мне, это ты создал Бенедикта! Украв у него Кровь и сделав его всеобщим посмешищем! А теперь, выходит, ты стал призраком! Призраком вампира!
– Не думаю, что я единственный в своем роде, – сказал Магнус, – но мне помогли мои присутствующие здесь друзья – помогли стать тем, кого ты сейчас видишь перед собой.
– И то сказать, сходства со старым уродливым горбуном, которого я знавал, ни малейшего, – выпалил Эверар, но тут же глубоко пожалел о своей несдержанности и потупился, а потом снова робко поднял взгляд. – Прости. Прости меня за эти слова.
Но Магнус улыбался.
– Не переживай. Я и вправду был страшилищем. Одно из величайших преимуществ жизни привидения – можешь довести свое эфирное тело до таких совершенств, что даже и не снились тебе с физическим телом, будь ты хоть вампир. Сейчас ты видишь меня именно таким, каким я всегда мечтал выглядеть.
Эверар никак не мог опомниться от потрясения. Магнус, тот самый Магнус, которого он знал, который создал Вампира Лестата, знаменитого юного кровопийцу, изменившего историю всего вампирского мира. И да – теперь сквозь весь внешний лоск и шик Эверар различал прежнего Магнуса, мудрого и блистательного алхимика, что так красноречиво умолял Рошаманда о Кровном Даре, целителя, что творил чудеса, помогая беднякам, и задолго до знаменитого Коперника изучал звезды в бронзовый телескоп.
Магнус, возлюбленный Ноткера Прюма, которого Бенедикт сделал вампиром вполне намеренно и с любовью. Ноткер и сейчас был жив, почему-то Эверар в том не сомневался. Рошаманд говорил, что музыку Ноткера будут слушать в снежных Альпах, когда тысячи более древних вампиров давно уже упокоятся в могилах.
Магнус стал призраком!
А второй? Этот Рэймонд Галлант, кто он-то такой?
– А сейчас ты слышишь Голос? – спросил призрак по имени Рэймонд Галлант.
– Нет, – покачал головой Эверар. – Он умолк как раз перед тем, как я вас увидел. Исчез. Не знаю, откуда мне это известно, но он ушел. Я вроде как чувствую, когда он направляет на меня свой магический луч – точно лазер.
Стараясь не таращиться во все глаза на призраков, он робко покосился на Тесхамена.
– Он говорил тебе, чего хочет добиться в итоге? – спросил тот. – Открывал какие-нибудь тайны?
– Да все больше грозился, – ответил Эверар. – Совсем по-детски, ужасно глупо. Пытался сыграть на моих страхах, на том, что я… я последнее время так одинок. Но я его уловки насквозь вижу. Он твердит о невыносимой боли, о слепоте, о беспомощности… невозможности даже пальцем пошевелить.
– Он так и сказал? Прямо вот этими словами? – встрепенулся Рэймонд Галлант.
– Ну да. Говорит, он сам совершенно беспомощен, поэтому нуждается в моей любящей поддержке и помощи, моей преданности и доверии к нему. Ага, стану я ему доверять! Говорит, во мне таится могущество, какое мне пока и не снилось. Болтает об итальянских кровопийцах, требует, чтобы я их всех сжег. Совершенно безжалостен.
– Но ты его не слушаешь?
– А с какой стати мне его слушать? И что я смогу сделать, если он сам из древних и хочет погубить меня? Что я могу поделать?
– Ты ведь знаешь, как укрыться от Огненного Дара, правда? – спросил Тесхамен. – Лучший способ – просто сбежать. Как можно скорее покинуть место происшествия, по возможности, прибегнув к Облачному Дару. Если можешь быстро укрыться под землю, это даже лучше, потому что огонь не в силах пронзить землю. Кто бы ни направлял Огненный Дар, он должен видеть свою жертву, видеть здание, видеть мишень. Иначе этот Дар не работает.
Эверар не очень-то разбирался во всех таких тонкостях, так что и выразить не мог, до чего был благодарен за столь подробный, четкий и ясный совет. Надо признать, Бенджи Махмуд вроде бы тоже говорил что-то в этом роде – но Эверар доверял ему не больше, чем простые смертные – телевизионным проповедникам.
Никто и никогда толком не учил его премудростям про высшие дары. Ни за что и ни под каким видом Эверар не признался бы, что всему, что знает о них, он научился из «Вампирских хроник» – и что свои умения по этой части, уж какие ни есть, он оттачивал по описаниям, вышедшим из-под пера вампиров с такой сомнительной репутацией, как у Лестата де Лионкура, Мариуса Римского и так далее. Проклятие на Детей Сатаны со всеми их законами и запретами! Вот уж кто не изучал вампирские дары!
Великий Рошаманд, создатель Эверара – другое дело. Сколько историй рассказывал он Эверару и его товарищам о полетах на крыльях ветра, о чарах, которые умеет набрасывать, о видениях, что умеет насылать. Ах, Рошаманд… пурпурные одеяния, унизанные кольцами пальцы, излюбленные его шахматы на огромной мраморной доске, а фигурки – короли, ферзи, ладьи и туры – вырезаны специально для него. Рошаманд всегда предпочитал шахматы любым другим играм, говорил: только в них ты с противником меряешься силой мысли.
– Да, – прошептал Магнус, – я так хорошо помню его! Сколько мы с ним просиживали за этими шахматами…
Будь Эверар простым смертным, он бы покраснел со стыда, что прочесть его мысли, уловить проносящиеся у него в голове образы оказалось так легко. Однако он ничуть не возражал – слишком уж завораживал его призрак Магнуса, слишком много вопросов осаждало смятенный разум.
– Ты способен есть, пить, заниматься любовью, ощущать вкус пищи?
– Нет, – ответил Магнус, – но я очень хорошо вижу, могу ощущать тепло или холод и получать от них удовольствие, и еще у меня есть чувство присутствия в этом мире, чувство, что я живу, занимаю определенное пространство, осязаем, ощущаю ход времени…
О да, это точно был Магнус с присущей ему манерой изъясняться – он мог проговорить с Рошамандом всю ночь напролет. Рошаманд любил и уважал его, взял под свое покровительство и воспретил всем прочим кровопийцам причинять ему вред. Даже после того, как Магнус похитил Кровь, Рошаманд не преследовал его, не пытался убить.
«Он не перестает меня поражать, – объяснил тогда Рошаманд. – А в том, что он стал вампиром, виноват Бенедикт, позволивший ему завладеть Кровью. Давайте же посмотрим, что он способен сделать во Крови, наш бедный горбатый умник Магнус».
– Поосторожнее, Эверар, – промолвил Магнус. Сейчас ему можно было дать с виду лет сорок пять, а быть может, ближе к пятидесяти, учитывая нынешние времена всеобщего изобилия, подтянутости и здоровья. Светящаяся кожа, пепельные волосы. Почему он не принял облик ослепительного красавца, вот хоть как Лестат с его гривой золотых кудрей и иссиня-фиолетовыми глазами? Однако, разглядывая Магнуса, Эверар внезапно понял, как глупо его удивление. Он видел перед собой великолепное создание. Оба они были великолепны, эти два призрака. И ведь они же могли изменить облик, в любой момент, пожелай только.
– Да, но мы стараемся этого не делать, – заметил Раймон. – Не для того мы так стремимся достичь совершенства, чтобы каждую минуту меняться. Мы стараемся подобрать облик, который выражает подлинную суть наших душ. Однако не забивай сейчас голову всем этим.
– Береги себя, – сказал Тесхамен. – Не теряй головы. И если этот Голос спровоцирует собрание всего нашего племени, постарайся прийти. В нынешние времена мы не можем оставаться прежними – ничто не остается прежним. Мы должны встречать трудности так же, как встречают их смертные.
Тесхамен вытащил из кармана маленькую белую карточку и протянул Эверару. Обычная визитка. Золотое тиснение: «Тесхамен», а снизу электронный адрес, простой и легко запоминаемый, и номер телефона.
– Нам пора, друг. Но если мы будем нужны тебе, свяжись с нами. Удачи тебе!
– Думаю, я переживу нынешние времена ровно тем же образом, какими пережил все мировые войны и первую волну расправы с вампирами, но все равно спасибо. И спасибо, что не держите зла на мое… не самое учтивое обращение.
– Нам в радость было повидаться с тобой, – сказал Тесхамен. – И еще один, последний совет. Продолжай слушать Бенджи. Если будет общий сбор, именно Бенджи оповестит всех.
– Хмм. – Эверар покачал головой. – Общий сбор? Как в прошлый раз? Массовая демонстрация с целью остановить порочный Голос, как некогда остановили порочную Царицу? Но как устроить открытое противоборство с голосом, который в любой момент может выскочить в голове любого из нас, услышать все, что каждый из нас говорит… а быть может, даже и что думает.
– Хороший вопрос, – одобрительно кивнул Рэймонд Галлант. – Все, разумеется, зависит от того, что же на самом деле надо Голосу.
– Неужели чего-то иного, чем настроить нас друг против друга? – удивился Эверар.
Все три его новых знакомца поднялись на ноги. Тесхамен протянул руку.
Эверар тоже поднялся, всем видом выражая почтение.
– Вы навеяли мне мысли о лучших временах, – невольно пробормотал он, и вдруг сам на себя рассердился за прилив чувств.
– И что это были за времена? – ласково спросил Тесхамен.
– Когда Рошаманд был еще… О, я и сам не знаю. Сотни лет назад, до того, как Дети Сатаны уничтожили его замок. Уничтожили все. Так всегда случается, когда Те, кто Пьет Кровь, сбиваются в стаи, объединяются, во что-то вместе верят. Мы – зло. Мы всегда были злом.
Все трое смотрели на него очень спокойно, даже не пытаясь ничего отвечать. На лицах их не читалось ни гнева, ни согласия.
– И ты совсем-совсем не представляешь, где сейчас может быть Рошаманд? – спросил Рэймонд Галлант.
– Нет, – покачал головой Эверар, а потом признался, не выдержал: – Знай я, где его искать, я бы и сам за ним отправился.
Какие странные слова – из его уст, из уст того, кто так демонстративно чурался других вампиров, презирал вампирские приюты, убежища, гостиницы и шайки. Но он знал, что говорит чистую правду: он бы всю землю обошел, лишь бы найти Рошаманда. Собственно, вообще-то он почти не путешествовал. Но ради того, чтобы отыскать своего старого господина…
– Наверняка он давно погиб, похоронен, испепелен, да мало ли что! – отрывисто заявил он. – Почти наверняка.
– Думаешь? – спросил Рэймонд Галлант.
Сердце Эверара стиснула внезапная боль. Он наверняка мертв, не то давно нашел бы меня, позвал к себе, простил бы…
Рошаманд покинул дикие лесные чащи Франции и Германии в начале четырнадцатого века. Устав биться со все набирающими силу Детьми Сатаны, которые пожирали собственных отпрысков, он просто покинул древнее поле боя.
Однако Эверар не знал никаких подробностей. Именно тогда-то Дети Сатаны и захватили его и каждую ночь тащили с собой чинить расправы над ни в чем не повинным Парижем. Они хвастались – мол, выгнали последнего богохульника. Но как все было на самом деле? Они никогда не боялись Магнуса до такой степени, как Рошаманда.
По их рассказам, замок и владения Рошаманда при свете дня сожгла разъяренная толпа монахов и монахинь по наущению Детей Сатаны, что являлись к ним по ночам, выдавая себя за ангелов. Ах уж, те времена. Дремучие времена, когда вампирам не составляло труда обращаться к восприимчивым религиозным фанатикам и втягивать их в свои адские игры.
– Вот что я могу вам сказать, – промолвил Эверар, стараясь не обращать внимания на боль. – Если он спит под землей в каких-нибудь развалинах времен Меровингов, Голос от него ничего не добьется, в каком бы состоянии он ни был. Он слишком мудр, слишком могуч. Он… он был великолепен.
Резкие, ранящие воспоминания. Вот он, Эверар, в грязных лохмотьях спешит с ордой Детей Сатаны в очередной набег на несчастную парижскую бедноту, а откуда-то совсем близко доносится зов Рошаманда: «Эверар! Вырвись на свободу! Приди ко мне!»
– До свидания, Эверар, – сказал Тесхамен. Все трое двинулись прочь.
Несколько долгих секунд Эверар смотрел, как они шагают по узкой улочке и скрываются за углом.
Ни единый смертный ни за что в жизни не догадался бы, кто они такие, настолько совершенны были их человеческие обличья.
Эверар подпер рукой голову. Рад ли он, что они ушли? Или жалеет о том?
Хотелось ли ему догнать их, просить, чтобы они не оставляли его одного? Умолять взять с собой?
И да, и нет.
Хотелось, очень хотелось – но он не мог. Не знал, как это сделать, как поговорить с ними откровенно, как просить их о помощи или дружбе. Таков уж он был от природы.
Внезапно у него в голове снова возник Голос. Эверар услышал протяжный вздох.
– Они не защитят тебя от меня. Они – дьяволы.
– Мне они совсем не показались дьяволами, – раздраженно отозвался Эверар.
– Они и их презренная Таламаска! – фыркнул Голос. – Да будь ты проклят!
– Таламаска, – изумленно прошептал Эверар. – Ну конечно же. Таламаска! Вот где я слышал имя Рэймонда Галланта. Да он же знал Мариуса. Он – человек и… и…
Умер пятьсот лет тому назад.
Ему вдруг стало смешно, очень смешно. Он давно знал про Таламаску, древний орден ученых, изучавших все сверхъестественное. Рошаманд предостерегал его, рассказывал о них и их старинном монастыре в южной Франции – однако призывал уважать и не трогать их. Он любил их той же любовью, что и Магнуса.
– Они всего лишь кроткие ученые, – говорил он этим своим глубоким, соблазняющим голосом. – Они не хотят нам вреда. Но подумай, как поразительно! Они знают о нас ничуть не меньше, чем римская церковь, но не презирают нас, не злоумышляют против нас. Они хотят узнать о нас больше, изучить нас. Только вообрази! Разве мы сами-то пробовали себя изучать? Ей-ей, они мне по душе! Ни за что не причиняй им вреда!
Выходит, в их ряды входят не только люди, но и призраки, так, что ли? И кровопийцы. Рэймонд Галлант, Тесхамен и Магнус.
Хм-мм. Все ли смертные члены общества после смерти становятся призраками? Нет, навряд ли. Тогда бы сейчас там витали тысячи привидений. Нелепо же!
Нет-нет. Нетрудно догадаться, что это большая редкость: чтобы скончавшийся член ордена остался в их рядах уже в виде призрака. Ведь это и вообще для людей большая редкость, очень мало кто из них задерживается на земле после смерти. О да, конечно, в общем и целом на планете уйма духов, но это лишь ничтожная часть всех, кто был рожден и умер со дней творения. Но как же повезло призракам, имеющим отношение к Таламаске! Ведь к их услугам столько образованнейших мудрецов, способных помочь им постичь искусство материализации! Неудивительно, что эти двое так хороши, так блестяще воспроизводят здоровый цвет лица и яркие влажные губы.
Но вампир, Тесхамен. Он-то как оказался замешан во всю эту историю?
Эверар мысленно перебрал в голове все, что знал о Таламаске из писанины Лестата и воспоминаний Мариуса. Целеустремленные ученые – благородные, посвятившие себя поискам истины без религиозных предрассудков, цензуры и оценочных суждений. Если в их число и входили вампиры, то большинство прочих членов ордена наверняка даже и не догадывалось о том.
Еще одна большая тайна: кто основал Таламаску. Если окажется, что какой-то вампир, простой кровопийца, пусть даже столь же древний, как Тесхамен – ну и разочарование будет для всех остальных!
Гм-гм. Что ж, их проблемы.
Он еще поразглядывал белую карточку и спрятал в карман.
– Жалкие, презренные личности, – заявил Голос. – Я сожгу их всех. Предам огню их библиотеки, музеи, особняки, все их…
– Да понял я, понял! – сердито оборвал его Эверар.
– Ты еще пожалеешь о той ночи, когда посмел издеваться надо мной!
– Ой, да что ты говоришь? – протянул Эверар, выговаривая слова на американский лад. – Если ты так силен, дорогой Голос, почему никак не попробуешь что-то сделать? Они существуют с Темных Веков. И, кажется, ничуть тебя не боятся.
– Гнусное чудовище! Безмозглое, непочтительное и полоумное! – разбушевался Голос. – Погоди, придет и твой срок!
Эверар вздрогнул. Рядом с его столиком стоял официант с чашкой кофе. В прохладном воздухе вилась струйка пара.
– Снова беседуете сами с собой, синьор де Ланден? – приветливо поинтересовался он.
Эверар улыбнулся, покачал головой и, вытащив пару крупных итальянских купюр, вручил юноше.
Сев обратно за столик, он обнял теплую чашку обеими руками. Совсем как Лестат в «Вампирских хрониках». До чего же приятно держать горячую чашку в ладонях, так, чтобы теплый пар поднимался прямо в лицо.
Вокруг слышались лишь обычные, повседневные звуки городской жизни. Где-то вдали взревел мотоцикл. Гул постепенно замер, удаляясь куда-то в пригороды. Из-за закрытых дверей выбивались обрывки разговоров.
Эверару захотелось пить.
Внезапно на него напала жажда, настоящая жажда. Однако энергии идти куда-то достаточно далеко от дома, чтобы всласть напиться, не было. Оставив кофе на столике, он поднялся и побрел по лабиринту улиц к воротам.
Через несколько минут он уже миновал ярко освещенные городские стены и быстро зашагал во тьме вверх по холму. Хотелось плакать, хотя он сам не знал, почему.
Возможно ли, что мы все – и вправду один народ? Возможно ли, что мы способны любить друг друга, обращаться друг с другом бережно и заботливо, как Тесхамен со своими призрачными спутниками, как Рошаманд обращался с ним много-много веков назад?
Как все сложилось бы, если б в его жизни не случилось Детей Сатаны, если б никто не морил его голодом, не терзал, не внушал, что он – дитя дьявола, что он обречен вечно терпеть страдания сам и приносить страдания другим, что он проклятая, гнусная тварь?
Если бы был только безумный Рошаманд в старом разваливающемся замке? Рошаманд, толкующий о поэзии, власти и «величии Крови»?
В нынешние дни смертные уже не покупаются на всю эту старую религиозную гниль. Не страждут более под гнетом Изначального Греха и вожделения, не молят о прощении за то, что спали с женой накануне Святого Причастия, не проклинают оковы плоти, обрекшие их на Вечное Проклятие, не считают себя вместилищем смрадных костей и плоти. Нет, ровно наоборот. В нынешнем новом веке они преисполнены надежды, некой новой невинности и непонятного оптимизма. Они верят, что могут решить любые проблемы, исцелить все недуги, накормить весь мир. По крайней мере, так чудится в этой чистенькой и мирной части Европы, хоть и она в былые времена изведала столько страданий, несчастий, повидала столько кровопролитий и бессмысленных смертей.
Что, если и для вампиров, даже самых чудовищных, как сам Эверар, настало столь же радостное и счастливое время? Ему невольно вспомнился последний брат по Крови, которого он любил – прекрасный, одухотворенный юноша, почти не сохранивший воспоминаний о своей жизни до принятия Темного Дара. Жизнь казалась ему чудом, он страстным шепотом провозглашал Кровь святыней, а по ночам беззаботно распевал под лунным и звездным небом.
Однако великая и жуткая Царица Акаша, пролетая над их частью света, испепелила его на месте. Эверар видел это собственными глазами. Видел, как беспечное юное жизнелюбие в один момент было поглощено безжалостным и безразличным пламенем, пожравшим вместе с ним и многих других вампиров Венеции. Почему же Эверару посчастливилось уцелеть?
Его пробрала дрожь. Не хотелось даже думать обо всем этом. Лучше никогда никого не любить. Мгновенно забывать ушедших, точно их никогда и не существовало на свете. Жить удовольствиями одной ночи, одной минуты.
Но что, если вампирам и впрямь настало время сойтись вместе, стать тем единым племенем, каким их считал Бенджи? Если пришло время древним и юным встретиться без ярости и без страха?
Рошаманд хохотал при одной мысли о Детях Сатаны и их лицемерных обычаях. Он часто говаривал: «Я пребывал во Крови задолго до того, как родился их бог».
Об этом Эверару тоже думать не хотелось. Пусть жизнь идет своим чередом. Не надо вспоминать сатанинские шабаши и слеты. Забыть навсегда жуткие гимны, посвященные Князю Тьмы.
Ах, но вдруг возможно всем собраться вместе и поклоняться не Князю Тьмы, но одному из нас, нашему князю, нашему принцу?
Открыв айфон, Эверар вызвал на экране приложение, напрямую подключавшее его к передаче Бенджи. Сейчас в Америке программа должна идти полным ходом.
Два часа до рассвета.
Он прикорнул в любимом кожаном кресле, наполовину погрузившись в грезы.
Из динамиков, к которым он подключил айфон, негромко вещал Бенджи, однако Эверар уже не слушал.
Сон: он снова в замке Рошаманда, в огромном и гулком зале, где ярко пылает огонь, а Бенедикт, красавчик Бенедикт, умоляет о разрешении сделать вампиром монаха, известного под именем Ноткер Мудрый – музыкального гения, что день и ночь одержимо пишет музыку: песни, гимны, кантаты и хоралы. Рошаманд, обдумав просьбу, кивает и, передвинув шахматную фигурку, прибавляет: «И все же я не понимаю вас, кровопийц, приведенных из-под власти христианского бога».
«О, господин, Ноткер поклоняется одному лишь божеству: музыке. Господин, о, пусть он будет играть свои мелодии вечно!»
«Сперва сбрей эту его монашескую прическу. И только потом приводи сюда. Твоя кровь, не моя. Но я не потерплю тут вампира с тонзурой».
Бенедикт засмеялся. Ни для кого не было тайной, что Рошаманд несколько месяцев держал его в заточении, чтобы у него отросли волосы, и лишь потом даровал ему Темную Кровь, которую тот принял, как святое причастие. Рошаманд требовал, чтобы все его отпрыски были хороши собой.
Ноткер Мудрый был не просто красив – прекрасен.
Неожиданно Эверара разбудил какой-то шум – мгновенно перенес обратно из знакомого старинного зала с реющими в вышине темными балками и каменными плитами пола.
Резкое чирканье спички. Яркая вспышка, видная даже сквозь сомкнутые веки. Но в его доме не водилось спичек! Он всегда разжигал огонь при помощи Огненного Дара.
Вскочив из уютного кресла, Эверар оказался лицом к лицу с двумя встрепанными, оборванными молодыми вампирами: парень и девушка, глаза безумные, одеты в типичные для отщепенцев джинсы и кожу. Они пытались поджечь шторы.
– Сгори, дьявол, сгори! – выкрикнул парень по-итальянски.
Дико взревев, Эверар вышвырнул вампиршу в окно, разбив ею стекло, и, сдернув горящую штору, набросил ее на парня и поволок его через образовавшийся проем в чернеющий сад.
Оба рычали и сыпали проклятиями. Нападавший вывернулся из-под груды дымящегося бархата и с ножом в руке бросился на Эверара.
Сгори!
Эверар что было сил сконцентрировал в середине лба Огненный Дар и метнул его в несчастного глупца. Яркий огонь вырвался из туловища и мгновенно охватил руки и голову. Рев пламени заглушил отчаянные крики жертвы. Кровь вспыхнула, точно топливо. Молодая вампирша обратилась в бегство.
Однако Эверар настиг ее, когда она перелезала стену, сдернул вниз и вонзил ей в горло клыки. Девушка закричала. Острые зубы разорвали артерию, кровь хлынула в рот Эверару, ударилась о нёбо, захлестнула язык.
И вместе с потоком крови, гонимой бешено бьющимся сердцем вампирши, его затопил поток образов. О да, Голос. Голос велел ей убивать, Голос велел убивать им обоим – паре влюбленных, которую сделал вампирами в темной и грязной подворотне Милана какой-то тщедушный бородатый кровопийца, научивший их красть и убивать. Двадцать лет жалкого существования во Крови, агония – и затем все рассыпалось осколками детских воспоминаний. Белое платьице к первому причастию, запах ладана, многолюдный собор, «Аве Мария», улыбающееся лицо матери, клетчатая юбочка, блюдо с яблоками, их вкус, неизмеримый покой. Эверар присасывался все крепче и крепче, вытягивая из жертвы кровь до последней капельки, пока в руках у него не осталась лишь пустая оболочка, а сердце вампирши не перестало биться, точно вытащенная на берег рыбка.
Взяв из сарая с садовыми инструментами лопату, он отрубил голову девушки и выпил последние капли крови, что еще сочились из перерубленных сосудов. Проблеск сознания. Брр! Он отбросил голову и вытер руки.
Аккуратным лучом Огненного Дара он сжег останки – незряче таращуюся куда-то в ночь голову с разметавшимися черными прядями, одна из которых забилась меж белоснежных зубов убитой, и обмякшее тело.
Дым развеялся.
Мягкий ветерок ранней осени ласкал Эверара, навевал мир и покой.
В безмолвном саду на мягкой траве сверкали осколки разбитого стекла. От крови в голове у Эверара прояснилось, взор обострился, по телу растеклось блаженное тепло, ночь сделалась чудесной и прекрасной. Осколки – как драгоценные камни, как звезды.
Эверар вдыхал аромат лимонных дерев. Ночь вокруг была пуста и безмолвна. Никакие погребальные песнопения не оплачут эту безымянную чету, этих созданий, что могли бы прожить вечность, не попытайся напасть на того, кого не могли и надеяться победить.
– Итак, Голос, – презрительно промолвил Эверар. – Никак не хочешь оставить меня в покое? Ты не причинишь мне вреда, презренное ты чудовище! Ты лишь послал этих двоих на смерть.
Ответа не было.
Он закопал обугленные останки, аккуратно разровнял лопатой землю, сгреб пепел и золу со ступенек и дорожки.
Его трясло. Переполняло отвращение.
Но одно было очевидно: его способность вызывать пламя стала сильней, чем прежде. Никогда еще он не использовал этот дар против другого вампира. Однако сегодняшнее происшествие показало, что в случае необходимости он может это сделать.
Невеликое утешение.
Голос вздохнул. Ах, какой вздох.
– Этого я и добивался, Эверар. Я же говорил тебе, что хочу, чтобы ты убивал их, отщепенцев. Ну вот ты и начал.
Эверар промолчал.
Склонившись на ручку лопаты, он глубоко задумался.
Голос исчез.
Тихий спящий сельский край. На дороге ни машины. Лишь чистый ветерок, блестящие листья плодовых деревьев вокруг да белые лилии мерцают на фоне стен виллы и сада. Благоухание лилий. Чудо лилий.
За морем Бенджи Махмуд не прерывал вещания…
Внезапно голос его пронзил сердце Эверара.
– Старейшие нашего племени, – взывал Бенджи. – Вы нужны нам. Вернитесь к нам. Вернитесь к вашим заблудшим детям. Услышьте мой крик, услышьте мои стенания и рыдания, это я, Бенджи, рыдаю и плачу по моим утраченным братьям и сестрам, ибо их больше нет с нами.

Глава 11
Гремт Страйкер Ноллис

Старинный колониальный особняк, красный с белой отделкой – расползшееся во все стороны здание с тенистыми верандами и островерхими крышами, увитое трепещущими зелеными лозами, скрытое от вьющейся дороги зарослями бамбука и манговых деревьев. Прелестный уголок, где так изящно покачиваются на ветру пальмы. С виду особняк заброшен, но на самом деле это не так. Каждый день сюда приходят смертные слуги.
Вампир Арджун много веков спал под этим особняком.
Но теперь он плакал. Сидел за столом, закрывая руками лицо.
– В свое время я был принцем. – Он не хвастался, лишь признавал факт. – И до сих пор оставался принцем среди бессмертных. Не знаю, как я дошел до этого!
– Да, я знаю, все так и есть, – произнес Гремт.
Кровопийца был неотразимо хорош собой: золотисто-коричневая кожа, настолько безупречная, что казалась почти нереальной, огромные, полные страсти черные глаза. Грива волос цвета воронова крыла. Созданный странствующей вампиршей Пандорой в дни династии Чола, он и в самом деле был принцем, правда, в те дни гораздо более темнокожим, чем сейчас, но таким же красавцем. Кровь высветлила его кожу, но не волосы, как иногда случалось, хотя никто не понимал, почему.
– Я всегда знал, кто ты, – сказал Гремт. – Знал тебя, когда ты странствовал по Европе с Пандорой. Умоляю тебя, ради нас обоих – расскажи, что произошло, просто, своими словами.
Он вытащил из кармана маленькую белую визитную карточку с написанным золотыми буквами полным его именем: «Гремт Страйкер Ноллис». Снизу шел адрес электронной почты и номер телефона.
Однако вампир даже не осознал этого чисто человеческого жеста. Не мог. И Гремт незаметно передвинул карточку на середину стола из тикового дерева и подсунул под медную лампу с абажуром, что горела, роняя приглушенный свет на лица беседующих. В открытые двери глубокой веранды лился мягкий золотой свет.
Дивное место.
Гремта растрогало, что эта израненная душа, это смятенное существо потратило столько времени, чтобы вымыть грязь из сверкающих локонов, облачиться в длинный, скроенный по фигуре и расшитый драгоценностями шервани и черные шелковые штаны, что чисто вымытые руки благоухали теперь сандалом.
– Но как ты мог знать меня уже тогда? – жалобно спросил кровопийца. – Кто вы? Я знаю, ты не человек. И ты не такой, как я. Кто ты?
– Сейчас я твой друг, – отозвался Гремт. – И всегда был твоим другом. Я много веков наблюдал за тобой – и не только за тобой, но и за всеми вами.
Само собой, Арджуна охватили подозрения, но ужас перед содеянным пересиливал их, пересиливая сейчас любые иные соображения. Ободряющий тон Гремта, тепло его рук согревали, успокаивали его.
– Я только и хотел, что спать, – начал Арджун. Хотя английским он владел в совершенстве, в голосе его слышался тот же акцент, что и по сей день нередко звучит в Индии и на Гоа. – Я знал, что когда-нибудь вернусь. Моей возлюбленной, Пандоре, известно, что я здесь. Во время неистовства царицы Акаши я был тут в полной безопасности. Она не нашла меня под домом.
– Понимаю, – кивнул Гремт. – Пандора иногда приходит к тебе.
– Откуда ты знаешь? – поразился Арджун. – О, как бы хотел я этому верить! Она так мне нужна! Но откуда тебе это известно?
Гремт заколебался и жестом предложил Арджуну продолжать.
– Расскажи мне все.
– Десять лет назад я сидел на веранде с Пандорой, мы беседовали. Я был еще очень уставший, не готов присоединиться к ней и ее возлюбленным друзьям. Я сказал ей – мне необходимо припасть к святилищу Земли, к тому, что мы узнаем в земле, ибо все мы чему-то учимся во сне: незримая пуповина связывает нас со всем живым миром.
– Это правда, – подтвердил Гремт.
– Я совершенно не собирался просыпаться так рано.
– Да.
– Но этот Голос. Он заговорил со мной. В смысле, сперва он звучал у меня в голове, казалось – это собственные мои мысли, но во сне они мне не понравились.
– Да.
– А потом этот Голос, он обрел собственный тон и звучание, обратился ко мне по-английски, причем очень резко. Заявил, что, мол, я хочу восстать, я, Арджун, хочу восстать, хочу отправиться в Мумбаи и стереть их всех, молодняк, с лица земли. Мне показалось, что это правда, что все так, я хочу этого! Зачем я послушал его? Я, который никогда не искал ссор со своим племенем, который много веков назад не дрогнул перед Мариусом, но заявил ему – спокойно и от всего сердца, что уступлю ему свою создательницу, если оба они того хотят. Понимаешь? Последний раз я сражался еще когда был смертным принцем. С какой стати мне убивать, изничтожать, испепелять молодых? – Он поторопился сам ответить на собственный же вопрос: – Или даже в самых кротких из нас таится жажда убийства? Стремление изничтожать других разумных существ?
– Возможно, – кивнул Гремт. – Когда ты понял, что на самом деле тебе этого вовсе не хочется?
– Когда все уже происходило, – признался Арджун. – Дома были охвачены пламенем. Вампиры кричали, умоляли меня о милосердии, падали предо мной на колени. И, понимаешь, там ведь была не только молодежь. Иные из них прожили во Крови сотни лет. «Неужели мы пережили Царицу, чтобы теперь погибнуть вот таким образом? – кричали они, протягивая ко мне руки. – Что мы тебе сделали?» Но до меня только тогда начало потихоньку доходить, во что я ввязался. Началась битва – они сражались со мной, пуская в ход собственный Огненный Дар, но я одолел их слабые попытки. Это было… было…
– Приятно.
На глазах у Арджуна выступили слезы стыда. Он кивнул.
– О, убей смертного – и ты украдешь у него жизнь, да, и это немыслимо. Убей вампира – украдешь вечность! Украдешь бессмертие!
Он поник, опустив голову на руки.
– А что случилось в Калькутте?
– Это не я! – встрепенулся Арджун, откидываясь на заскрипевшую под его весом широкую спинку старого кресла, плетенного из ротанга. – Я этого не делал!
– Я тебе верю.
– Но почему, зачем я убил этих детей в Мумбаи?
– Голос тебя нарочно для того и разбудил. То же самое происходит и в других местах. На востоке. В Южной Америке. Я с самого начала подозревал, что Всесожжение осуществляет не один-единственный вампир.
– Но кто он такой, этот Голос? – спросил Арджун.
Гремт притих.
– Пандора идет сюда, – сообщил он.
Арджун поднялся на ноги, чуть не опрокинув просторное кресло, и огляделся по сторонам, силясь пронзить взглядом тьму.
Когда Пандора появилась из-за длинной и плотной бамбуковой изгороди, он схватил ее в объятия. Несколько долгих секунд они так и простояли в обнимку, чуть покачиваясь вперед-назад. Наконец Арджун разомкнул хватку и покрыл лицо возлюбленной поцелуями. Пандора стояла почти неподвижно, не противясь ему, прикрыв глаза и наслаждаясь мигом встречи – тоненькая хрупкая женщина с волнистыми каштановыми волосами, в простом плаще с капюшоном и длинном свободном платье. Бледные белые руки ее гладили волосы Арджуна.
Он взволнованно привел ее на веранду, в полосу света, падавшую из открытой двери бунгало на стол тикового дерева и плетеные кресла.
– Садись, прошу тебя, садись!
Не в силах сдержаться, он снова обнял ее, тихонько всхлипывая у нее на плече.
Пандора нежно нашептывала ему что-то на языке, известном им двоим в те времена, когда она ухаживала за ним и с ним обручилась. Утешала его поцелуями.
Гремт поднялся на ноги – как подобает джентльмену в присутствии дамы. А дама, Пандора, внимательно изучала его, хотя и продолжала обнимать и целовать возлюбленного. Устремив на него пристальный взор, она вслушивалась в биение его сердца, звуки дыхание, рассматривала его кожу, глаза, волосы.
Что же она видела? Высокого голубоглазого мужчину с короткими, чуть вьющимися черными волосами, светлой кожей и лицом, словно бы созданным по образу древнегреческой статуи – мужчину с широкими крепкими плечами и гибкими руками, одетого в простой длинный черный арабский сауб до пят. В иной стране это одеяние могло бы сойти за монашескую рясу. Это тело Гремт совершенствовал уже более четырнадцати веков, и оно обмануло бы любого смертного на этой планете, выдержало бы просвечивание в современном аэропорту. Однако Пандору оно обмануть не могло, она безошибочно чуяла: это не человек.
Открытие потрясло ее до глубины души, но Гремт знал – она уже видела таких, как он. Много раз. Видела могущественные создания, непринужденно расхаживающие в, образно выражаясь, самодельных телах. Она и самого Гремта много раз встречала, хотя не всегда знала, что это он. Когда он увидел ее впервые, тела у него еще не было.
– Я ваш друг, – немедленно произнес он, протягивая ей руку. Однако она не протянула ему руку в ответ.
Арджун утирал слезы старым носовым платком. Потом аккуратно сложил его и убрал обратно в карман.
– Я не хотел этого делать! – панически проговорил он, умоляя Пандору о понимании.
Словно стряхнув с себя чары, Пандора отвела взгляд от Гремта и повернулась к возлюбленному.
– Я знала, знала. Я отлично все понимала.
– О, что ты должна теперь обо мне думать! – не унимался он. Лицо его было искажено стыдом.
– Ах, но это же не ты, верно? – тут же отозвалась она, беря его за руку и снова целуя. Но тут же откинулась назад, чтобы еще раз взглянуть на Гремта. – Это голос, правда?
– Ну да, голос. Я как раз рассказывал Гремту. Гремт понимает. Он наш друг.
Он снова предложил ей садиться, и Пандора с видимой неохотой опустилась в кресло, а Арджун занял место слева от нее.
Только теперь Гремт тоже уселся на прежнее место.
– Но ты наверняка считаешь, что я виновен, – сказал Арджун Пандоре, – иначе зачем бы еще явилась сейчас ко мне?
Пандора снова смотрела на Гремта. Тайна, которую он представлял, слишком занимала и тревожила ее, мешала сосредоточиться на рассказе Арджуна.
Гремт повернулся к нему и негромко промолвил:
– Пандора узнала по снимкам, Арджун. Когда все произошло, рядом оказались свидетели, сумевшие фотографировать происходящее, и эти снимки пошли гулять по сетям, как принято теперь говорить. Они несравненно четче и подробнее, чем проблески телепатический сообщений. Они не слабеют, не стираются из памяти – и останутся в Интернете вечно. А в Нью-Йорке один молодой вампир по имени Бенджи Махмуд, созданный Мариусом, опубликовал эти фотографии у себя на вебсайте. Вот Пандора их и увидела.
– О, невыразимый позор! – простонал Арджун, закрывая лицо длинными пальцами. – Так Мариус и его дети считают, в этом виноват я! И сколько других тоже в этом уверены?
– Да нет же, ничего подобного, – возразила Пандора. – Мы все начинаем понимать, что происходит. Все начинают понимать.
– Вы должны! Должны знать – это все Голос! – Он беспомощно обернулся на Гремта за подтверждением.
– Но теперь Арджун пришел в себя, – промолвил призрак. – И способен сопротивляться Голосу. А тот тем временем перебрался к каким-то другим спящим вампирам.
– Да, это хотя бы частично объясняет происходящее, – согласилась Пандора, – но не все. Потому что теперь почти очевидно, что побоище в Южной Америке – дело рук Хаймана.
– Хаймана? – переспросил Арджун. – Кроткого Хаймана? Но я считал, он стал наперсником и стражем близнецов!
– Так оно долго и было, – кивнул Гремт. – Но дух у Хаймана всегда был сломан, а теперь он, судя по всему, восприимчив к Голосу ничуть не меньше, чем иные древние вампиры.
– А Маарет не может его контролировать? – спросила Пандора. В голосе ее слышалась некоторая нервозность. Пандора хотела обсудить это все, узнать то, что известно Гремту – но сперва хотелось больше узнать о нем самом. Поэтому в тоне ее звучало: «Ты нам чужой».
Внезапно она сощурилась.
– А что, если Маарет и есть этот самый Голос? – спросила она с нескрываемым ужасом.
Гремт промолчал.
– Или ее сестра-близнец, Мекаре?
Гремт снова ничего не ответил.
– Невозможная мысль, – прошептал Арджун.
– Ну а кто еще может отправить кроткого Хаймана на такое злодейство? – пробормотала Пандора. Она думала вслух.
И снова Гремт промолчал.
– А если не кто-то из них двоих, тогда кто? – продолжала Пандора. Она держалась точно она адвокат, а Гремт – свидетель противоположной стороны в суде.
– Пока все неясно, – наконец произнес он. – Но, думается мне, я знаю, кто это. Однако не знаю, чего оно хочет и что намерено делать в долгой перспективе.
– А тебе-то какое дело до всего этого? – вдруг спросила Пандора.
Напуганный ее ледяным тоном, Арджун зажмурился, словно от яркого, слепящего света.
– И какое тебе-то дело до того, что случится с нами и подобными нам? – не унималась она.
Гремт задумался. Рано или поздно настанет пора открыть карты, выложить все, что ему известно. Но настало ли уже это время – и сколько еще раз ему придется во всем признаваться? Он уже узнал от Арджуна все, что хотел узнать, и успокоил его, что тоже входило в его намерения. Пред Пандорой же он был в неоплатном долгу, но сомневался сейчас, что может исчерпывающе ответить на ее вопрос.
– Ты дорога мне, – сказал он тихим, но твердым голосом. – И мне приятно теперь, наконец, через столько лет, столько веков сказать, что ты всегда была – и посейчас остаешься – сияющей звездой на моем небосклоне. Моей путеводной звездой. Хотя сама ты, конечно, даже не подозревала об этом.
Слова его заинтриговали и чуть смягчили Пандору, однако не удовлетворили ее. Она ждала. Бледное лицо, которое сегодня она натерла золой и маслом, чтобы оно не так светилось, казалось еще более девственным и библейски-прекрасным из-за сегодняшнего ее одеяния. Однако за этим прекрасным лицом шли лихорадочные подсчеты. Пандора прикидывала, сможет ли защититься от такого существа, как Гремт? Хватит ли ее невероятной силы, чтобы причинить ему вред?
– Нет, не хватит, – ответил он, прочтя ее мысли. – А теперь мне пора вас оставить. – Он поднялся на ноги. – И прошу вас обоих: ступайте в Нью-Йорк, присоединитесь к Арману и Луи…
– Зачем? – спросила Пандора.
– Потому что вы должны все собраться вместе, чтобы встретить вызов, что бросает вам Голос – как некогда вы сошлись, чтобы встретить вызов Акаши! Вы не можете позволить ему продолжать! Вы должны сорвать завесу тайны – и лучше делать это всем вместе. Если ты пойдешь туда, Мариус наверняка последует за тобой. А с ним и остальные – те, чьих имен вы не знаете и никогда не знали. И Лестат тоже наверняка придет. А ведь именно на него, на Лестата, вампиры глядят, как на своего вождя.
– Ох, но почему, почему на него? На этого невыносимого паршивца, – пробормотал Арджун. – Да что от него хоть когда-нибудь было толку, кроме бед и проблем?
Гремт улыбнулся. Пандора посмотрела на возлюбленного и тихонько рассмеялась, но тут же вновь посерьезнела и умолкла, задумчиво поглядывая на Гремта, хладнокровно взвешивая его слова.
Ничто из сказанного им не шокировало и не удивило ее.
– А ты, Гремт… почему ты желаешь нам добра? – спросил Арджун, поднимаясь на ноги. – Ты был так добр ко мне. Ты утешил меня. Почему?
Гремт замялся. Внутри его словно бы развязался какой-то тугой узел.
– Я люблю вас всех, – промолвил он тихо и доверительно, гадая, не кажется ли со стороны, будто он держится слишком холодно. Он никогда не был точно уверен, как отражаются его эмоции на лице, которое сам же он и создал. Не был уверен, даже если чувствовал, что кровь приливает к щекам, а на глаза наворачиваются слезы. Не был уверен, вправду ли все те мириады систем, что он так отлично контролировал силой разума, работают именно так, как он хочет. Улыбнуться, засмеяться, зевнуть, заплакать – все это было для него пустячной задачей. Но достоверно отобразить то, что он чувствует в глубине своего незримого сердца – дело иное.
– Ты знаешь меня, – сказал он Пандоре. К глазам его и в самом деле поднялись слезы. – О, как же я любил тебя!
Она сидела в плетеном кресле, точно королева на троне, глядя на него снизу вверх. Мягкий черный капюшон обрамлял сияющее, светящееся лицо.
– Это было давно, очень давно, – продолжал Гремт. – На побережье Южной Италии. В ту ночь один великий ум, великий ученый тех времен умер в основанном им прекрасном монастыре под названием «Вивариум». Ты помнишь? Помнишь Вивариум? Этого ученого звали Кассиодор, и весь мир помнит его, помнит его письма, его сочинения – а более всего то, каким он был в те дни, когда над Италией сгущалась тьма, ибо он был настоящим ученым.
Голос Гремта дрожал и срывался от наплыва чувств, но он продолжал, глядя в безмятежные, бестрепетные глаза Пандоры.
– Тогда-то ты и увидела меня – меня, бестелесный дух, что поднимался над ульями, рядом с которыми я дремал. Видела, как я растянулся, укоренился тысячами незримых щупалец в пчелах, их энергии, из коллективной и загадочной жизни. Ты видела, как в тот мир я вырвался на свободу, видела, как я со всей силой своей души обнимал простое соломенное пугало, смешную и нелепую фигурку в рваном сюртуке и нищенских штанах, без глаз, без пальцев. Ты видела, как я рыдал в этом облике, скорбя и оплакивая великого Кассиодора!
Из глаз Пандоры выступили кровавые слезы. Совсем недавно она писала об этом, но верила ли теперь, что видела тогда именно его? Захочет ли нарушить молчание?
– Я знаю, что ты помнишь слова, которые сказала мне в тот час, – проговорил Гремпт. – Ты проявила такую храбрость! Не бежала от того, что не могла понять. Не отвернулась с презрением от того, что даже тебе казалось противоестественным. Не дрогнув, ты обратилась ко мне.
Пандора кивнула и повторила слова, что сказала ему той ночью.
– Если способен ты обрести жизнь во плоти, человеческую жизнь, материальное воплощение, передвигающееся во времени и пространстве – борись за нее. Если способен воспринимать человеческую философию – сражайся, исполняйся мудрости, чтобы никто и никогда не смог причинить тебе вреда. Мудрость – это сила. Чем бы ты ни был, соберись, обрети цель и волю.
– Да, – прошептал Гремт. – И ты сказала еще кое-что. «Но знай же: если ты станешь столь же вещественным созданием, какое зришь во мне, возлюби род человеческий – мужчин, и женщин, и отпрысков их. Не черпай силу в их крови! Не питайся страданиями! Не возвышайся подобно богу над коленопреклоненной толпой. Не лги».
Она снова кивнул.
– Да.
Лицо ее озарила нежная улыбка. Она не отвергла его в тот миг, открылась перед ним. И теперь он читал в ее глазах те же сострадание и чуткость, что и много лет назад. Как долго он ждал этого момента! Ему хотелось коснуться ее, обнять – но он не смел.
– Я последовал твоему совету. – Он чувствовал, как из глаз его струятся слезы, чего никогда не случалось раньше. – И всегда ему следовал. Я основал Таламаску для тебя, Пандора, для всего твоего племени, а заодно и для всего человечества. И я, как мог, воспроизвел состав монахов и ученых того прекрасного монастыря, Вивариума, от которого и камня на камне не осталось. Я построил его в память об отважном Кассиодоре, что всю жизнь, до самого смертного часа, с неизменным рвением и тщанием изучал мир и писал не покладая пера.
Пандора вздохнула. Ее переполняло изумление. Она улыбнулась еще лучезарнее.
– Выходит, именно в тот миг все и началось?
– Да-да, тогда и зародилась Таламаска. После той встречи.
Арджун ошарашенно смотрел на них.
Поднявшись из-за стола, Пандора обошла его и встала перед Гремтом. О, сколько любви и радости было в ее лице – ни тени вины или страха. Она не боялась призрака, как не испугалась и сотни лет назад.
Однако все произошедшее изнурило его, изнурило до предела. Гремт и не представлял, что может так выдохнуться. Он не в состоянии был вынести эту радость, это счастье – возможность обнять Пандору.
– Прости, – прошептал он глупо, смахивая слезы с лица.
– Поговори с нами, останься с нами, – умоляюще проговорила Пандора. Арджун горячо присоединился к ней.
Однако Гремт сделал то единственное, на что еще хватало его стремительно гаснущих сил. Быстро зашагал прочь, оставив позади старый сад, огни бунгало и заросли бамбука и манговых деревьев.
Пандора могла бы погнаться за ним, пуститься вдогонку. Тогда у него не оставалось бы выбора, кроме как развоплотиться, растаять, а ему этого очень не хотелось. Он предпочел бы как можно дольше оставаться в этом теле. Он всегда старался обитать в телах как можно дольше.
Однако она не стала гнаться за ним. Приняла его решение уйти. Он знал: очень скоро они снова увидятся. Он снова встретится с ними. Расскажет все – ей и ее друзьям.
Он долго шагал так по дороге, постепенно вновь набираясь силы. Тело снова наливалось плотью, сердце било ровно и размеренно, слезы высохли, в глазах прояснилось.
Время от времени мимо пролетали машины. Свет фар на миг выхватывал его из тьмы и уносился прочь. Вокруг снова наступала тишина.
Итак, наконец он рассказал ей. Ей, первой, он доверил великий секрет Таламаски, а очень скоро откроет тайну и всему остальному вампирскому племени.
Но только не смертным членам Таламаски, которые, как испокон веков, ревностно трудятся и продолжают исследования. Нет. Пусть себе мирно верят в легенды о происхождении Ордена.
Но им – великим сверхъестественным созданиям, с самого начала ставшим предметом изучения Таламаски – им он расскажет все!
Быть может, они поймут его – как поняла Пандора. Быть может, примут его – как она его приняла. Не погонят прочь, не лишат того, что ему так надо от них – союза, связи, единения.
Как бы то ни было, а настала уже пора помочь им напрямую – протянуть им руку, дать им все, что только будет в его силах в этом столкновении с величайшим противником, с каким только им приходилось встретиться лицом к лицу за всю их историю. А кто лучше поможет им решить загадку Голоса, чем Гремт Страйкер Ноллис?

Глава 12
Лестат. Джунгли Амазонки

Дэвид все-таки сумел меня вытянуть. Ловкач Дэвид. Повадился звонить на передачу Бенджи и болтать с ним в прямом эфире насчет кризиса. Своего имени он не называл. Да и ни к чему было. Бенджи прекрасно знал – как, вероятно, и множество других кровопийц по всему свету – этот утонченный британский голос.
Дэвид снова и снова призывал молодежь держаться подальше от больших городов, уходить в маленькие городки и селения. Предостерегал старших вампиров: если вы вдруг услышите невесть от кого приказ уничтожать других, не слушайте, не повинуйтесь! Бенджи пылко соглашался с ним. Дэвид упорно твердил: держитесь подальше от таких городов, как Лион, или Берлин, или Флоренция, или Авиньон, или Милан, или Авиньон, или Рим, или Авиньон… и так далее, и так далее: перечислял город за городом, то и дело повторяя Авиньон. И так же упорно твердил: великий герой, Лестат, ни в чем не виновен. Он, Дэвид, готов поставить на кон свою бессмертную жизнь, отстаивая честь Лестата! Верность Лестата всем остальным. Его врожденное понимание, что хорошо, а что дурно. Он, Дэвид, желал бы обладать властью папы римского – чтобы встать во дворе разрушенного папского дворца в Авиньоне и провозгласить на весь мир: Лестат не виновен в гибели других вампиров!
Я так и покатывался со смеху.
Я слушал передачу из гостиной в отцовском замке, расположенном менее чем в четырехстах километрах от Авиньона – который, в сущности, не город, а городишко. Здесь и вампиров-то никогда не было! И убийственного пожарища – ни одного!
Каждую ночь я слушал Бенджи. Мне осточертело уже волноваться за очередных погибающих. А ведь среди них были не только юнцы да отщепенцы. Многим убитым сравнялось уже по три-четыре века! Возможно, иные из тех, кого я за время моих долгих странствий успел узнать и полюбить, тоже погибли, пропали навсегда и для меня, и для всех остальных. Когда Акаша затеяла прошлую бойню, великое Всесожжение, она из милости пощадила моих друзей и близких, однако новое Всесожжение казалось куда ужаснее, куда хаотичнее и непредсказуемее. И я ровно так же, как и все прочие, даже не догадывался, кто или что стоит за нынешней резней.
Где-то сейчас моя возлюбленная Габриэль? Сколько еще пройдет времени, пока неизвестная тварь нападет на дом Армана и Луи в Нью-Йорке? Я гадал: кем бы или чем бы ни был наш враг, но принимает ли он передачи Бенджи, нравится ли ему слушать о тех горестях и бедах, коим он стал причиной?
– Ну а ты, Голос, что по этому поводу думаешь? – спросил я.
Никакого ответа.
Голос давно уже покинул меня. Это ведь он стоял за всем происходящим. Теперь это стало ясно уже всем. Голос подбирал себе орудия, пробуждал их от долгого сна и подстрекал воспользоваться силами, о существовании которых у себя они и понятия не имели.
– Всех этих древних вампиров разбудил Голос, – сказал Дэвид. – Сомнений больше быть не может. Свидетели видели их на местах массовых убийств. Нередко это фигура в лохмотьях, порой – жуткий призрак. Наверняка их всех разбудил именно он, Голос. Разве не многие из нас слышат его?
– Кто такой этот Голос? – снова и снова повторял Бенджи. – Кто из вас слышал его? Звоните нам, поделитесь с нами.
Дэвид отъединился. Эфир заполонили сетования молодых вампиров, которым посчастливилось уцелеть.
Бенджи организовал уже двадцать линий для приема звонков. Кто обслуживал эти линии и сортировал звонки? Я мало разбирался в работе радиостанций, телефонов, мониторов и всего такого, так что не мог судить. Но ни один смертный ни разу не прорвался на передачу Бенджи, ни под каким видом – а иной раз какой-нибудь натерпевшийся бедолага-вампир битый час занимал эфир перечислением постигших его бед. Интересно, а другие звонящие в это время просто ждали своей очереди?
Как бы там ни было, а мне надо было в Авиньон. Очевидно же: Дэвид хочет там встретиться, на развалинах древнего папского дворца.
Тем временем Бенджи обращался уже к Голосу.
– Позвони нам, Голос, – призывал он в своей задорной, уверенной манере. – Скажи, чего тебе надо? Зачем ты пытаешься уничтожить нас?
Я обвел взглядом мое великолепное логово здесь, в горах. Сколько же я трудился, чтобы вернуть землю моего отца, чтобы восстановить замок – а за недавнее время своими руками вырыл под ним несколько тайных комнат. Как я любил эти старые каменные чертоги, в которых провел свое детство, а теперь дополнил всеми возможными милыми удобствами! А этот вид из окон на горы и поля, в которых я охотился в отрочестве! Почему, почему мне приходится снова покидать все это, чтобы выступить в бой, ввязываться в который я не хочу?
Что ж, это место я никогда не показывал ни Дэвиду, ни, коли на то пошло, кому бы то ни было другому. Если им не хватает мозгов, чтобы искать меня в замке де Лионкур в Оверни, им же хуже! В конце концов, он обозначен на всех картах.
Я надел любимый красный бархатный камзол, натянул черные сапоги и привычные солнечные очки – и немедленно отправился в Авиньон.
Прелестный городок: вымощенные камнем извилистые улочки, бесчисленные кафе и старинные развалины там, где когда-то правили окруженные роскошью понтифики Римской католической церкви.
Да, Дэвид ждал меня там, на развалинах. А с ним и Джесси. И больше – ни одного вампира во всем городе.
Я отправился прямиком в темный внутренний двор, поросший травой и окруженный высокими стенами. Никаких свидетелей из числа смертных. Лишь осыпающиеся арки, темные и пустые, пялящиеся на нас, точно множество черных глаз.
– Принц-Паршивец! – Дэвид поднялся с сиденья на траве и обнял меня. – Вижу, ты в отличной форме.
– Да-да-да, – промямлил я. Но до чего же славно было вновь увидеть его, увидеть их обоих. Джесси, закутанная в толстый серый шарф, стояла, прислонившись к полуразвалившейся стене.
– А нам обязательно торчать тут, среди запустения, в сени всей этой древности? – язвительно спросил я, хотя на самом деле ничего не имел против. Мне нравилась эта стылая сентябрьская ночь, в дыхании которой уже вовсю ощущалась зима. Я до неприличия радовался тому, что они вынудили меня встретиться с ними.
– Ну конечно, нет, ваше королевское высочество, – ответил Дэвид. – В Лионе, совсем неподалеку отсюда, есть один премилый отельчик, вилла «Флорентина»… – Это он мне рассказывает? Да я же родился здесь! – И мы сняли там очень уютные апартаменты.
Звучало неплохо.
Через пятнадцать минут мы уже вошли из внутреннего дворика в выстланный красным ковром номер отеля и удобно устроились в гостиной. Отель стоял высоко над городом, на вершине холма. Оттуда открывался великолепный вид, мне понравилось.
Джесси выглядела какой-то измотанной, понурой и несчастной. Поношенная, растрескавшаяся коричневая кожаная куртка, брюки, серый вязаный свитер с высоким воротником, нижняя половина лица обмотана шарфом, привычная сверкающая пелена медных кудрей. Дэвид пришел в сером шерстяном костюме, который идеально сочетался с замшевым жилетом и блестящим шелковым галстуком. И голос, и выражение лица у него были куда бодрее, чем у Джесси, но я понимал: дело серьезное.
– Бенджи и половины не подозревает. – Слова так и хлынули из уст Джесси сплошным потоком. – А я не знаю, что можно ему рассказать. Или кому другому. – Она присела в ногах кровати, зажав руки между коленями. – Маарет изгнала меня и Торна навеки. Навеки!
Она заплакала, но продолжала рассказывать.
По ее словам, с тех самых пор, как Фарид вернул Торну глаза, викинг постоянно приходил к ним. Великий воин, он желал защищать Маарет от любых опасностей, что только могли ей грозить.
Он тоже слышал Голос. Тот обращался к нему по-шведски и по-норвежски, подстрекал уничтожать отщепенцев, разглагольствовал о великой цели. Торн без труда сумел заткнуть его.
– А вы? – спросил я, переводя взгляд с Джесси на Дэвида. – Кто-нибудь из вас его слышал?
Джесси покачала головой. Нет, она не слышала Голос. Но Дэвид кивнул.
– Я начал слышать его с год назад. И самое интересное, что он говорил, прозвучало в виде вопроса. Он спросил меня, не ослабляет ли нас всех распространение силы.
– Занятно, – выдохнул я. – И что ты ответил?
– Я сказал – нет. Сказал, я столь же силен, как и прежде, даже, пожалуй, стал чуточку сильнее.
– А еще что-нибудь он говорил?
– Да все больше нес околесицу. Половину времени я вообще не был уверен, ко мне ли он обращается. В смысле, это могло относиться к кому угодно. Болтал что-то про оптимальное число кровопийц, учитывая источник силы. Называл эту силу Священным Источником. Прямо слышно было, с каким пиететом называет, с больших букв. Потом бредил, мол, царство Бессмертных нынче погружается в пучину безумия и порока. И так по кругу, все об одном и том же, подчас совсем бессвязно, без капли логики. Иногда переходил на другие языки, только очень уж их коверкал – то произношение слов, то значение, то синтаксис. Ничего не разберешь.
Джесси смотрела на него с таким видом, точно впервые все это слышала.
– Сказать правду, – пояснил Дэвид, – я тогда и понятия не имел, что это тот самый Голос, о котором сейчас все только и твердят. Я вам тут передаю вычищенную, сжатую версию, а вообще была сплошная невнятица. Я думал, это какой-нибудь вампир, из древних. Ну в смысле, так же бывает. Один древний шлет послания другим. Меня это страшно утомляло. Я и отключился.
– А ты, Джесси? – спросил я.
– Никогда его не слышала, – прошептала она. – По-моему, первым о нем рассказал мне и Маарет только Торн.
– И как она отреагировала?
– Изгнала нас обоих. Дала нам своей крови. Настояла на этом. А потом велела уходить и не возвращаться. Дэвида она прогнала уже раньше. – Она покосилась на него и продолжала: – Нам она сказала примерно то же, что и ему. Прошли времена, когда она могла оказывать гостеприимство кому-либо другому, теперь они с Мекаре и Хайманом должны остаться одни…
– Хаймана там тогда не было, – перебил Дэвид. – Разве нет?
Джесси кивнула.
– Он уже с неделю где-то пропадал, не меньше. Я умоляла ее о позволении остаться. Торн на коленях ползал. Но она была непреклонна. Велела нам уходить, не дожидаться медлительного и неудобного обычного транспорта, а немедленно улетать по воздуху, как можно дальше от нее. Я отправилась в Англию повидаться с Дэвисом. Думаю, Торн двинулся в Нью-Йорк. Подозреваю, многие сейчас туда держат путь. Наверное, он собирался навестить Бенджи, Армана и Луи, хоть точно и не уверена. Торн был в ярости. Он так любит Маарет. Но она предупредила, чтобы он даже не пытался ее обмануть. Сказала, что непременно узнает, если он вдруг задержится где-нибудь неподалеку. Она была взволнована. Никогда еще я не видела ее в таком волнении. Стала спрашивать у меня что-то житейское, о деньгах, средствах, чем-то таком, но я ей напомнила, что она сама этим всем теперь занимается.
– Ее кровь, – произнес я. – Что ты видела в ее крови?
Это, конечно, вопрос очень деликатный – для любого вампира, особенно же для вампира, являющегося прямым биологическим потомком Маарет. Однако даже дети видят многое, получая кровь от создателя – даже они в эти минуты вступают с ним в телепатическую связь, закрытую от них все остальное время. Я твердо стоял на своем.
Лицо Джесси чуточку смягчилось.
– Многое, – задумчиво отозвалась она. – Как и всегда. Но на этот раз – все больше горы и долина, где родились близнецы. По крайней мере, я думаю, это те края – я видела близнецов в их родной деревне, в ту пору, когда они были еще простыми смертными.
– Так вот что осаждает ее, – сказал я. – Память о прошлом.
– Думаю, да, – еле слышно согласилась Джесси. – Были и другие образы, знаешь, как оно бывает – беспорядочные, сплошным потоком – но все снова и снова возвращалось к тем давним временам. Солнечный свет. Свет в долине…
Дэвид еле заметным жестом попросил меня быть с Джесси бережнее, деликатнее.
Но мы оба знали: эти образы, эти видения подобны тем, что являются к смертным людям в конце жизни – самые ранние и счастливые воспоминания.
– Она сейчас в Амазонии, да? – спросил я. – Глубоко в джунглях?
– Да, – кивнула Джесси. – Она запретила мне об этом рассказывать, так что теперь я нарушаю ее доверие. Она в диких, неизведанных джунглях. Единственное племя, обитавшее в тех краях, бежало после нашего появления.
– Тогда я отправлюсь туда, – заявил я. – Хочу сам посмотреть, что происходит. Уж коли нам всем суждено погибнуть из-за этого Голоса, мне хочется хотя бы услышать от нее лично, в чем дело.
– Лестат, она не знает, в чем дело, – возразила Джесси. – Именно это я и пытаюсь тебе объяснить.
– Знаю.
– Думаю, это все ей глубоко отвратительно. Она хочет остаться одна. Возможно, этот Голос подстрекает ее убить себя, Мекаре и всех нас заодно.
– Не думаю, что Голос хочет уничтожить нас всех, – заметил я.
– Зато она может именно так и думать, – резко сказала Джесси, но тут же призналась: – Конечно, это лишь мои домыслы. Я знаю, что она очень расстроена, сердита, даже обижена – и это Маарет-то! Из всех бессмертных – именно она! Маарет!
– Она все еще остается человеком, – негромко промолвил Дэвид и, ласково погладив Джесси по руке, поцеловал ее в макушку. – Мы все остаемся людьми, сколько бы лет и веков нам ни было.
Он говорил с непринужденной авторитетностью старого ученого Таламаски, но я и в самом деле был с ним согласен.
– Если спросишь меня, – так же тихонько продолжил он, – Маарет погубило воссоединение с сестрой.
Джесси ничуть не удивилась и не рассердилась.
– Она больше никогда не оставляет Мекаре одну. А Хайман… ну, Хайман совершенно безнадежен, он неделями где-то пропадает, а вернувшись, напрочь не помнит, где был.
– Что ж, он явно не источник Голоса, – заметил Дэвис.
– Нет, разумеется, нет, – подхватил я. – Но Голос управляет им. Разве не очевидно? Голос всю дорогу им манипулирует. Подозреваю, именно с его помощью Голос и начал массовые убийства, а уже потом принялся уговаривать всех остальных. Можно сказать, Голос работает на много фронтов. Но Маарет и Хайман слишком близки друг к другу, они не способны создать телепатический мост. Так что она ничего не знает. И он уж точно сам не может ей ничего рассказать. Ему мозгов не хватит.
Меня вдруг охватило холодное темное предчувствие – что чем бы все ни закончилось, а дни Хаймана на этой земле сочтены. Ему не суждено выжить. Перспектива потерять Хаймана печалила и пугала меня. Какая утрата – все, что испытал он за тысячи лет скитаний, бесчисленные истории, которые мог он поведать нам о ранних сражениях Первого Поколения или о его странствиях в роли Дьявола Бенджамина. Я страшился потерять кроткого, нежного Хаймана, которого так недолго знал. Слишком уж это все болезненно. Кому еще не суждено уцелеть?
Джесси словно бы прочла мои мысли.
– Боюсь, ты прав, – кивнула она.
– Что ж, сдается мне, я знаю, что происходит, – промолвил я. – Теперь я пойду. Повидавшись с Маарет, встречусь с вами в Манаусе. Это ведь от нее достаточно далеко?
Дэвид кивнул. Сказал – он знает небольшую, но удобную гостиницу среди джунглей милях в тридцати от Манауса. Ах, британские джентльмены, всегда умеют стильно обосноваться в джунглях. Я улыбнулся. Мы условились там и встретиться.
– Ты готов пуститься в дорогу сегодня же? – спросил он.
– Абсолютно. Путь лежит на запад. Мы выигрываем шесть часов темноты. Идемте же.
– Ты ведь понимаешь, что это опасно? – уточнил Дэвид. – Ты же действуешь против явственно выраженной воли Маарет.
– Разумеется, – подтвердил я. – Но вам-то двоим зачем идти со мной? Или вы ждете, я что-то сделаю? Чего ради вы оба на меня так уставились?
– Мы явились, чтобы уговорить тебя отправиться с нами в Нью-Йорк, – робко объяснила Джесси, – и объявить там общий сбор для всех самых могучих представителей нашего племени.
– Ну, для этого я вам не нужен. Ступайте сами. Сами и объявите сбор.
– Но все придут, только если ты позовешь, – сказал Дэвид.
– Какие еще все? Я хочу видеть Маарет.
Джесси и Дэвид заметно нервничали.
– Послушайте, отправляйтесь вперед меня в Амазонию, а я встречусь с вами чуть позже, сегодня же. Если же нет – если я не встречусь с вами в той гостинице на реке в течение двух ночей – что ж, тогда закажите по мне заупокойную службу в Нотр-Даме.
Я оставил их, зная, что способен перемещаться гораздо быстрее и выше, чем кто-либо из них. А кроме того, мне надо было заглянуть обратно в замок, прихватить топор.
Глупо, да? Что мне захотелось иметь при себе топорик.
Заодно я содрал с себя изысканный бархат и атлас и натянул приличествующую далекому путешествию кожаную куртку. Стоило, конечно, еще и волосы отрезать, для джунглей-то, но чертово тщеславие не позволило. Самсон – и тот над своими волосами так не трясся, как я. И вот наконец я выступил в Амазонию.
За пять часов до того, как в этой великой южной области должен был начаться рассвет, я уже спускался к бесконечной завесе глубокой тьмы, кою представляет собой тропический лес Амазонки с серебряной прожилкой вьющейся через него реки. Я высматривал в этой тьме огоньки, крошечные искорки, которых не заметил бы глаз простого смертного.
Различив свою цель, я помчался к ней напрямик, проламываясь сквозь влажный полог, сквозь трещащие, ломающиеся ветви и вьющиеся побеги, пока не опустился – без всякого изящества – в плотную тьму, что окутала рощу древних дерев.
Меня со всех сторон обхватили лианы и ветки подлеска, но я замер на месте, прислушиваясь, точно сторожкий зверь, вышедший на ночную охоту.
Пропитанный влагой, насыщенный благоуханием воздух звенел от певучих голосов ползающих, порхающих и ненасытных созданий повсюду вокруг меня.
Но я различал и голоса тех, кого искал. Маарет и Хайман ссорились меж собой на древнем наречии.
Если поблизости и имелась тропа, ведущая в ту сторону, что ж, я ее не нашел.
Прорубаться сквозь джунгли при помощи топора я не рискнул. Слишком много вышло бы шума, да и лезвие, того и гляди, притупить недолго. Так что я просто двинулся вперед, медленно и мучительно, перешагивая раздутые корни, продираясь сквозь колючие заросли – и по мере сил приглушая дыхание, пульс и мысли.
Я слышал тихий плачущий голос Маарет и рыдания Хаймана.
– Это все ты сделал! – восклицала она. Они говорили на древнем наречии, но я улавливал образы. Неужели, спрашивала она, это он сжег приют в Боливии? Он, да? А побоище в Перу? А другие пожарища? Неужели это тоже его работа? Все-все? Пора ему уже во всем признаться! Пора наконец вести себя достойно!
Я улавливал вспышки его мыслей. В минуту смятения разум его открывался подобно спелому плоду: огонь, крики, искаженные страданием лица. Хаймана терзал острый приступ вины.
А потом у меня в голове возникло плохо замаскированное изображение кипящего, дымящегося вулкана. Случайная вспышка.
Нет!
Хайман умолял Маарет понять, что он сам не знает, что совершил. «Я не убивал Эрика! Только не его! Я не помню. Он был уже мертв, когда я нашел его тело!»
Она не верила.
– Убей меня! – внезапно взвыл он.
Я подбирался все ближе и ближе.
– Это ты, ты убил Эрика? Ты это сделал!
Эрик. Эрик был с Маарет двадцать лет назад, когда пробудилась Акаша. Эрик сидел за столом совета вместе со всеми нами, когда мы бросили Акаше вызов и противостояли ей. Я никогда не знал его близко и не встречал с тех пор. Маэл, как я знал, погиб в Нью-Йорке, хотя даже не очень знаю, как это получилось. Он вышел на солнце на ступенях собора Святого Патрика, но это само по себе еще не должно было его убить. Но Эрик? Я и понятия не имел.
– Все кончено! – кричал Хайман. – Я не стану продолжать. Делай со мной то, что должна сделать. Давай же! – Он стенал, как плакальщик на похоронах. – Мои странствия в этом мире окончены!
Я вновь увидел вулкан.
Пакайя! Так назывался вулкан. Образ этот исходил от нее, а не от него. Хайман даже не знал, о чем она думает.
Я продолжал пробираться сквозь джунгли, стараясь двигаться как можно медленнее и тише. Однако Маарет и Хайман были настолько поглощены этим мучительным разговором, что не обращали внимания.
Наконец я вышел к черной стальной сетке огромного ограждения и сквозь густую завесу зеленой листвы смутно различил их обоих в просторном освещенном помещении – Маарет обнимала Хаймана, а он закрывал лицо ладонями. Маарет рыдала, в рыданиях ее пробивались глубокие и надрывные извечно-женские нотки, как у безутешной молоденькой девушки.
Отступив на шаг назад, она вытерла глаза тыльной стороной рук – совсем детский жест. А потом подняла голову и увидела меня.
Над огромным огороженным пространством разнесся звонкий чистый голос:
– Лестат, уходи! Уходи. Тебе опасно тут находиться.
– Я не трону его! – простонал Хайман. – Я бы ни за что не причинил вреда ни ему, ни кому другому по собственной воле.
Он вглядывался в листву, стараясь тоже увидеть меня. Думаю, он ко мне и обращался.
– Маарет, я должен поговорить с тобой! Я не хочу уходить, не побеседовав с тобой.
Молчание.
– Маарет, ты же знаешь, как обстоят дела. Я должен поговорить с тобой – и сам по себе, и от лица всех остальных. Пожалуйста, впусти меня!
– Я не хочу никого видеть! – вскричала она. – Неужели не понимаешь? Зачем ты меня преследуешь?
Внезапно незримая сила прорвалась через перегородку, вырывая с корнем пальмы, сдирая с них листву, круша и ломая стальную решетку. Эта сила отбросила меня назад. Серебристые осколки сети разлетались во все стороны.
Мысленный Дар.
Я сопротивлялся, боролся изо всех сил, но был совершенно беспомощен. Удар отшвырнул меня на много сотен ярдов. Я летел, пробивая спиной толщу зарослей, пока наконец меня не впечатало в широкий красный ствол какого-то гигантского дерева. Оглушенный, я сполз и распростерся среди исполинских корней.
Меня отбросило, верно, на добрую милю. Отсюда я даже не видел огни укрытия Маарет. И ничего не слышал.
Я попытался подняться, но подлесок оказался настолько густ, что возможно было лишь ползти ползком или подняться к проему в джунглях, окружавшему тусклую заводь. Большую ее часть затягивала пенистая пленка тины, но кое-где в воде отражались ослепительно яркие звезды – точно осколки серебристого стекла.
Вдоль берегов кольцом выстроился ряд сырых выщербленных камней. Похоже, тут потрудились чьи-то руки – человека ли, бессмертного ли.
Тучи насекомых роились вокруг, жужжали над ухом, но не кусались. Падая, я разодрал щеку, но царапина, разумеется, уже почти затянулась. Москиты пикировали на кровь, но тут же шарахались в сторону, движимые природным инстинктом.
Я сел на самый большой валун и задумался, что же делать дальше. Не оставалось сомнений: Маарет не позволит мне приблизиться к ней. Но чему я только что был свидетелем? Что это значит?
Закрыв глаза, я прислушался, но различал вокруг лишь голоса ненасытных, прожорливых джунглей.
К моей спине вдруг легонько прижалось что-то живое. Я встрепенулся. На плечо мне легла чья-то рука, меня обволокло облачко сладкого аромата – травы, цветы и апельсинов, сильный, пьянящий запах. Вдруг повеяло счастьем, но ощущение это исходило откуда-то извне. Я знал: противиться этой руке совершенно бесполезно.
Медленно повернувшись, я посмотрел на длинные белые пальцы, а потом выше – в лицо Мекаре.
Бледно-голубые глаза были невинны, кожа сияла во тьме подобно мрамору. На лице – отсутствующее, дремотное выражение, безмятежная нежность. Ни тени зла .
Лишь слабейший телепатический всплеск – мой образ. Я из одного рок-видео, сделанных много лет назад. Танцую и пою, пою о нас. Вот и все, исчезло.
Я пытался уловить хоть искру интеллекта, но тщетно. Ровно такие приятные, располагающие лица бывают у несчастных смертных дурачков, чей мозг погиб давно и безвозвратно. Казалось, и невинность, и любопытство на ее лице – лишь случайное, природное выражение, не более того. Губы у нее были оттенка розовой морской раковины. Длинная розовая хламида была расшита золотом, среди узоров сверкали бриллианты и аметисты.
– Великолепно, – прошептал я. – Дивная работа.
Давно уже я не был так близок к панике, но, как оно со мной всегда случается, если я боюсь, если что-то пугает меня – я вдруг разозлился. Я сидел почти неподвижно. Со стороны могло показаться, будто Мекаре рассматривает меня своим дремотным, медленным взглядом, но ничего подобного. Насколько я мог судить, она была все равно что слепа.
– Это ты? – произнес я, силясь сложить эту фразу на древнем наречии и лихорадочно обшаривая память в поисках тех обрывков, что я знал. – Мекаре, это ты?
Меня вдруг переполнили гордость, нелепое тщеславие и безудержный восторг. Подумать только – я сумел дотянуться до этого создания, а ведь никому другому такого не удавалось! Я коснулся поверхности ее разума, на миг оживил его.
Нестерпимо хотелось снова увидеть этот мой образ, тот, из видео. Его – или любой иной образ, но нет, более ничего не было. Тогда я сам послал ей изображение. Я перебирал в памяти наши песни и гимны, вопреки очевидности надеясь, что они имеют для нее какой-то смысл.
Однако одно неверное слово – и страшно подумать, на что она способна. Может раздавить мой череп голыми руками. Может испепелить меня беспощадным огнем. Однако нельзя и думать об этом, мысленно представлять себе такой поворот событий.
– Прекрасно, – повторил я.
Никаких перемен. Я обратил вдруг внимание, что она тихо-тихо гудит. Интересно, неужели для того, чтобы гудеть, язык не нужен? Почти мурлыканье, как у кошки. Глаза ее вдруг стали далекими и бессмысленными, как у статуи.
– Зачем ты делаешь это? – спросил я. – Зачем убиваешь молодежь, этих бедных беззащитных детей?
Ни проблеска понимания, ответного чувства. Она вдруг шагнула вперед и поцеловала меня – поцеловала в правую щеку розовыми, точно морская ракушка, губами, холодными и безжизненными. Медленно подняв руку, я пропустил сквозь пальцы пряди густых и волнистых рыжих волос. Коснулся ее головы, бережно и ласково.
– Мекаре, верь мне, – прошептал я на том же старинном наречии.
Позади меня внезапно снова раздался ужасный шум, взрыв: некая могучая сила прорывалась сквозь дремучую непроходимую чащу. В воздух взметнулся вихрь крохотных зеленых листочков. Они дождем падали вокруг, оседали на вязкую поверхность заводи.
Маарет стояла слева от меня, помогая Мекаре подняться. Тихонько причитая, она гладила лицо сестры.
Я тоже кое-как встал.
– Оставь нас, Лестат, – промолвила Маарет, – и не возвращайся. И не подговаривай никого иного явиться сюда!
По ее бледному лицу струились кровавые потеки. Кровь повсюду – на бледно-зеленом одеянии, в волосах. Это все из-за плача. Кровавые слезы. Кроваво-алые губы.
Мекаре стояла рядом с ней и взирала на меня совершенно бесстрастно, глаза ее скользили по листьям пальм, сплетению загораживавших небо ветвей, словно она слушала птиц или насекомых, а не осмысленный разговор.
– Хорошо же, – промолвил я. – Я пришел помочь. Пришел узнать то, что смогу.
– Ни слова боле! Я знаю, зачем ты пришел, – отрезала Маарет. – Теперь уходи. Я понимаю. На твоем месте я поступила бы так же. Но передай остальным, чтобы они никогда более не искали нас. Никогда. Думаешь, я была бы способна причинить тебе вред? Хотя бы попытаться? Тебе или остальным? И сестра моя ни за что этого не сделала бы. Она никогда и никому не причинила б вреда. Ступай же.
– А что насчет вулкана Пакайя? – спросил я. – Маарет, ты не можешь так поступить! Не можешь броситься в вулкан вместе с Мекаре! Ты не можешь так с нами всеми обойтись!
– Знаю! – отозвалась она почти со стоном. Глубоким, душераздирающим стоном, исполненным невыразимой муки.
С уст Мекаре тоже сорвался глубокий, ужасающий стон, шедший из самый глубины ее существа, как будто у нее только и осталось голоса, что в груди. Внезапно она повернулась к сестре и приподняла было руки, но тут же уронила их, точно не могла толком ими управлять.
– Позволь же поговорить с тобой, – умолял я.
К нам уже направлялся Хайман. Мекаре резко отвернулась, двинулась ему навстречу и легла ему на грудь. Он обнял ее обеими руками. Маарет пристально смотрела на меня, качая головой и постанывая, словно ее смятенные мысли изливались жалобной песней.
Не успел я заговорить снова, в лицо и грудь мне ударила и мгновенно ослепила жаркая волна воздуха. Я подумал, это Огненный Дар. Подумал, вот цена недавним обещаниям Маарет.
Что ж, Принц-Паршивец, ты поставил на кон все, ты проиграл! И теперь ты умрешь. Вот тебе твоя личная Пакайя!
Однако меня лишь снова отбросило в заросли. Я летел, ударяясь о стволы деревьев, сквозь гущу перепутанных ветвей и влажных пальмовых листьев. Как ни извивался, как ни брыкался я, силясь вырваться из хватки этой чудовищной силы, как ни пытался выскользнуть хоть в какую-то сторону, меня упорно волокло назад с такой скоростью, что я был совершенно беспомощен.
Наконец меня швырнуло на траву, на поросшую травой крохотную круглую прогалинку. В первый момент я был не в силах даже пошевелиться, все тело болело, руки и лицо были все исцарапаны, глаза жгло, тело облепили комья грязи и листья. Я кое-как поднялся на колени, потом встал на ноги.
Над головой виднелся клочок неба – темно-синего, сверкающего, глубокого. Казалось, джунгли вокруг тянутся к нему, пытаются поглотить. Неподалеку виднелись развалины каких-то хижин: прежде здесь была деревня, но сейчас остались лишь руины. С трудом переведя дыхание, я отер платком лицо, стер кровь с исцарапанных рук. Голова пульсировала болью.
Через полчаса я добрался до гостиницы на берегу реки.
Дэвида и Джесси я нашел в обставленном с большим вкусом тропическом бунгало, очень цивилизованном и красивом: белые шторы, белая железная кровать с пологом из выбеленной антимоскитной сетки. И всюду свечи – в комнатах, в ухоженном саду, вокруг маленького бассейна. Какая роскошь на самом краю хаоса!
Сорвав с себя все, я окунулся в свежую и чистую воду бассейна.
Дэвид стоял рядом с ворохом белоснежных полотенец.
Приведя в порядок и себя, и, по возможности, разорванную и перепачканную одежду, я вместе с Дэвидом отправился в уютную маленькую гостиницу и поведал друзьям обо всем, что видел.
– Хайман находится во власти Голоса, это совершенно очевидно, – сказал я. – Но понятия не имею, слышала ли его Маарет или нет. Однако Мекаре не выказала ничего, что свидетельствовало бы об угрозе, или разуме, или хитрости, или…
– Или о чем? – спросила Джесси.
– Или о том, что Голос исходит именно от нее, – ответил я.
– Но как он мог бы исходить от нее?
– Ты шутишь? – поразился я.
– Да нет же.
Понизив голос, я рассказал им все, что было мне известно о Голосе.
Рассказал, что он взывал ко мне уже много лет – твердил о любви и красоте, призывал испепелить и уничтожить вампиров-отщепенцев в Париже. Рассказал о его играх с моим отражением в зеркале.
– Так ты считаешь, это какой-то демонический вампир из числа древних? – уточнила Джесси. – И что он пытается овладеть другими вампирами, и теперь овладел Хайманом – и Маарет об этом знает? – Глаза ее стеклянисто блестели от слез, медленно сгущавшихся в чистую кровь. Она смахнула с щеки прядь кудрявых медных волос. Лицо ее было исполнено невыразимой скорби.
– Ну, можно сказать и так, – ответил я. – Неужели ты не догадываешься, кто такой этот Голос?
Я утратил вкус к этому разговору. Слишком многое надо было обдумать, причем быстро. Рассказывать Джесси с Дэвидом про образ вулкана Пакайя в Гватемале я не стал. С какой бы стати? Что они могли тут поделать? Она же сказала, что не станет причинять нам зла.
Я вышел из комнаты, сделав им знак не ходить за мной, и остановился в крохотном сонном тропическом саду. Где-то неподалеку шумел водопад, возможно даже, что не один. Вокруг мерно вибрировал мотор джунглей – гул слитых воедино многих живых голосов.
– Кто ты, Голос? – спросил я вслух. – Почему ты не откроешься мне? По-моему, пришла пора. А ты как считаешь?
Смех.
Негромкий смех. Несомненно мужской тембр. Прямо у меня в голове.
– Как называется твоя игра, Голос? – продолжал я. – Сколько народа еще обречено умереть, пока ты не прекратишь? И чего ты на самом деле добиваешься?
Нет ответа. Однако я чувствовал, несомненно чувствовал: кто-то наблюдает за мной. Кто-то затаился там, в джунглях, за границами сада, за изогнувшейся в форме подковы роскошной гостиницы с тростниковой крышей. Кто-то смотрит, смотрит на меня.
– Способен ли ты хоть представить, какие муки я терплю? – промолвил Голос.
– Нет, – покачал головой я. – Расскажи мне.
Молчание. Он исчез. Теперь я ощущал – его больше нет.
Я ждал еще долго. А потом вернулся в номер. Джесси с Дэвидом сидели в ногах кровати, слегка напоминающей жертвенный алтарь. Дэвид обнимал Джесси. Она поникла в его объятиях, точно надломленный цветок.
– Давайте выполним просьбу Маарет, – сказал я. – Наверное, у нее есть какой-то план – план, который она не смеет доверить никому. Ради нее – и ради себя – мы должны дать ей время осуществить этот план. Мне рано еще действовать, основываясь лишь на своих личных подозрениях.
– Но что ты подозреваешь? – требовательно спросила Джесси. – Не думаешь же ты, будто Мекаре хватило бы коварства на все это?
– Нет, не Мекаре. Я подозреваю, Мекаре сдерживает Голос.
– Но как? – настаивала Джесси. – Она всего лишь хранитель Священного Источника.
Я не ответил, дивясь тому, что она никак не в силах догадаться. Сколько же иных не в силах были догадаться? Или кто-то из них – Бенджи и те, кто ему звонил – боялись вслух высказать очевидное?
– Я хочу, чтобы ты отправился с нами в Нью-Йорк, – сказал Дэвид. – Надеюсь, многие другие уже там.
– А что, если именно этого Голос и добивается? – вздохнул я. – Что, если он контролирует других вампиров, вроде Хаймана, все более и более искусно, все ловчее подстрекает их устраивать погромы? Что, если мы все соберемся в Нью-Йорке, а Голос напустит на нас полчище монстров? Глупо было бы настолько облегчать для него задачу.
Однако я произнес эту тираду без особой убежденности.
– Каков тогда твой план? – спросил Дэвид.
– Я ведь уже сказал. Мне надо время подумать.
– Но кто такой этот Голос? – взмолилась Джесси.
– Милая, – отозвался Дэвид тихим, почтительным голосом, заключая ее в объятия. – Это Амель, дух, обитающий в Мекаре. И он слышит все, что мы друг другу говорим.
По лицу Джесси пробежало выражение неизъяснимого ужаса. Она содрогнулась и затихла, глядя прямо перед собой. Глаза ее сузились, а потом медленно расширились от какой-то новой мысли.
– Но ведь этот дух лишен сознания, – прошептала она, напряженно сведя золотые брови. – Он уже тысячи лет как утратил себя. Другие духи же сказали: «Амеля больше нет».
– Но что такое для духа шесть тысяч лет? – спросил я. – Он снова обрел сознание, теперь он разговаривает, и очень одинок, и жаждет мести, и пребывает в смятении, и, судя по всему, прискорбно не способен получить то, о чем мечтает. Может, он даже сам не знает, чего именно хочет.
Я заметил, как Дэвид вздрогнул, как легонько приподнял правую руку, безмолвно умоляя меня обойти острое место стороной, не давить.
Я стоял недвижно, глядя в ночь, ожидая, что Голос заговорит, но он безмолвствовал.
– Отправляйся в Нью-Йорк, – сказал я. – Пока он в состоянии поднимать ото сна древних вампиров и управлять ими, ни одно место на земле не находится в безопасности. Быть может, Сет с Фаридом тоже уже там. Возможно, они знают, что происходит. Свяжись по радио с Бенджи и воззови к Сету. Придумай способ замаскировать истинный смысл своего воззвания – это у тебя хорошо получается. Воззови ко всем прочим бессмертным, способным нам помочь. Если есть вампиры, которых можно разбудить для бойни, найдутся и другие, которых можно разбудить для битвы. А у нас все же осталось еще немного времени.
– Времени? Отчего ты так думаешь? – спросил Дэвид.
– Я же только что объяснил. Амель еще не придумал, как добиться своих целей. Возможно, он сам еще не в состоянии внятно выразить свои амбиции, планы и чаяния.
На этом я их покинул.
На европейском континенте уже настал день, но я не хотел оставаться в этом диком, первобытном и ненасытном краю. Как же я злился, что не могу вернуться домой!
Я направился на север, во Флориду, и до рассвета успел подыскать славный отель в Майами и снять номер на самом верху. С балкона открывался дивный вид на теплый и благоуханный Бискайский залив, и я уселся там, закинув ноги на перила, наслаждаясь ласковым влажным ветром, любуясь огромными призрачными облаками на темном небе и размышляя.
Что, если я ошибаюсь? Что, если это не Амель? Но тут мне снова вспомнился первый бессвязный шепот, постоянные повторения «красота… любовь…». Голос пытался сообщить мне что-то важное о себе, а я пренебрег им. Мне не хватило терпения на его бормотание, отчаянные попытки донести до меня что-то. «Ты и представления не имеешь, какие муки я терплю».
– Я ошибался, – произнес я теперь, глядя, как катятся мимо, громоздясь и налезая друг на друга, валы огромных туч. – Мне следовало обратить больше внимания на твои попытки мне что-то сказать. Следовало поговорить с тобой. И мне жаль, что я этого не сделал. Уже слишком поздно?
Молчание.
– У тебя тоже есть своя история, – продолжал я. – Жестоко с моей стороны было не осознавать этого. Я был жесток, потому что не думал, что и ты способен страдать.
Молчание.
Я поднялся и зашагал взад-вперед по темному толстому ковру, а потом вернулся на балкон и посмотрел на светлеющее небо. Рассвет грядет. Беспощадный неумолимый рассвет. Столь желанный для мира смертных людей, зверей и даже растений, что прорываются навстречу ему из почвы, для деревьев, что вздыхают биллионами листьев. И столь смертоносный для нас.
– Прости, Голос.
Я снова увидел вулкан Пакайя – тот самый образ, что вновь и вновь мелькал в разуме Маарет, пугающее видение. В ужасе увидел, как она несет сестру наверх, подобно ангелу, держащему в объятиях ребенка, все идет и идет вперед, пока не оказывается над жуткой разверстой огненной пастью.
Внезапно я ощутил чужое присутствие.
– Нет, – проговорил Голос. – Еще не слишком поздно. Мы еще поговорим, ты да я. Когда придет срок.
– Значит, у тебя есть план? Ты не просто убиваешь своих же собственных потомков?
– Потомков? – он засмеялся. – Представь, что на руках и ногах у тебя висят цепи, к пальцам привязаны тяжкие гири, ноги тысячью корнями скреплены с чьими-то еще ногами. Потомки, чтоб их!
Солнце уже и в самом деле поднималось. Но и для Голоса в его джунглях тоже – конечно, если он находился в тех джунглях.
Я запер дверь, плотно задвинул шторы, отправился в просторную гардеробную и улегся там спать, страшно злясь, что никак не могу отправиться домой до неотвратимого заката.
А через две ночи грянуло в Париже.
В промежутке Голос не удостоил меня ни единым словом.
Когда я подоспел туда, все уже было кончено.
От маленькой гостиницы на рю Сен-Жак остались одни обгоревшие развалины. Пожарные все еще поливали их водой. Меж узкими домами, что стояли по бокам от пожарища, витали клубы дыма и пара.
В сердце Парижа не слышалось голоса ни единого вампира. Уцелевшие бежали в провинцию и призывали всех остальных следовать их примеру.
Никем не замеченный, я медленно пробирался сквозь скопившуюся на тротуаре толпу зевак – обычный юный пижон в фиолетовых очках и потертой кожаной куртке. Пижон с гривой волнистых белокурых волос. И прячущий под полой смертоносный боевой топор.
Однако я был уверен, что слышал-таки одну мольбу – сильнее прочих голосов – в самом начале Всесожжения, когда первые вопли только начали разноситься по ветру. Женский голос, что-то лепечущий по-итальянски. Он звал меня, молил прийти. Я слышал непрестанные всхлипы: «Я Бьянка Солдерини».
Что ж, если я и впрямь ее слышал, теперь все было тихо. Она умолкла.
Я брел вдоль пепелища, мысленно отмечая черные жирные пятна на мостовой. В одном чудом уцелевшем дверном проеме виднелась черная склизкая груда обгорелых костей, бесформенный комок мяса. Быть может, здесь еще теплится жизнь? Сколько лет было этому несчастному? Возможно ли, что это – легендарная и прекрасная Бьянка Солдерини?
Душа моя сжалась от ужаса. Я подошел к останкам. Прохожие не обращали на меня внимания. Я потрогал носком ноги массу дымящихся кровавых ошметков. Плоть вся оплавилась, кости утратили форму, вся груда словно бы впаялась в камни мостовой. Нет, здесь не осталось ничего живого.
– Ну что, Голос, гордишься собой? – спросил я.
Но его не было. Во всяком случае, здесь. Иначе я почувствовал бы его присутствие.
Он не разговаривал со мной с той краткой перебранки в Майами – как ни молил я его откликнуться, ни засыпал вопросами, ни изливал душу, признаваясь, что уважаю и глубоко ценю его, мечтаю его понять, страстно интересуюсь им.
– Амель, Амель, поговори со мной, – снова и снова повторял я. Неужели он нашел себе иной объект для любви – кого-нибудь поуступчивей, чем я, более полезного для его целей?
И что куда актуальнее – что мне теперь-то делать? Что я могу предложить всем тем, кто по каким-то глупейшим причинам свято уверен, будто я способен разрешить всю эту неразбериху?
А тем временем погибло уже множество вампирских приютов, множество молодых вампиров. Вот и до Парижа дошло.
Я много часов обшаривал Латинский квартал. Обшарил весь центр Парижа, бродил по берегам Сены, возвращался, по старой моей привычке, к Нотр-Даму. Ничего. В Париже не осталось ни единого вампирского голоса.
Все эти папарацци исчезли.
Почти как в былые ночи, когда я считал, будто кроме меня во всем мире нет других вампиров, когда я бродил по этим улицам в одиночестве, страстно мечтая услышать хоть чей-нибудь голос.
И все это время другие вампиры, злые и кровожадные вампиры под предводительством Армана, скрывались в подземельях под кладбищем Невинных Мучеников.
Я снова как наяву увидел штабеля костей, груды черепов, гниющие останки. Однако видения эти относились не к древним катакомбам, где в восемнадцатом веке ютились Дети Сатаны. О нет, то были катакомбы под современным Парижем – место, куда перевезли останки со всех старинных кладбищ после того, как орден Детей Сатаны канул в забвение.
Поток образов. Катакомбы. Груды костей. Плач какой-то вампирши. Два скорчившихся существа. Одно из них что-то говорит другому – шепотом, но быстрой, торопливой скороговоркой. Я узнал этот тембр. Тот самый голос, что я слышал сегодня чуть раньше.
Покинув Иль-де-ля-Сите, я двинулся к катакомбам.
В голове у меня мгновенной вспышкой возникло видение – две плачущие женщины. Старшая – сущее чудовище, обтянутый кожей скелет с распущенными, спутанными лохмотьями волос. Страшилище, словно бы сошедшее с полотен Гойи. Но тут видение исчезло, и я не смог поймать его снова.
– Бьянка! – позвал я, прибавляя ходу. – Бьянка!
Я знал, где располагались туннели – глубокие, темные, жуткие туннели под городом, стены которых были выложены дотлевающими костями умерших за много веков парижан. В эти подземные коридоры иной раз пускали и публику. Я знал, где находится вход. Мчась со всех ног к площади Денфер-Рошро, я уже почти добрался до цели, как меня вдруг остановило преудивительнейшее зрелище.
Тьму перед входом в катакомбы прорезала ослепительно-яркая вспышка: словно из склепа внезапно вырвался столб пламени. Темное деревянное здание, ограждавшее спуск в подвал, где начиналось подземелье, взорвалось, с оглушительным треском рассыпалось на куски.
Взору моему предстала вампирша с длинными светлыми волосами – вся белая, излучающая силу и мощь. Она поднималась над мостовой, прижимая к груди двух других женщин: ту каргу со спутанными волосами и рыжеволосую красавицу, что вся сотрясалась от рыданий.
Это загадочное существо слегка замедлило вознесение – специально ради меня. На долю секунды взгляды наши встретились.
Еще увидимся, храбрец. 
И она исчезла.
В лицо мне ударила волна воздуха.
Когда я пришел в себя, то понял, что сижу прямо на мостовой.
Сиврейн.
Это имя прочно отпечаталось у меня в голове. Сиврейн. Но кто она такая, эта Сиврейн?
Я все еще сидел, уставившись на вход в туннель, как вдруг услышал быстрые приближающиеся шаги. Кто-то подбирался ко мне – твердой и уверенной поступью.
– Вставай, Лестат.
Обернувшись, я взглянул в лицо своей матери.
Она стояла предо мной – после стольких лет разлуки. Все та же старая куртка в стиле сафари, цвета хаки. Все те же выцветшие джинсы. Волосы заплетены в косу, бледное лицо подобно фарфоровой маске.
– Ну же, вставай! – велела она. В холодных голубых глазах плясали отсветы огня полыхающего перед входом в туннель здания.
Былая любовь, былая досада мгновенно вспыхнули в моей груди огнем ярости. Меня словно отбросило на сотни лет назад. Я снова гулял с ней, как в детстве, по холодным голым полям, и снова она бранила меня ледяным, нетерпеливым голосом:
– Ну же! Вставай! Пошевеливайся!
– А если не встану? – огрызнулся я. – Что ты станешь делать? Дашь мне пощечину?
Именно это она и сделала. Закатила мне звонкую оплеуху.
– Вставай живо! Отведи меня в эту свою твердыню в старом замке. Нам надо поговорить. Завтра я возьму тебя к Сиврейн.

Глава 13
Мариус. Воссоединение на бразильских берегах

Голос, похоже, завел привычку – каждый вечер будить его и внушать, что пора, мол, пойти и очистить земли вокруг от вампиров-отщепенцев, что ему же самому станет куда приятнее и счастливее, если он так и сделает. Голос не оставлял его в покое, нежно нашептывал:
– Мариус, я знаю тебя. Очень хорошо знаю. И знаю, что ты любишь своего спутника, Дэниэла. Сделай, что я велю – и ему никогда больше не будет грозить никакая опасность.
Мариус игнорировал Голос – так же уверенно и стойко, как священник игнорирует искушающий голосок Сатаны. Но всю дорогу он пытался вычислить: как это существо проникает в мой мозг? Как ухитряется разговаривать с такой физически ощутимой теплотой, точно мы с ним – родные братья.
– Я – это ты, Мариус, а ты – это я, – твердил Голос. – Слушай меня.
Мариус глаз не спускал с Дэниэла.
Прелестный старый вампирский приют в Санта-Терезе был стерт с лица земли. Если кто-то из молодняка в Рио-де-Жанейро и уцелел, то не смел подать голоса. Даже вокруг города все молчало. Тишину более не нарушали былые крики и мольбы о помощи – резкие, пронзительные, душераздирающие.
Гуляя полночью по пляжу вдоль кромки волн бок о бок с Дэниелом, Мариус непрестанно прислушивался. Одетый в хаки, с привязанными к поясу босоножками, он был похож на бродягу – искателя приключений. А Дэниел выглядел красавчиком, типичным представителем золотой молодежи: яркая рубашка, шорты, легкие кроссовки, уверенно ступающие по твердому песку.
Далеко на севере, в джунглях, Мариус различал голоса вампиров – еле слышные, но полные ярости. Он знал, Маарет теперь там, в амазонских джунглях. Он узнавал слабый, но различимый узор ее речей, телепатические выплески, которые даже великая Маарет не могла полностью сдерживать и контролировать.
Им с Дэниелом надо покинуть Бразилию. Здесь больше не безопасно. Дэниел сказал – он все понимает. «Куда ты, туда и я», – сказал он. Мариуса поражало, что его молодой друг так равнодушен к опасности, что страх не приглушает в нем страстный интерес ко всему вокруг. Пережив устроенную Акашей резню, он сделался мудр не по годам и теперь спокойно принимал грядущие испытания, уповая уцелеть и в них тоже. Как сам он сказал в этот же самый вечер: «Я родился для Тьмы в разгар бури».
Мариус любил Дэниела. Он спас его от последствий прошлой бури – и ни на миг не пожалел об этом. Мариус понимал: в каком-то смысле Дэниел тоже спас его – ведь теперь Мариусу было о ком заботиться, было кого любить. А для Мариуса важнее всего в мире было, что он сейчас идет по этому пляжу не один, что Дэниел шагает бок о бок с ним.
Ночь выдалась великолепной, что не редкость в заливе Копакабана: серебристые волны прилива шелестели на бесконечных песках, немногочисленные смертные держались вдали и были заняты своими делами. Огромный город Рио не умолкал никогда. Гул автомобилей, отзвуки людских голосов сливались для Мариуса со сладкой извечной симфонией моря.
В поднебесном мире все таит частицу благословения, так и шум современности становится в наших ушах нежным ропотом водопада, защищающим нас от хаотических, жутких звуков. Ах, что такое само Небо, как не безмолвная и безразличная пустота, в которой раздробленное эхо далеких взрывов разносится вечно – или не слышится никогда? Любой смертный когда-либо заводил речь о музыке сфер.
Однако наш дар, наше благословение – что мы так малы по сравнению с этой вселенной. И способны ощущать красоту момента, ибо мы все же больше крохотных песчинок вокруг.
Мерный ход размышлений Мариуса нарушила внезапная помеха.
Далеко впереди, во тьме, он различил направляющуюся к ним одинокую фигурку. Бессмертный! И очень могучий. Дитя Тысячелетий. Мариус притянул Дэниела к себе, обхватил, словно сына. Юноша тоже почувствовал чье-то присутствие – возможно, даже уловил слабое биение сердца.
Кто ты?
Ответа различить Мариус не мог. Фигура уверенно приближалась – хрупкий, изящно сложенный вампир в хлопающем на ветру белом арабском одеянии до пят. Ветер ворошил короткие светлые волосы, лунный свет обрисовывал фигуру, окружая ее легким ореолом. А поступь звучала твердо и уверенно – так всегда шагают древние, даже по самой мягкой и ненадежной поверхности.
Так вот чему суждено случиться? Ужели Голос пробудил это грубое орудие, дабы поразить их карающим огнем?
Мариусу не оставалось иного выхода, кроме как невозмутимо двинуться навстречу незнакомцу. Что толку в бегстве? От такого древнего вампира сбежать невозможно – нечеловечески острый взор проследит за взлетающим телом, не упустит его – тем более в таких условиях, когда его даже нечем отвлечь.
Мариус вновь безмолвно назвал свое имя, однако ответа не последовало. Ни самого слабого намека на мысль, чувство, намерения незнакомца. Тот все так же неторопливо приближался, пока не оказался совсем на виду.
Они молча шли друг к другу. Поскрипывал песок под ногами, негромко вздыхал ветер в песках. Наконец беловолосый вампир протянул руку. Длинные, почти паучьи пальцы.
– Мариус, – произнес он. – Мой возлюбленный давний спаситель, друг мой!
– Я знаю тебя? – учтиво осведомился Мариус. Пожимая беловолосому руку, он не ощутил ничего иного, кроме того, что отражалось на приятном открытом лице: дружелюбие. Ни тени опасности.
Однако этот вампир был гораздо старше Мариуса – похоже, несколько тысяч лет. Глаза у него оказались черными, а безукоризненно гладкая кожа – мягкого янтарного оттенка. Тем сильнее поражали его волосы – белоснежные, лежавшие вокруг головы пушистым мягким облачком.
– Я Тесхамен, – представился он. – А ты… ты – тот, кто подарил мне новую жизнь.
– Но каким образом? – изумился Мариус. – Как и когда мы встречались?
– Идем, найдем какое-нибудь тихое место, где можно поговорить.
– У меня? – предложил Мариус.
– Если хочешь. А можно устроиться на скамье там, на набережной. Ночь тиха. А море ласкает мой взор, точно расплавленное серебро. Ветерок свеж и душист. Пойдем туда.
Они вместе поднялись по песчаному склону. Дэниел из вежливости приотстал и держался чуть сзади. Когда они уселись, он опустился на скамью поодаль. Все трое смотрели на волны внизу, на пенящийся жемчужный прибой. Над туманом поднимались вечные звезды. Далекие вершины и пики гор казались сгустками тьмы.
Мариус встревоженно покосился на Дэниела. Ему не хотелось разлучаться с ним, отходить даже на несколько шагов.
– Не бойся за него, – промолвил Тесхамен. – Вдвоем мы более чем способны защитить его, да к тому же сила, уничтожающая юных кровопийц, нынче гуляет в иных городах. Местная молодежь уже вырезана. Это создание натравило их друг на друга. Сыграло на их взаимном недоверии, на все нарастающем страхе. Не удовольствовавшись сожжением приюта, оно преследовало их одного за другим.
– Так вот как оно происходит.
– Это один способ. Есть и другие. С каждой ночью наш враг действует все хитроумнее.
– Я видел, – сказал Мариус. Он и в самом деле вдоволь насмотрелся видений – образов сражений и убийств. Видений, что он предпочел бы забыть. – Но прошу, поведай же мне, кто ты такой и чего хочешь от меня.
Он произнес эти слова вежливо, но сам слегка устыдился их. Очевидно ведь: этот древний настроен дружески, ему ведомо, что происходит. Он пришел, чтобы помочь.
– Будет сбор, – сообщил Тесхамен. – И произойдет он в Нью-Йорке. – Он усмехнулся. – Полагаю, Бенджи Махмуд уже раструбил о месте в своих передачах, но двое авторов «Вампирских хроник» уже там, а они известны всему миру бессмертных.
– Я не имею ничего против любого места для встречи, – отозвался Мариус. – Да и Бенджи мне не чужой.
Ведь именно он, Мариус, сделал Бенджи вампиром, привел мальчугана и его подругу Сибель во Тьму, подарил их своему отпрыску Арману. Однако он не видел причин сообщать это все совершенному незнакомцу, который и так, надо полагать, все знает. Тем более что мысли незнакомца были ему недоступны. Он не улавливал даже самого слабого проблеска.
Однако внезапно уловил сильную волну от Дэниела. Это он тебя создал. 
Мариус вздрогнул и обернулся на юношу. Тот глядел на него, сидя боком на скамейке, подтянув одну ногу и небрежно обхватив руками колено. Происходящее явно завораживало его.
Мариус снова обернулся к Тесхамену. Хрупкий темноглазый вампир смотрел на него пристально и серьезно.
– Мой создатель мертв, – вслух произнес Мариус, переводя взгляд с Тесхамена на Даниэля и обратно. – Он погиб в ту самую ночь, когда я родился для Тьмы. Две тысячи лет назад в лесах Северной Европы. Эти события навеки выгравированы в моей душе.
– И в моей, – кивнул Тесхамен. – Однако я не умер в ту ночь. Я сделал тебя тем, кто ты теперь. Я был тем кровавым богом, заточенным в дубе, куда привели тебя друиды. Это был я – та обожженная, покрытая шрамами развалина, что дала тебе Кровь и велела бежать от друидов: не прозябать в плену, а любой ценой отправиться в Египет и разузнать, что случилось с Матерью и Отцом, выяснить, отчего мы – многие из нас – получили столь жестокие ожоги в собственных же святилищах.
– Ты хочешь сказать, в тюрьмах, а не в святилищах, – прошептал Мариус, вперив взор в далекий горизонт, где темное мятущееся море встречалось с серебристым небом.
Возможно ль такое?
На него вновь нахлынули воспоминания о той давней ночи, о всех ужасах, что созерцал и слышал он тогда. Дремучий дубовый бор, ощущение полной беспомощности, когда друиды волокли его, пленника, к алтарю обитающего в дереве бога. А потом – тот ошеломительный миг, когда обожженный беловолосый бог заговорил с ним и объяснил всю мощь Крови, которую ему предстояло приобрести.
– Но я же видел потом, как они швырнули твое тело на погребальный костер, – промолвил Мариус. – Я пытался спасти тебя, но тогда не понял еще свою силу, полученную с Кровью. Я же видел, как ты сгорел! – Он покачал головой, вопрошающе всматриваясь в глаза Тесхамена. – Зачем столь древнему и мудрому на вид вампиру лгать в подобных вопросах?
– Я не лгу тебе, – мягко ответил тот. – Да, ты видел, как они пытались уничтожить меня. Однако к тому времени мне было уже с тысячу лет, Мариус, а скорее даже и больше. Тогда я еще не сознавал собственной силы. Но когда ты, как я тебе и велел, сбежал, все они, до единого, бросились за тобой в погоню, а я сумел выбраться из груды горящих поленьев.
Мариус во все глаза разглядывал Тесхамена, его ласковые темные глаза, ничем не примечательные, но изогнутые в дружеской улыбке губы. Из какой же бездны памяти вынырнула эта хрупкая фигурка, лишь силой воли цепляющаяся за темное вампирское существование?
И вдруг он словно прозрел. Он узнал, узнал своего создателя, узнал его в бесконечном множестве тонких, мелких, еле уловимых подробностей. Узнал манеру держаться, узнал бестрепетный взгляд темных глаз. Спокойную, почти мелодичную напевность речи, даже саму позу, в которой тот сидел сейчас на скамье – сдержанную, чуть ссутулившуюся.
Теперь-то он понимал, отчего не слышит ни отзвука разума беловолосого вампира. Ведь это его создатель. Его создатель жив!
Тесхамен сидел, спокойно сложив руки на коленях, и ласково улыбался. Белый сауб из мягкой ткани спадал широкими складками, обрисовывая исполненную достоинства позу. Похоже, Тесхамен был очень рад, что Мариус наконец узнал правду. Гладкая золотисто-загорелая кожа, густые белоснежные волосы – красотой он сейчас не уступал любому иному вампиру, каких только встречал Мариус на своем веку.
В груди Мариуса пробудилось давно забытое чувство – чувство, которого он не знавал вот уже очень много лет. Его вдруг переполнила уверенность, что все будет хорошо, что счастье возможно, что в жизни есть место истинной радости и восторгу. Он не испытывал этой уверенности уже очень-очень давно, и уж никак не ожидал испытать именно сейчас. И все же в нем бурлило чистейшее блаженство, порожденное осознанием того, что создатель, разделивший с ним мгновения предельной близости в самом начале его темного странствия, снова был с ним, здесь и сейчас.
В прошлом лишь юные или совсем незнакомые вампиры могли принести ему подобное утешение. А с ранними годами вампирской жизни его не объединяло ничего хорошего, ничего, что согревало бы сердце.
Ему хотелось заговорить, но он боялся обесценить свои переживания, попытавшись излить их словами, а потому сидел тихо, гадая, отражает ли его лицо безмерную благодарность создателю за то, что тот пришел к нему.
– Я невыразимо страдал, – промолвил Тесхамен, – однако то, что ты, Мариус, явил мне, придало мне сил выползти из погребального костра, ухватиться за проблеск надежды. Видишь ли, Мариус, я никогда прежде не видал таких, как ты. В этой глухой северной чащобе я не встречал никого из вашего римского мира. Да, я знал старую религию Крови царицы Акаши. Я был ее верным кровавым богом. Я знал, что поклонение друидов отражает древний египетский культ – но и только. Ничего иного я не ведал и не видел – вплоть до той самой ночи, когда заключил тебя в объятия, чтобы сделать новым кровавым богом, и душа твоя слилась с моей душой.
Улыбка исчезла. Чуть прищурившись и сдвинув темные брови, Тесхамен задумчиво смотрел на пенящееся море. А затем продолжил:
– Тысячу лет я служил Матери, исповедовал ее древнюю веру. Томиться в заточении, покуда адепты моей религии не приведут преступников, вглядываться в их сердца в поисках правды, добра и зла – а потом казнить их от имени Верных леса и пить их драгоценную кровь. Тысячу лет. Мне даже не снилась жизнь, которой жил ты, Мариус. Я родился в деревне, сын батрака – и, о какая честь! – когда я подрос, мне сказали, что я достаточно красив, дабы послужить приношением для Тайной Матери, Той, что Правит Вечно – той, от которой нищий невежественный мальчишка уж никак бы не мог сбежать.
Мариус боялся проронить хоть слово. Этот голос успокоил его, внушил ему смиренное приятие и покорность много веков назад в дупле векового дуба. Этот голос открыл ему столько тайн, подарил надежду пережить ту ночь и начать новую, совсем иную жизнь. Сейчас ему хотелось лишь одного: чтобы этот голос не умолкал.
– И вот я узрел твою жизнь, – продолжал Тесхамен, – всю твою жизнь в череде ярких образов и видений. Твой роскошный дом в Риме, величественные храмы, в которых ты поклонялся богам, чистые высокие колонны, ярко окрашенные мраморные скульптуры богов и богинь, и все эти многоцветные комнаты, в которых ты жил, занимался, мечтал, смеялся, пел и любил. Пойми, дело вовсе не в богатстве. Не в золоте, не в пестрой мозаике. Я увидел твои библиотеки, увидел и услышал твоих любознательных, быстрых разумом друзей, увидел в полном расцвете силу твоего опыта, жизнь образованного римлянина, жизнь, которая сделала тебя таким, как ты есть. Мне открылась красота Италии. Красота плотской любви. Красота идей. Красота моря.
По телу Мариуса пробежала дрожь, однако он смолчал.
Тесхамен на несколько мгновений умолк, все так же разглядывая далекие волны, а потом посмотрел на Мариуса и, скользнув взглядом дальше, улыбнулся зачарованно внимавшему ему Дэниелу.
– До того момента я никогда по-настоящему не понимал, что мы все – сумма того, что повидали, чем восхищались, что поняли. Ты был суммой солнечных лучей на мраморных полах, покрытых изображениями божеств – смеющихся, предающихся любви, пьющих сок виноградных лоз. Суммой поэтов, историков и философов, которых прочел. Суммой и кладезем всего, что радовало тебя, чему ты хранил верность, всего, что ты любил.
Он умолк.
В ночи ничего не изменилось.
За спиной у них ехали по Авенида Атлантика немногочисленные в этот ранний час автомобили. Голоса города вздымались и снова стихали, заглушенные рокотом моря.
Но Мариус изменился. Изменился навсегда.
– Поведай же мне, что было дальше, – попросил он. Воспоминания о той близости, что познали они, обменявшись кровью, пьянили и туманили голову. – Куда ты отправился? Как сумел уцелеть?
Тесхамен кивнул, все так же глядя на море.
– В те времена хватало густых чащоб. Да ты и сам помнишь. Современные жители даже не представляют те древние леса – дикие, глухие, непроходимые, бесконечные просторы вековечных деревьев вперемешку с молодой порослью. Они тянулись по всей Европе, и каждой деревушке, каждому городку приходилось что есть сил бороться с лесами за жизнь. В эти-то чащобы я и ускользнул, точно ящерица. Я питался мелкими лесными грызунами, питался теми, кто не успевал убежать от меня – хотя каждый шаг причинял мне мучительнейшую боль, а руки были обожжены так, что я даже не мог зарыться под землю, и солнце снова и снова находило меня в сырых оврагах и лощинах, куда я забивался, и снова и снова оставляло на моей коже гибельные следы.
Он посмотрел на пальцы и вздохнул.
– Через некоторое время я отыскал бедную лачугу, где жила одна женщина, знахарка – из тех, кого люди называют ведьмами и каргами. Ее звали Хескет, и она была такой же пленницей своего уродства, как и я. Однако я умолил ее о помощи. Убить меня она не могла, я удивлял и завораживал ее, а страдания мои тронули ее сердце. О, ты и представить не можешь, сколь неожиданно и важно для меня оказалось ее сочувствие. Что знал я о сострадании, о милосердии, о любви? Она пожалела меня, а кроме того – в ней взыграло любопытство. Она не хотела, чтобы я мучился. Узы меж нами возникли еще до того, как язык сумел выразить наши чувства хотя бы в самой простой форме.
Даже в таком ослабленном состоянии я без усилий творил для нее маленькие чудеса: предупреждал о приближении чужаков, считывал их мысли, чтобы узнать, какие вопросы они ей зададут, какие заклятия попросят наслать на своих недругов. Предостерегал, если кто-то хотел причинить ей зло. Когда один местный парень попытался убить ее, я без труда одолел его и прямо у нее на глазах напился его крови. Я читал ее разум – и обнаружил, что за уродством, бородавками и оспинами, скрюченными руками и горбатой спиной таится родник поэзии. Я полюбил ее. В моих глазах она была прекрасна – такая, как есть. И она полюбила меня всем сердцем.
Глаза его расширились, точно даже теперь он дивился произошедшему.
– Именно у ее очага я обрел прежде дремавшую во мне силу, открыл, что способен силой мысли зажигать потухший огонь, кипятить воду. Я защищал и оберегал ее. Она оберегала меня. Мы стали душой друг друга. Мы любили друг друга в царстве, где не важно было, смертный ты или бессмертный. И я причастил ее Крови.
Он снова повернулся к Мариусу:
– Тебе известно, каким преступлением против древней веры был мой поступок – разделить Кровь с существом, столь уродливым. Но в тот миг древняя вера умерла для меня и родилась новая.
Мариус кивнул.
– После этого я прожил с Хескет около шестисот лет, набираясь сил, исцеляясь душой и телом. Мы вместе охотились на местных поселян, пили кровь разбойников с больших дорог. Но твоя прекрасная Италия, твой дивный римский мир, столь вдохновивший меня, так и остался для меня чужим, если не считать книг, которые я читал, рукописей, которые я воровал из монастырей, и стихов, которыми мы с Хескет вместе наслаждались у нашего скромного очага. Однако мы были счастливы – мы были удачливы и умны. Постепенно набравшись храбрости, мы проникали в грубые замки и крепости местных владык. Жажда новых знаний и впечатлений приводила нас даже на улицы Парижа. Хорошие были времена.
Но сам знаешь, как бывает с теми, кто недавно причастился Крови, как неразумны и опрометчивы бывают они. А Хескет была молода и все так же уродлива. Вся кровь мира не могла унять боль, что испытывала она, когда смертные при виде нее вопили от страха.
– И что же случилось?
– Мы поссорились. Даже подрались. Она бросила меня. Я ждал. Я был уверен, что она вернется. Но ее поймали смертные – набросились целой толпой, скрутили и сожгли заживо, совсем как когда-то пытались сжечь меня друиды. Я отыскал ее останки и уничтожил деревню, где это произошло – всех, до последнего, мужчин, женщин и детей. Но Хескет была потеряна для меня. Во всяком случае, так казалось.
– Ты оживил ее.
– Нет, это было невозможно, – покачал головой Тесхамен. – Произошло нечто еще более чудесное. Нечто такое, что придало смысл всей моей дальнейшей жизни. Но позволь мне продолжить. Я похоронил останки моей возлюбленной в дремучей чаще, близ развалин монастыря – горстки примитивных строений из кое-как отесанного камня и дерева, где некогда жили, трудились и вели научные труды монахи. Ни полей, ни виноградников вокруг уже не осталось – все поглотил лес. Однако на поросшем сорняками кладбище я отыскал местечко и для нее, думая – ах, это святая земля, возможно, душа моей любимой обретет тут мир и покой. Смешное суеверие! Вздор, чепуха. Однако во время траура на ум невольно лезут всякие глупости. Сам же я остался неподалеку, в старом монастырском скриптории, в грязном углу под грудой гнилой мебели, которую почему-то никто так и не вывез оттуда. Каждый вечер, едва проснувшись, я зажигал на ее могилке простенькую масляную лампу. Имени на могиле я не написал.
Она явилась ко мне темной, унылой ночью. Я дошел до той точки, когда любая смерть кажется предпочтительнее тягостного существования. Все чудесные возможности, что я увидел в твоей крови – они утратили для меня всякий смысл, раз Хескет уже не была со мной, раз она покинула меня.
И тут явилась Хескет, моя Хескет. Возникла в старом скриптории. Я увидел ее в свете, проникавшем сквозь разбитые сводчатые окна. Увидел ее – столь же вещественную и материальную, как и я сам. Однако бородавки и оспины, которые не в силах была исцелить даже Кровь, исчезли бесследно, а искривленные руки и ноги выпрямились. Это была Хескет, которую я всегда любил – чистая и прекрасная дева, заточенная в темницу уродливой, искалеченной плоти. Хескет, которую я любил всей душой.
Он замолчал, вглядываясь в лицо Мариуса.
– Она стала призраком, моя Хескет, но она была жива! Волосы светлее льна, высокое гибкое тело. Нежные руки и лицо мерцали неземной белизной. С ней был и другой призрак, столь же отчетливо видимый, как и она. Его звали Гремт. Это он помог ее блуждающей тени, утешил ее и научил являться глазам земных существ, вроде нас с тобой. Это Гремт научил ее удерживать физическую форму, в которой она предпочтет явиться. Он научил ее придавать этой форме плотность и прочность – так что я даже мог коснуться ее. Мог поцеловать ее губы. Мог обнять.
Мариус ничего не сказал – но ему доводилось видеть призраков, наделенных таким же могуществом. Не очень часто – но доводилось. Он знал их, но не знал, кто они такие.
Он ждал, но Тесхамен молчал.
– Что было дальше? – прошептал Мариус. – Почему эта встреча изменила всю твою дальнейшую жизнь?
– Потому что Хескет осталась со мной, – ответил Тесхамен, снова поднимая взгляд на Мариуса. – Она явилась ко мне не на краткий миг. С каждой ночью она становилась все сильнее, все лучше умела удерживать физический облик. Гремт, физическое тело которого обмануло бы любого смертного, как и она, разделял со мной место у очага в старом монастыре, и мы беседовали о мире зримом и незримом, о Тех, Кто Пьет Кровь, и о духе, вошедшем в древнюю Царицу.
Он помолчал, словно в задумчивости, а потом продолжал:
– Гремт знал множество всего такого о нашей истории и нашем племени, о чем я и помыслить не мог: ведь он много веков наблюдал за духом Амелем, вселившимся в Царицу. Ему было ведомо об открытиях, битвах и поражениях, о которых я не слышал ни слова.
Мы заключили союз – Гремт, Хескет и я. Из нас троих лишь один я был подлинно физическим существом и тем самым обеспечивал для них некий временной ритм, сути которого так до конца и не понял. Но в том месте, на развалинах монастыря, мы подписали соглашение, и так начались наши совместные труды в этом мире.
– Но что за труды? – удивился Мариус.
– Главной их целью было познание, – объяснил Тесхамен. – Мы задались вопросом, отчего на земле существуют вампиры и каким образом дух Амель сотворил это чудо. И отчего призраки остаются на земле и не могут обрести свет, притягивающий все остальные души, которые возносятся к нему, даже не обернувшись. И отчего ведьмы способны повелевать духами – и что это за духи. В том старом заброшенном монастыре мы решили, что отстроим его заново, возведем крышу, починим стены, вновь разобьем вокруг сады и виноградники – и будем учиться, будем искать ответы на вопросы. Мы образуем собственную секту, посвященную не богам и святым, но знанию, постижению мира. Станем прилежными и ревностными учеными ордена, чтящего лишь материальные вопросы мироздания, физическую природу всего сущего и тайны его.
– Да ведь ты же ведешь речь о Таламаске, верно? – вскричал Мариус в изумлении. – Рассказываешь о том, как она была основана?
– Именно. Это произошло в 748 году, если считать по нынешним календарям. Я отчетливо помню дату, ибо не прошло и месяца с первой нашей встречи, как я, одевшись получше и прихватив золото Гремта, отправился в ближайший городок, дабы выкупить старый монастырь и заросшие земли вокруг в вечную нашу собственность, тем самым обезопасив наш приют от притязаний смертного мира. Сделку осуществлял я – но мы все подписали документы. Я до сих пор храню тот ветхий пергамент. На нем начертано имя Гремта, а чуть выше – наши с Хескет. С тех самых пор эти земли принадлежат нам. Тот древний монастырь, что по-прежнему стоит в глухом французском лесу, и был истинной, тайной колыбелью Таламаски.
Мариус не сдержал улыбки.
– Уже тогда Гремту хватало силы ходить среди смертных, – продолжал Тесхамен. – Он мог являться им и днем и ночью, и без труда проводить с ними некоторое время. Когда же и Хескет научилась с той же уверенностью выдавать себя за человека, началась история ордена Таламаски. Ах, это длинная повесть, но старый монастырь и поныне является нашим домом.
– Понятно! – ахнул Мариус. – Ну конечно же! Давняя тайна наконец получила объяснение! Так это вы основали орден: вампир, дух, как вы его называете, и призрак твоей возлюбленной. Но ваши смертные адепты, члены ордена, ученые – им вы не открыли правды?
Тесхамен кивнул.
– Мы стали первыми Старейшинами. И с самого начала понимали: смертные, которых мы вовлечем в орден, никогда не должны узнать нашей тайны.
Многие присоединялись к нам за долгие годы. Наши смертные последователи процветали, привлекали новобранцев со всего света. Как ты знаешь, мы основали немало библиотек, обителей и прочих мест, где смертные школяры давали клятвы изучать, постигать и никогда не предавать осуждению всевозможные таинственные явления, незримые, но осязаемые. Мы провозгласили главнейшие наши принципы. Очень скоро орден обзавелся собственной конституцией, правилами, законами и традициями. А также – несметными богатствами. Мы создали миф об «анонимных Старейшинах», которые каждое поколение избираются из рядовых членов ордена, известны лишь тем, кто их избирал и правят из тайного штаба. Однако на самом деле никаких старейшин-людей никогда не существовало. Вплоть до самых недавних времен, когда мы и в самом деле избрали руководителей – и передали им управление орденом. Однако сами мы всегда держались – и держимся до сих пор – в стороне от смертных адептов, не раскрывая им, кто мы такие на самом деле.
– В каком-то смысле я всегда это знал, – заметил Мариус. Он никак не мог удержаться от новых вопросов. – Но кто такой Гремт, этот дух, о котором ты рассказываешь? Откуда он взялся?
– Гремт присутствовал при том, как Амель вошел в Царицу, – сказал Тесхамен. – Присутствовал при том, как близнецы, Мекаре и Маарет, вопрошали духов о том, что сталось с Амелем. Именно он и дал ответ: «Амель получил то, чего всегда добивался. Амель обрел плоть. Но Амеля больше нет». Он из того же разряда, что и создание, одушевляющее тебя, и тебя, Дэниел, и меня. Если у духов бывают братья и сестры, то он – брат Амеля. Родственник Амеля. В том королевстве, что мы не в состоянии узреть и почти не в состоянии услышать, они с Амелем были равными.
– Но отчего же явился к тебе, чтобы основать эту вашу организацию, Таламаску? – удивился Дэниел. – Чем привлекал его физический мир?
– Кто скажет? – пожал плечами Тесхамен. – Почему одних людей неудержимо влечет музыка, других живопись, третьих – красоты лесов и полей? Отчего мы плачем при виде прекрасного? Отчего слабеем? Почему оно разбивает наши сердца? Он обратился к физическому миру по ровно той же причине, по которой Амель витал над умирающей египетской царицей, стремясь напиться ее крови, войти в нее, слиться с ее телом, узнать, что она видела, слышала и чувствовала. – Он вздохнул. – Гремт явился потому, что явился Амель. Явился – потому, что не мог остаться в стороне.
Наступило долгое молчание.
– Вы знаете, что такое Таламаска сегодня. Тысячи ревностных исследователей сверхъестественного. Но никто из них не знает и не должен узнать, как зародился орден. Теперь уже старейшины ордена – сами смертные, весь орден принадлежит им. Он силен, обладает давними традициями, священными фондами – ему более не нужны те, кто его основал. Но мы, основатели, по-прежнему в любой момент можем извлечь из его бесконечных исследований все, что нам будет потребно – из его кладезей мудрости, его огромных архивов, из любых работ и отчетов, как самых древних, так и новейших. Нам больше нет причин контролировать орден, он стал цельным и завершенным сам по себе.
– Выходит, вы с самого начала собирались наблюдать за нами, наблюдать за Амелем, – заметил Дэниел.
Тесхамен кивнул, но потом пожал плечами и изящно развел руками.
– И да, и нет. Амель стал тем факелом, что вел нашу процессию через века. Но многое было постигнуто и помимо него, и еще очень многое лишь предстоит постичь, а потому великий орден Таламаски продолжит свои изыскания – и мы вместе с ним.
Он перевел взгляд с Дэниела на Мариуса.
– Гремт надеется лучше познать собственную природу. Да и Хескет и все остальные призраки тоже стремятся более отчетливо понять, что они такое. Но в отношении Амеля мы ныне пришли к моменту, которого боялись уже давно – моменту, который неминуемо должен был настать.
– Это как? – спросил Дэниел.
– Настал тот миг, которого мы давно страшились: тот миг, когда Амель, дух вампирской Крови, снова обретает сознание и стремится сам управлять своей судьбой.
– Голос! – прошептал Мариус. Голос. Голос, звучавший у него в голове, принадлежал Амелю. Голос, побуждавший его убивать, принадлежал Амелю. Голос, призывавший вампиров уничтожать друг друга, и был Амелем.
– Да, – подтвердил Тесхамен. – После всех этих долгих тысячелетий он вновь сознает себя, стремится вернуть себе способность чувствовать и видеть, как чувствовал и видел он в первые секунды после того, как вошел в тело и кровь Царицы.
Дэниел был потрясен до мозга костей. Встав со скамьи, он подошел к Мариусу и сел рядом, но не глядел ни на него, ни на Тесхамена. Взор его был устремлен куда-то внутрь.
– Нельзя сказать, чтобы он когда-либо полностью терял способность ощущать, – продолжал Тесхамен. – И духи ведали об этом. Гремт это знал. Но самосознания у него не было. Однако это самосознание все время силилось пробудиться – в некотором роде оно проделало путь от младенчества к детству и теперь, точно дитя, пытается говорить, осмыслять происходящее, думать. А ведь ему хотелось бы стать взрослым. Сумей оно только, оно бы как можно скорей избавилось от глупых ребячеств. Но стекло, сквозь которое это сознание видит мир, темно.
Мариус тихо дивился словам Тесхамена.
– А Гремт, – наконец осведомился он, – братский дух Амеля, он видит так же четко, как мы, так же говорит, мыслит и воспринимает действительность? Он знает то, чего не знает Амель?
– Не совсем так, – ответил Тесхамен. – И он не обладает подлинной плотью, хоть даже такой, как у Амеля. Он по-прежнему остается духом, научившимся принимать физическое обличье, подобное нашему – его призрачные взор и слух обостряются благодаря тому, что ему удается увидеть и услышать тем же путем, что и мы. Однако он не чувствует того, что чувствуем мы или Амель. В каком-то смысле жизнь его куда более пресна, чем у нас.
Не в силах более сдерживаться, Мариус встал и принялся медленно расхаживать взад-вперед по мягкому теплому песку. Что, интересно знать, видят духи, глядя на нас? Он посмотрел на свои руки – такие белые, ловкие, гибкие, такие могучие, а теперь наделенные еще и вампирской сверхъестественной силой. Он всегда чувствовал, что духов тянет, влечет ко всему физическому. Пусть они и незримы, но ничуть не меньше людей подвластны магии четких параметров и правил.
– Ну и что будет дальше? – спросил Дэниел у него за спиной. – Теперь, когда Амель обрел способность говорить, строить планы, подстрекать других вампиров к убийству молодежи? Кстати, это-то ему зачем?
Мариус вернулся к своей скамье и снова сел. Однако следить за нитью разговора не мог. В голове крутились воспоминания о том, как вкрадчиво и настойчиво, с каким витиеватым красноречием Голос пытался подобрать верную нотку, нащупать путь к его сердцу.
– Появление все новых и новых юных вампиров ослабляет его, – промолвил Тесхамен. – Распыление Крови в конце концов делает ее слабее. Такова моя догадка – но не более чем догадка. Пожалуй, мне, как ученому, следовало бы выразиться – рабочая гипотеза. Хоть нам неведомы пределы могущества Амеля, но они все же есть. Гремт с Амелем знали друг друга в царстве духов, пусть людские слова и бессильны описать то, что им друг о друге ведомо.
Гремт – могущественный дух, обладающий телом, которое он сам для себя создал при помощи некой разновидности эфирного магнетизма. О, даже после стольких веков напряженных исследований Таламаска знает о физической, научной природе сверхъестественного не больше, чем прежде. Подозреваю, вампирский доктор, Фарид, уже открыл несравненно больше, чем мы. Мы подходили к данным эмпирически, с исторической точки зрения. Он же рассматривает их с точки зрения науки.
Мариус промолчал. Да, он знал о Фариде и Сете. Дэвид Тальбот рассказывал ему о них. Однако сам он с ними ни разу не встречался, предполагая (ошибочно, как выяснилось), что Маарет не потерпит их экскурса в точные науки. Говоря по правде, его это вообще не слишком-то интересовало. У него имелись свои причины, отчего он решил жить вдали от прочих Пьющих Кровь, в обществе одного лишь Дэниела. Тот много раз ненавязчиво намекал, как бы ему хотелось познакомиться с Фаридом и Сетом, но Мариус никогда не относился к словам младшего друга всерьез.
– Как бы там ни было, – продолжал Тесхамен, – у этих незримых существ есть свои пределы. Есть они и у Амеля. Хотя ведьмы в древности предполагали, что он безграничен, это не так. Невидимость не означает безграничности. И сдается мне, сейчас он недоволен тем, до какой степени его опустошили. Захочет ли он ограничить популяцию вампиров – а если да, то до какой степени? Никому не ведомо.
– Равно как никому не ведомо, в самом ли деле он терял осознание происходящего, – добавил Мариус. Ему тотчас же вспомнились многие-многие факты. – Что, если две тысячи лет назад именно он, Амель, надоумил злополучного жреца из Александрии оставить тела Матери и Отца на солнце? Должно быть, на каком-то уровне он догадывался, что Мать и Отец уцелеют, зато юные вампиры сгорят, а вампиры постарше будут страдать, как страдал ты. Что, если Амель знал это заранее?
– А когда Акаша пробудилась, – подхватил Дэниел, – когда она отправилась за Лестатом. Вдруг причиной тому тоже был Амель?
– Этого мы знать не можем, – отозвался Тесхамен. – Однако сдается мне, эти вспышки самосознания происходят в нем чаще и отчетливее, когда тело, в котором он обитает, не наделено могучим разумом, который бы вступал в противоборство с его кипящим умом.
«Кипение» – вот уж и в самом деле подходящее слово, мысленно согласился Мариус. Оно же сейчас как нельзя лучше описывало и собственные его размышления. Он лихорадочно пытался вспомнить столько всего разного сразу – все те разбросанные по столетиям случаи, когда пил кровь Акаши и наблюдал видения, кои, как он считал тогда, приходили от нее. А вдруг вовсе не от нее? Вдруг от Амеля?
– Ну и какова цель? – не унимался Дэниел. – В смысле, его цель. Ограничить наше число?
– О, сдается мне, он грезит о чем-то гораздо большем, – вступил в разговор Мариус. – Но откуда нам знать, каковы его устремления?
– Он злится, – сказал Дэниел. – Когда он забирался ко мне в голову, то был в полной ярости.
Мариус содрогнулся. А он ведь так надеялся, что ситуация как-нибудь разрешится сама собой, что ему не придется вступать в игру, что время, когда он держал в своих руках выживание всего вампирского племени, уже в прошлом. Разве он не заботился о Матери и Отце добрых две тысячи лет? Однако становилось понятно: больше оставаться сторонним наблюдателем нельзя.
– И что ты хочешь от нас? – спросил Дэниел.
– Как можно скорее присоединяйтесь к Луи, Арману и Бенджи. Что бы ни случилось, но вы, вампиры, порожденные этим духом и зависящие от него, должны собраться все вместе и приготовиться к действию. Отправляйтесь к ним немедленно. Придешь ты – подтянутся и остальные.
– А разве сам ты не один из нас? Ты не придешь?
– И да, и нет. Я давно уже избрал для себя путь Таламаски: наблюдать, но не вмешиваться.
– Сомневаюсь, что старый обет имеет сейчас хоть какое-то значение! – заметил Мариус.
– Друг мой, думай, что говоришь, – упрекнул его Тесхамен. – Я отдал свою жизнь в руки Гремта, отдал ее ему и моим собратьям из Таламаски. Я – единственный вампир среди них. Разве я могу теперь их покинуть?
– Но зачем тебе их покидать? – удивился Мариус. – Почему ты не можешь просто помочь нам? Ты же сам сказал, что Гремт явился в наш материальный мир, чтобы следить за Амелем.
– А что, если Гремт решит, что надо уничтожить тело, в котором обитает сейчас Амель? – спросил Дэниел. Голос его звучал спокойно, раздумчиво и здраво, без тени страха. – Ну, то есть в прошлый раз на гибель была обречена душа Акаши, но не существо, которое ее оживляло. А если погибнет оно, умрем и все мы.
– Ах, но не Таламаска обрекла душу и тело Акаши на гибель, – возразил Тесхамен. – Ее убила Мекаре, и она же, Мекаре, вместе со своей сестрой-близнецом удалила из нее Священный Источник. Мы, остальные, никаких решений не принимали.
– Да просто вам и не пришлось, – сказал Дэниэл. – Разве нет?
Тесхамен пожал плечами и примирительно развел руками, словно соглашаясь.
– А теперь можете и решить – ты ведь к этому клонишь? – продолжал Дэниел. – Вы с Гремтом и Хескет, и кто там с вами еще – возьмете да и решите уничтожить самого Амеля.
– Не знаю, – негромко отозвался Тесхамен. – Знаю только, что я поддержу Гремта во всем.
– Даже если сам погибнешь? Или ты уверен, что сможешь вернуться – как вернулась Хескет?
Тесхамен снова приподнял руку, но на сей раз – урезонивающим жестом.
– Дэниел, – тихо произнес он. – Я и вправду не знаю.
Мариус молчал, стараясь набраться мужества – настоящего мужества, чтобы сказать: «Если так суждено, я поддержу ваше решение». Но мужество не набиралось. Очень уж хотелось получить хоть тень альтернативы, хоть маленький шанс на то, что удастся сдержать или обуздать Голос, не жертвуя при этом всем, что он, Мариус, знал и любил.
– Амель убивает лишь Тех, кто Пьет Кровь, – промолвил он. – Зачем же казнить его за это? Даже теперь он не причиняет никакого вреда миру в целом.
Лицо Тесхамена было непроницаемо – лишь все те же искренность и доброта.
– Покамест могу сказать вам только то, что мы в стороне не останемся, – сказал он. – Мы с вами. Вот почему я здесь. Я уверен, со временем и Гремт придет к вам. Однако когда это случится – не знаю. Гремту ведомо многое, очень многое. Мы ваши друзья. Подумай о прошлом, вспомни, как некогда Таламаска поддерживала и утешала тебя, как она помогла тебе разыскать Пандору. Мы никогда не были врагами тебе или иным вампирам.
– О да, мой дорогой друг прошлых лет, Рэймонд Галлант, очень помог мне, – согласился Мариус. – Он отдал вам всю жизнь, а умер, даже не узнав, кто основал орден. Умер, не узнав, кто мы такие.
– Ну, может, умер он и не узнав всего этого, зато теперь он с нами, – улыбнулся Тесхамен. – Он с нами с той самой ночи, когда скончался. Я присутствовал при том, как дух его, отлетев, замешкался и остался там, в обители ордена. Я видел его, хотя все остальные, собравшиеся вокруг смертного ложа Рэймонда, ничего не заметили. И да, он и в самом деле стал одним из нас. Как и моя Хескет, он обрел якорь в материальном мире. И в наших рядах есть и другие призраки.
– Я знал, знал! – негромко сказал Дэниел. – Ну конечно же! Ведь вы же собирали их годами – призраков вроде Хескет.
Мариус был потрясен. Растроган почти до слез.
– О да, Мариус, уверяю – ты еще увидишь своего любимого Рэймонда, – улыбнулся Тесхамен. – Увидишь нас всех – а нас немало, и мы вовсе не жаждем, чтобы из этого мира исчезли вампиры. Мы никогда этого не хотели. Но позволь нам покамест придерживаться извечной нашей осторожности, политики невмешательства.
– Понимаю, – кивнул Мариус. – Ты хочешь того же, что и Бенджи – чтобы мы все сплотились как единое племя. Хочешь, чтобы мы сделали все возможное пред лицом надвигающейся угрозы – без вашего вмешательства.
– Мариус, ты прекрасен и удивителен, – промолвил Тесхамен. – Тебя не собьют с пути ни суеверия, ни пустые фантазии, ни прихоти. Ты нужен твоему народу. И Амель, он знает тебя, да и ты, подозреваю, знаешь его лучше, чем тебе кажется. Меня создала сама Мать. Я получил от нее чистую первозданную кровь, получил напрямую. Но у тебя ее куда больше, чем у меня. И этот Голос… если вам вообще суждено понять его, обуздать, просветить – то уж, конечно, и ты сыграешь тут свою роль.
Тесхамен начал подниматься, но Мариус удержал его за руку.
– Куда же ты отправишься теперь? – спросил он.
– Мы должны собраться все вместе перед тем, как идти на встречу с тобой и твоей родней, – отозвался Тесхамен. – Поверь мне, рано или поздно, но мы придем. Я в этом уверен. Гремт хочет помочь. Я уверен, он хочет именно этого. Мы еще увидимся – и очень скоро.
– Передай моему милому Рэймонду самый нежный привет, – попросил Мариус.
– Он знает, что ты его любишь, – сказал Тесхамен. – Он много раз наблюдал за тобой, был рядом с тобой, видел, как ты страдаешь – и хотел вмешаться. Однако он хранит верность нашему ордену и нашему принципу: действовать осторожно и с оглядкой, без спешки. Он и сейчас остается членом Таламаски. Ты же знаешь наш старинный девиз «Мы наблюдаем, и мы всегда рядом».
До рассвета оставалось около часа.
Тесхамен обнял Мариуса и Дэниела. А потом вдруг исчез. Просто исчез. Они стояли вдвоем на песке, ветер все так же веял над бесконечными искрящимися волнами, а за спиной у Мариуса с Дэниелом потихоньку просыпался огромный город.
На следующий вечер Мариусу не потребовалось и часа, чтобы по телефону уладить со своими агентами все необходимое и отослать в Нью-Йорк все вещи и одежду как свою, так и Дэниела. Им, как всегда, предстояло остановиться в маленькой гостинице в центре города, где на их имя были забронированы апартаменты. А уж попав в Нью-Йорк, можно будет обсудить, когда идти к Бенджи, Арману, Луи и чудесной Сибель.
Дэниел был вне себя от восторга. Мариус давно знал – его юного друга тянет в общество. И он радовался за Дэниела, однако самого его томили дурные предчувствия.
Неожиданная встреча с Тесхаменом очень взволновала его, он все еще никак не мог оправиться от потрясения.
Дэниел просто не мог осознать всей значимости этой встречи. Да, он родился для Тьмы в эпоху бесконечных потрясений. Но он и сам по себе, человеком, родился в эпоху потрясений и перемен и не ведал унылого гнета тягостной привычки к однообразию минувших времен. Где ему было понять глубоко въевшийся пессимизм и обреченность, в которых рождались, жили и умирали миллионы людей до него.
Но Мариус провел на земле более тысячи лет – и это были годы не только радости, но и страданий, не только света, но и тьмы, а любые резкие перемены нередко оканчивались поражением и глубоким разочарованием.
Тесхамен. Просто не верилось, что он, Мариус, видел этого древнего вампира, говорил с ним. Не верилось, что произошло чудо – что лесной бог предстал перед ним: живой, красноречивый, указующий одновременно путь прошлого и будущего. Он ярким светом озарил огромную часть истории самого раннего периода жизни Мариуса – темную, страшную часть – и побудил его искать сквозную путеводную нить ко всей жизни в целом.
И все же наряду с радостью Мариуса одолевали и предчувствия беды.
Он не мог отделаться от воспоминаний о том, сколько раз в прошлом лежал на груди царицы Акаши, слушая биение ее сердца, стараясь постичь ее думы. А этот враждебный дух, Амель, был в ней, внутри. Теперь же Амель был и в самом Мариусе.
– Да-да, я внутри тебя, – тут же подтвердил Голос. – Я – это ты, а ты – это я.
И – молчание. Пустота. Звенящее эхо угрозы.

Глава 14
Рошаманд и Бенедикт

– Спокойней, – предупредил он. – Каких бы ужасов ты ни насмотрелся, какая бы участь тебя едва не постигла, теперь ты в безопасности. Успокойся, поговори со мной. Расскажи толком, что ты видел.
– Рош, это неописуемо! – простонал Бенедикт. Он сидел за письменным столом, всхлипывая, уронив голову на руки. Рошаманд, устроившийся возле огромного очага, смотрел на своего отпрыска со сложной смесью нетерпения и невольного сочувствия. Он совершенно не умел отстраняться от бурных эмоций Бенедикта – а может, не столько не умел, сколько не хотел. Из многочисленных своих спутников и отпрысков он больше всего любил Бенедикта – дитя эпохи Меровингов, мечтательного школяра, жаждущего постичь те годы, что мир теперь называет веком обскурантизма. О, как бедняжка рыдал, когда Рош причастил его к Крови, как страшился, что теперь проклят навеки! А потом принялся поклоняться Рошаманду столь же пылко, как до того поклонялся своему христианскому богу. Для него не существовало мира, не омраченного ужасом загробной кары. Однако даже этот суеверный ужас лишь придавал Бенедикту обаяния.
К тому же у злополучного отрока оказался удивительный дар: создавать вампиров, во всем превосходящих его самого. Как ему это удается – так и оставалось для Роша загадкой, но факт есть факт.
Именно Бенедикт создал юного Ноткера Мудрого, безумного гения, для которого музыка была столь же жизненно необходима, как и человечья кровь. Ноткер, должно быть, жив и по сию пору.
Прелестный Бенедикт, отрада для глаз, если и не для слуха… Слезы его очарованием не уступали улыбкам.
Одеяние Рошаманда постороннему наблюдателю показалось бы обычной монашеской рясой: бесформенный балахон из серой шерсти, перепоясанный широким кожаным ремнем. Просторный капюшон, длинные широкие рукава, все как положено. Однако на самом деле ряса была сшита из превосходного кашемира, а на оловянной пряжке пояса красовалась искусная чеканка: лицо Медузы с извивающимися змеями вместо волос и распахнутым в безмолвном вопле ртом. На ногах у него были сделанные на заказ коричневые кожаные сандалии: он совершенно не мерз здесь, на этом утесистом зеленом островке Внешних Гебрид.
Синеглазый красавец с короткими и очень мягкими золотисто-каштановыми волосами, Рошаманд родился несколько тысяч лет тому назад, на острове Крит, а в двадцать лет перебрался в Египет. Ровный кремовый загар, характерный для вампиров, часто выходящих на солнце, чтобы сойти за смертных, придавал его огромным глазам еще большую красоту и яркость.
Они с Бенедиктом разговаривали по-английски, как привыкли за последние семьсот-восемьсот лет. Старофранцузский и латынь ушли из их повседневной речи, но не из библиотек. Рош знал множество древних языков – языков, неведомых Бенедикту.
– Они все, все сгорели! Погибли на месте! – В сдавленном от рыданий голосе Бенедикта не слышалось ни тени надежды.
– Подними голову и посмотри на меня, – велел Рошаманд. – Бенедикт, я к тебе обращаюсь. Смотри на меня и рассказывай – что именно там произошло.
Бенедикт выпрямился на стуле. Спутанные пряди длинных каштановых волос спадали ему на глаза, мальчишеские губы дрожали. И уж как водится – лицо все перемазано кровью. Как и одежда. Шерстяной свитер весь в крови, твидовый пиджак не лучше. Отвратительно. Просто отвратительно. Вампиры, пятнающие одежду кровью – будь то кровь жертв или собственные их слезы, – достойны презрения. Ничто так не раздражало Рошаманда в современных фильмах о вампирах, как их противоестественное неряшество.
А Бенедикт сейчас выглядел точь-в-точь вампиром из какого-нибудь дешевого телесериальчика!
Ему суждено было навеки остаться восемнадцатилетним отроком, ибо ровно столько ему и было на момент превращения в вампира – точно так же, как Рошаманду суждено было всегда выглядеть молодым человеком, лишь немногим старше Бенедикта – но при этом куда взрослее, шире в груди и плечах. Однако у Бенедикта и характер навеки остался таким же ребячливым. Ни умения ловчить, ни тени коварства. Останься он человеком, небось все равно бы так и не повзрослел. Совсем по той Христовой заповеди: «Не будете как дети, не войдете в Царствие Небесное». В юности Бенедикт был не просто монахом – еще и убежденным мистиком.
Как знать?
Рошаманд же, с другой стороны, в смертной своей жизни был старшим из десяти детей, уже в двенадцать лет считал себя взрослым мужчиной, защитником матери. Дворцовые интриги. В день, когда его мать убили, он сбежал к морю и, сумев лишь собственным умом сколотить состояние, двинулся вверх по Нилу торговать с египтянами. Он участвовал во многих схватках и сражениях, но вышел из них без единой царапины – покуда вампиры, рабы Царицы, не схватили его и не уволокли с его суденышка.
И Рошаманд, и Бенедикт отличались красотой и статностью: их обоих выбрали для Причастия Кровью за физические совершенства. За многие века Рошаманд обратил дюжины красавчиков навроде Бенедикта, но ни один из них не остался с ним, не полюбил его так, как Бенедикт, не привязался к нему. Вспоминая времена, когда он прогнал Бенедикта от себя, Рошаманд внутренне содрогался и благодарил неведомое темное божество вампирского мира за то, что сумел потом отыскать Бенедикта и привести обратно.
Бенедикт шмыгал носом и время от времени глухо стонал, пытаясь взять себя в руки. Неподражаемая, очаровательная манера. Смертная душа его сформировалась в идеалах доброты, мягкости и истинной веры в добро – и он навсегда сохранил эту веру.
– Ну ладно, так-то лучше, – похвалил Рошаманд. – А теперь перескажи мне толком, что там было.
– Рош, ну ты же сам все видел – видел мыслеобразы. Наверняка ты перехватил их предсмертные мысли, картинки произошедшего.
– Это само собой, но сейчас я хочу знать, отчего они позволили застать себя врасплох, если их предупреждали. Их всех предостерегали.
– А что толку-то? Мы не знали, куда идти, что делать. А молодежи, сам знаешь, надо охотиться. Ты просто не помнишь, какая это мука. Не знаю, приходилось ли тебе испытывать такие страдания.
– Ой, да полно, – отмахнулся Рош. – Им говорили проваливать из Лондона, убираться из этой гостиницы, перебираться в глушь, в маленькие городки и деревушки. Бенджи Махмуд предостерегал их многие ночи подряд. Да ты сам – тоже их предостерегал.
– Между прочим, многие из них так и сделали, – печально отозвался Бенедикт. – Очень многие. Но мы уже слышали, что было дальше. Их всех выследили и сожгли на месте – в Котсуолде, в Бате, повсюду!
– Понятно.
– В самом деле? И тебе не все равно? – Бенедикт яростно вытер глаза. – А вот мне кажется – все равно. Ты совсем такой, как Бенджи Махмуд описывает старейших из нашего племени. Тебе плевать на всех! И всегда было на всех плевать!
Рошаманд отвернулся к сводчатому окну и задумчиво смотрел на темнеющий внизу густой лес, льнувший к нависающим над океаном утесами. Ни за что в мире он бы не открыл сейчас милому Бенедикту то, что думал на самом деле. Один из старейших племени, вот уж нечего сказать!
Бенедикт тем временем продолжал свой рассказ.
Минувшей ночью погибали не только молодые вампиры, но и вполне взрослые. Проснувшись, он обнаружил обгорелые останки двоих из их числа прямо в доме – и бросился предупреждать остальных. Надо скорее убираться!
– Тут-то и вспыхнули стены. Я хотел спасти их, ну хоть кого-то, хоть одного. Хоть как-то помочь. Но крыша тоже взорвалась – и я увидел, что все вокруг меня охвачены пламенем. А потом увидел… его… то существо, прямо перед собой. Какое-то гротескное, в лохмотьях – и словно бы тоже все в пламени. Но разве это возможно? Клянусь, оно все пылало огнем. Ну, я и взлетел поскорее, что мне еще оставалось.
Он снова разразился рыданиями, повалился на стол, уткнулся лицом в согнутый локоть.
– Ты поступил совершенно правильно, – заверил его Рошаманд. – Но ты уверен, что огонь исходил именно от того существа?
– Не знаю. По-моему, да. Оно было – как призрак. То есть вроде и тело… сплошные кости… и лохмотья эти, но мне почудилось… даже не знаю.
Рошаманд задумался. Кости и лохмотья в пламени. На самом деле в глубине души он вовсе не испытывал такого спокойствия, какое выказывал внешне. Все в нем так и бурлило от ярости. Бенедикт едва не погиб! Да и вообще вся эта история! Однако он слушал молча.
– Голос… – пролепетал Бенедикт. – Голос, он говорил такие странные вещи. Я сам его слышал две ночи назад. Он призывал меня делать то же самое. Я тебе уже рассказывал. Хотел, чтобы я убивал других – но я лишь посмеялся над ним. И всем рассказал, чего этот Голос хочет – найти кого-нибудь, кто выполнит за него грязную работу. Я их предупреждал! Многие прямо тогда и ушли, но, боюсь, они все тоже погибли, ушедшие. Боюсь, Голос нашел себе еще кого-то – и тот засел снаружи в засаде, поджидая. Но ведь про Париж – это же неправда? Они все говорили про Париж, но…
– Увы, про Париж – чистая правда, – ответил Рошаманд. – Однако массовые убийства прекратились. Кто-то – или что-то – вмешался и положил этому конец. Вампирам удалось сбежать. По-моему, я знаю, что там произошло.
Однако он замолк, так и не договорив. Нет смысла объяснять все Бенедикту. Да никогда и не было.
Рошаманд поднялся и принялся расхаживать по комнате, сложив перед собой узкие ладони, словно для молитвы. Медленным кругом обойдя старинную гостиную, он остановился за спиной у Бенедикта, ободряюще положил ему руку на голову, наклонился и поцеловал в макушку. Нежно провел большим пальцем по щеке юноши.
– Ничего, ничего, все хорошо, ты уже здесь, – пробормотал он и отошел к двойному сводчатому окну.
Рошаманд выстроил этот замок во французском готическом стиле уже давно, впервые приехав на север, в Англию, и до сих пор любил эти высокие узкие арки. Замысловатая и изысканная архитектура времен зарождения готики завораживала его, восхищала до глубины души. Даже сейчас ему ничего не стоило расплакаться от восторга в каком-нибудь огромном соборе.
Бенедикт и не представлял, как часто Рошаманд отправлялся в одиночестве побродить по соборам Рейна, Отена или Шартра. Многое в жизни можно было разделить с Бенедиктом – многое, но не все. Каждый раз, оказавшись в церкви, он переживал кризис поистине космических масштабов – и заливался горючими слезами, оплакивая утрату веры.
Лестат – рассеянно подумалось вдруг Рошаманду – знаменитый принц Лестат его понял бы. Лестат, поклонявшийся одной лишь красоте. С другой-то стороны, влюбляться издалека в знаменитостей вроде Лестата и воображать, что они-то стали бы тебе идеальными спутниками – дело нехитрое.
Более поздние пристройки к этому замку Рош выполнил уже в стиле высокой готики. Приятно было наблюдать, как смертные, изредка переступавшие порог его жилища, от восхищения теряли дар речи.
Он терпеть не мог, когда его здесь беспокоили! Надо полагать, другие бессмертные, устраивающие себе личные заповедные уголки, святилища, где надеются обрести мир и покой, тоже такого не выносят.
Никакой модернизацией здесь и не пахло. Замок, все такой же холодный и неприветливый, как и пятьсот лет назад, словно бы вырастал из скалистых утесов на Западном побережье неприступного и неукротимого острова.
Лет двадцать назад, правда, Рош установил на речке, что текла по глубокому ущелью под замком, электрогенераторы, устроил хранилище для топлива, а заодно чуть углубил восточную гавань и приспособил ее для современных яхт – однако электричество в замке приберегалось для телевизоров и компьютеров, но не для обогрева или освещения. Именно компьютеры и доносили до Роша самые свежие новости о творящемся вокруг безумии. Компьютеры, а не телепатические голоса – от них он давным-давно уже научился отключаться. Нет, Бенджи Махмуд убедил его: времена изменились.
А ведь ему-то хотелось, чтобы все оставалось как прежде!
На острове не было ни единой живой души, кроме них двоих, да еще живущей дальше по ущелью семьи старика-смотрителя: он сам, его жена да бедная слабоумная дочка. Старик смотрел за резервуарами с топливом и генераторами, а вдобавок днем прибирался в замке. Платили ему щедро. Еще он присматривал за моторной яхтой Роша – большой мощной яхтой, с которой Рош без труда управлялся на море и в одиночку. От ближайшей земли остров отделяло сорок миль. Рошаманда это совершенно устраивало.
Правда, однажды его жилище посетила сама великая Маарет. Дело было еще в девятнадцатом веке. Она внезапно появилась у крепостной стены – одинокая фигурка в тяжелом шерстяном балахоне, учтиво выжидающая позволения войти.
Они сыграли в шахматы и побеседовали. А затем Маарет ушла своей дорогой. Первое Поколение и Царская Кровь больше ничего не значили для них обоих. Однако от встречи с Маарет у Роша осталось впечатление небывалой силы и мудрости – да-да, мудрости, хоть ему и не хотелось этого признавать. Несмотря на настороженность и неприятное осознание, что ее таланты и силы многократно превосходят его собственные, он восхищался ею.
Еще как-то раз тут побывала сама грозная Сиврейн – хотя он лишь краем глаза заметил ее в старой дубовой роще, что росла в низине на южном берегу небольшого островка. Да-да, он не сомневался: это была именно Сиврейн. Именно такой ее всегда и описывали – в роскошном и ярком развевающемся одеянии, отделанном золотом.
Спустившись в долину, он поискал нежданную гостью, но тщетно. Она исчезла и, насколько он знал, более никогда не возвращалась.
Однако в другой раз, когда он в полном одиночестве вел свою яхту по бурным волнам близ ирландского побережья, он снова заметил Сиврейн: она смотрела на него с высокого утеса. Рош хотел было бросить якорь и поспешить к ней. Он послал ей мысленное сообщение. Однако вампиры, созданные в первую тысячу лет, плохо умели пользоваться телепатией – или же не умели вовсе. Ответного приветствия Рош так и не дождался. Да и сама Сиврейн тоже исчезла. После этого случая он обшарил всю Ирландию, но так и не обнаружил ни единого ее следа, ни даже намека на то, что она была там или жила в каком-нибудь вампирском клане. А ведь все знали, что великую Сиврейн всегда окружало множество иных женщин-вампиров, этакий женский клан.
Больше ни один вампир здесь не бывал. Остров как был, так и оставался царством Рошаманда. Он не завидовал никому – ни эрудированному философу Мариусу, ни прочим аристократичным вампирам из ордена Красноречивых.
Да, он хотел бы познакомиться со всеми этими новомодными вампирами-поэтами. Да, надо признать, неплохо было бы сдружиться с Луи и Лестатом, однако не к спеху – он вполне может терпеть, выдерживать это томление, это желание много веков подряд. А через пару столетий, кто знает, может, ни Лестата, ни Луи уже и не будет на свете.
Да и то сказать – что за бессмертный этот Лестат? Он и трехсот лет вампиром не прожил! Такого и бессмертным-то по-настоящему еще не назовешь. Слишком многие вампиры гибнут в этом возрасте и чуть старше. Так что да, стоит выждать еще немного.
Что же до Армана… Армана он будет презирать до конца своих дней. Вот кого он убил бы с превеликой охотой. Опять же, и с этим вполне можно подождать, но последнее время Рошу нередко приходило в голову, что час отмщения уже близок. Будь Рошаманд еще во Франции в то время, когда Арман объявился там и возглавил Детей Сатаны, он бы убил его уже тогда. Но в тот момент Рош уже давно покинул те края. Пожалуй, лучше было бы ему тогда и вернуться. Разорить нечестивый парижский шабаш. Рош всегда считал, что рано или поздно какой-нибудь древний вампир так и сделает – но, как оказалось, ошибался. Конец Детям Сатаны положил только Лестат, да и то не силой, а новыми методами.
Ах, думал Рош теперь, но я же тут, в своем королевстве. Разве все это безумие захлестнет мои берега?
Даже охотясь в Эдинбурге, Дублине или Лондоне, он всегда мечтал скорее вернуться домой, в тишину, покой и неизменность.
И вот теперь этот негодяй, этот Голос, угрожал его покою и независимости.
Он давно уже вел беседы с Голосом – хоть и не желал признаваться в том Бенедикту. И сегодня буквально кипел от ярости, от злости на Голос за то, что Бенедикт подвергся опасности.
– Но что помешает ему проникнуть и сюда? – тем временем вопрошал Бенедикт. – Что помешает ему найти меня здесь, как он нашел всех прочих, кто пытался сбежать? Он ведь испепелил на месте многих вампиров моего возраста.
– Не совсем твоего, – поправил Рошаманд. – И не обладающих такой кровью, как ты. Со всей очевидностью можно сказать, что там действовал какой-то древний вампир, раб Голоса. И когда стены разлетелись, он поливал вас огнем. Если все остальные вокруг тебя сгорели, значит, он прекрасно видел тебя. Был с тобой в одном здании, совсем рядом. Но не смог тебя убить.
– Когда этот Голос со мной разговаривал, то говорил совершенно ужасные вещи, – промолвил Бенедикт. Он слегка пришел в себя и снова выпрямился на стуле. – Пытался сбить меня с толку, заставить думать, что это мои собственные мысли, что я его слуга, что я хочу ему служить.
– Ступай, смой кровь с лица, – велел Рошаманд.
– Рош, почему тебя всегда волнуют такие мелочи? – взмолился Бенедикт. – Я же страдаю. Испытываю ужасные муки, а тебя только и интересует, не в крови ли у меня лицо и одежда.
– Ну ладно, – вздохнул Рошаманд. – Рассказывай. Что я должен, по-твоему, знать?
– Это создание… когда оно говорило со мной… в смысле, еще до пожара…
– Несколько ночей назад.
– Ну да, тогда. Этот Голос велел мне сжигать остальных вампиров. Сказал, он не сможет обрести силы, пока их не уничтожат. И хочет, чтобы я убивал ради него. Сказал, я должен быть готов за него хоть в огонь кинуться.
– Ну еще бы, – тихонько засмеялся Рошаман, – он и мне такую же напыщенную чушь нашептывал. Очень уж высокого он о себе мнения. – Он снова засмеялся. – Начинал он, правда, не со столь пафосной ноты. Сперва просто: «Убей их. Посмотри, что они с тобой сделали».
Он снова никак не выразил обуревающего его гнева. Да как он смел, этот Голос – после всех задушевных бесед, что вел с Рошамандом – включить Бенедикта в список тех, кто предназначен на убой? Способен ли Голос видеть глазами Роша? Слышать его ушами? Или только и может, что сидеть у него в мозгу и болтать, болтать, болтать без остановки?
– Да, но потом он снова завел эту песню, что, мол, приходит в себя. Что он имел в виду? – Бенедикт ударил кулаком по старинному дубовому столу. Лицо у него сморщилось, точно у обиженного херувимчика. – Кто он такой?
– Прекрати. Помолчи-ка теперь и дай мне подумать.
Рошаманд снова уселся в кресло подле каменного очага. Языки пламени весело плясали, раздуваемые холодным ветром, что врывался в незастекленные окна.
Рош много недель подряд беседовал с Голосом. Но последние пять ночей Голос молчал. Быть может, он не в силах выполнять две задачи одновременно? Быть может, овладев разумом какого-то бедолаги и заставляя его жечь соплеменников, он уже не в состоянии вести с Рошем любезные беседы – ни в тот момент, ни даже в тот же вечер?
Пять ночей назад Голос сказал:
– Только ты один меня и понимаешь. Только ты один понимаешь власть, жажду власти и то, что лежит в самом сердце этой жажды.
– И что ж это? – спросил Рош.
– Ответ проще простого, – хмыкнул голос. – Тот, кто жаждет власти и могущества, делает это, чтобы не подчиняться власти и могуществу всех остальных.
А потом пять ночей тишины. И кровавая резня по всему миру. Бенджи Махмуд вел передачу все ночи напролет, а когда в знаменитом особняке «Врата Троицы» в Нью-Йорке наступал день, записи этих передач повторялись и повторялись, автоматически – чтобы их могли послушать вампиры из других частей света.
– Возможно, пора мне самому выяснить, что там происходит, – промолвил Рош. – А теперь слушай меня. Я хочу, чтобы ты пошел вниз, в подвал, и так там и оставался. Если вдруг какой-нибудь одичалый посланец этого существа приземлится в нашем зимнем раю, там, внизу, ты будешь в полной безопасности. Оставайся там до моего возвращения. Остальные вампиры по всему свету принимают равно такие же меры предосторожности. В подземелье тебе ничего не грозит. А если этот Голос снова к тебе обратится – что ж, попытайся узнать о нем как можно больше.
Он отворил тяжелую окованную железом дверь в спальню. Надо еще переодеться для путешествия. Тоже докука!
Но Бенедикт последовал прямо за ним.
Огонь в спальне почти уже угасал, в камине завораживающе мерцали угли. На окнах тяжелые красные бархатные шторы, старинный дубовый паркет устлан шелковыми и шерстяными персидскими коврами.
Рош стянул рясу и отшвырнул ее в сторону, но тут Бенедикт ринулся к нему в объятия, прижался, зарылся лицом в шерстяную рубаху Роша. Тот возвел глаза к потолку, думая, что теперь и его одежда пропитается запахом крови.
Но разве сейчас это имело хоть какое-то значение?
Крепко обняв Бенедикта, он увлек его за собой к ложу – массивной и широкой кровати эпохи последнего Генриха. Роскошное ложе с резными узловатыми столбиками балдахина. Рош с Бенедиктом любили вместе валяться на нем.
Рош сорвал с Бенедикта пиджак, свитер и рубашку, повалил на темное расшитое покрывало, да и сам повалился рядом, нащупывая пальцами розовые соски юноши, лаская губами его шею. А потом прижал голову Бенедикта к своему горлу.
– Пей!
Острые, точно бритва, зубы мгновенно пронзили кожу. Рош всем сердцем ощутил голодную, жадную тягу. Кровь его хлынула к сердцу, что гулко и мощно билось у него на груди. А вместе с кровью потоком хлынули образы. Он увидел горящие дома в Лондоне, увидел отвратительное, похожее на призрак, существо в лохмотьях, увидел подробности, которые замечал, но не осознавал сам Бенедикт: как это существо рухнуло на колени, как придавили его падающие горящие балки, как оторвалась и отлетела в сторону объятая пламенем рука, обугленные пальцы которой еще слабо подергивались. Услышал, как трескается череп.
Поток видений растворился в наслаждении, глубоком и темном пульсирующем наслаждении, что испытывал Рош, пока кровь все быстрее и быстрее вытекала из его жил. Как будто чья-то рука держала его сердце на ладони, сжимала все сильнее и сильнее – и наслаждение волнами расходилось из сердца по всему телу, до последней клеточки.
Наконец Рош повернулся, оторвал от себя Бенедикта и сам впился в его шею зубами. Бенедикт закричал, но Рош навалился на него, прижал к бархатному покрывалу, вытягивая из него кровь с неодолимой силой, намеренно заставляя Бенедикта снова и снова корчиться в спазмах. Образы нахлынули снова. Вид стремительно уносящегося вниз Лондона, когда Бенедикт взмывал в небеса. Рев и запах ветра. Какой же густой, пикантной была у него кровь! Кровь каждого вампира на всем земном шаре отличается собственным, уникальным вкусом и ароматом. У Бенедикта она была просто упоительной. Рошу потребовалась вся сила воли, чтобы наконец оторваться от юноши, провести по губам языком и откинуться на подушку, глядя на изъеденный древоточцами деревянный навес над кроватью.
Потрескивание огня в пустой комнате звучало особенно громко. В отблесках пламени, игравших на темно-красных драпировках, вся спальня казалась красной. Прекрасный, успокаивающий, сочный цвет. Мой мир.
– Теперь спускайся вниз, как я велел, – сказал Рош и, приподнявшись на локте, грубо поцеловал Бенедикта. – Слышишь? Ты меня вообще слушаешь?
– Да, да и да, – простонал Бенедикт, явно ослабевший после пережитого наслаждения – хотя Рошаманд взял у него лишь столько, сколько сперва отдал, прогнав едкую алую ленту своей крови по венам юного вампира.
Рош слез с кровати и, стоя перед открытым гардеробом, натянул толстый кашемировый свитер, брюки из теплого сукна, шерстяные носки и ботинки. Для этого путешествия он выбрал длинную русскую шинель – черную бархатную шинель царских времен с воротником из чернобурой лисы. На голову надел вязаную шапку. Достав из нижнего ящика документы и деньги, рассовал их по внутренним карманам. Куда там запропастились перчатки? Он натянул их, любуясь, как смотрятся его пальцы, обтянутые гладкой блестящей кожей.
– Но куда ты собрался? – спросил Бенедикт, садясь на кровати – взъерошенный, раскрасневшийся и очаровательный. – Ну скажи!
– Хватит нервничать, – сказал Рошаманд. – Двинусь за запад, вослед за ночью. Хочу разыскать близнецов и допытаться до истоков всего этого. Наверняка Голос исходит из одной из них.
– Но Мекаре лишена разума, а Маарет ни за что не пошла бы на такое! Это же все знают. Даже Бенджи так говорит.
– О да, Бенджи, Бенджи, величайший пророк вампиров.
– Но это правда!
– Ступай вниз, Бенедикт, не то силком оттащу. Мне пора.
Подземелье замка – целую череду роскошных комнат – едва ли можно было сравнить с темницей. Толстый слой шкур на полу, масляных ламп в избытке, ну и, само собой, дубовые поленья в камине. Телевизор и компьютеры внизу почти не уступали тем, что стояли в верхних залах, а сквозь узкую щель, прорезанную сквозь толщу скалы, сюда поступал ровный поток свежего океанского воздуха.
Когда Бенедикт ушел, Рош отправился к восточной стене, поднял тяжелый французский гобелен с изображением оленьей охоты и толкнул дверь в свой тайный кабинет – дверь эта была специально утяжелена, так что ни одному смертному было бы не под силу ее и с места стронуть.
Знакомый запах воска, пергамента, старой кожи и чернил. Он всегда замирал в дверях на миг-другой, просто чтобы насладиться этим запахом.
Силой мысли он быстро зажег несколько свечей в железных канделябрах.
Стены вырезанной в скале кельи обрамляли книжные полки, а единственное свободное от книг место занимала огромная карта Мира – Рош сам нарисовал ее на холсте, отмечая там свои любимые города в правильной взаимосвязи между друг другом.
Он постоял там, разглядывая карту и припоминая последние отчеты об убийствах молодых вампиров. Все началось с Токио, потом переместилось в Китай, оттуда в Бомбей, Калькутту, на Ближний Восток. А следом безумие разлилось по всей Южной Америке, в Перу, Боливии и Гондурасе.
Потом ударило по Европе. Затронуло даже Будапешт, где располагалась любимая опера Рошаманда. Безобразие!
Похоже, вначале еще существовал какой-то определенный план, но после он рассыпался вихрем беспорядочных, случайных атак – если не считать одной детали. В Южной Америке места резни можно было соединить в нечто вроде арки, скорее даже – грубого круга. Лишь там проявлялось хоть какое-то подобие закономерности. Именно там сейчас и находились близнецы – где-то в дебрях Амазонки. Рош не сомневался в этом. Конечно, наверняка знать он не мог – тайна хранилась слишком тщательно, а сам он был слишком близок к близнецам по возрасту, чтобы улавливать их телепатические сигналы. Но он знал. Они в Амазонии.
Эксцентричная Маарет всегда предпочитала жить в джунглях – а уж с тех пор, как Священный Источник попал в ее сестру, так и подавно. Рош время от времени видел близнецов во снах – видел короткими обрывками, отражением чужих мыслей, кочующих из разума в разум. Да, сестры скрывались в джунглях Амазонки – эта жуткая парочка, что похитила Священный Источник из Египта Акаши.
Бунтовщицы, еретички, мятежницы! Рош был взращен на всех этих древних преданиях. Строго говоря, ведь сестры-то и были причиной всего, вообще всего. Это они привели в царство Акаши злого духа Амеля. Не то, чтобы Рош увлекался древними временами, но он высоко ценил иронию и закономерность в людях, как ценил их и в книгах.
Признаться, он питал некоторую симпатию к Акаше, взбалмошной и жестокой царице, пред чьи очи его когда-то притащили и велели испить из Священного Источника и принести клятву вечной верности. Ледяная, безжалостная богиня. К тому моменту она правила вот уже тысячу лет. Во всяком случае, так ему сказали. О, как пристально она осматривала его, как проводила жесткими ладонями по лицу его, голове, плечам, груди. О, как тщательно обследовали его всего ее раболепные, вкрадчивые жрецы, прежде чем провозгласили, что он совершенен и достоин стать богом Крови.
И что за судьба ожидала его в качестве бога? Либо бесконечные схватки под началом принца Небамуна с защитниками Царицы – или томиться в заточении в каком-нибудь алтаре, страдая от голода, видя сны наяву, читая мысли смертных людишек, изрекая приговоры крестьянам, что приносили ему жертву в пору священного пира и докучали ему непрестанными суеверными молитвами.
Он бы сбежал – и быстро. Он спланировал все заранее. Выходец с острова Крита, морской бродяга и купец, он так и не купился на темные запутанные верования Древнего Египта.
Однако Рош не бросил Небамуна во время худшего испытания – ведь Небамун всегда был добр к нему. И не сбежал, когда Небамун предстал перед Царицей по обвинению в государственной измене и святотатстве за то, что самовольно и бесстыдно причастил Крови женщину.
Превращение в вампиров женщин считалось упадническим и гнусным обыкновением мятежников Первого Поколения – для Царской Крови это было строго-настрого запрещено. Кровавым богам и непоколебимо верным воинам Царской Крови не требовалось иных женщин, кроме самой Царицы. Как – и зачем – ее верный слуга посмел причастить Крови женщину? На самом-то деле, конечно, такое несколько раз случалось, но всегда при неохотном попустительстве Царицы. Она даже родную сестру не взяла с собой. Даже дочерей.
В очередной раз откладывая бегство, Рош был уверен: Небамуну и его невесте Сиврейн не избежать лютой смерти. Но ничего подобного.
Всемогущая царица, считавшая малейший свой каприз отражением Божественного Разума, с первого взгляда «полюбила Сиврейн». Позволила ей испить своей могучей крови и назначила личной и доверенной служанкой.
Что же до Небамуна, то за дерзость и прегрешения его изгнали из армии. Было решено перевести его в кровавые боги, запереть в каком-нибудь святилище, где у него будет вдосталь времени, чтобы подумать о своем поведении. Будет служить верно и исправно – лет через сто, быть может, заслужит прощение.
Ранним утром, когда стражи святилища, упившись, спали непробудным сном, Рош прокрался к кирпичной стене и умолял Небамуна поговорить с ним.
– Беги отсюда, спасайся, – велел тот. – Она отняла у меня прекрасную Сиврейн, а самого меня обрекла на это тяжкое, невыносимое существование. Придет время – и я сбегу, покину эти стены. Беги же, друг мой. Беги как можно дальше. Найди мятежников Первого Поколения – а не удастся, сам причасти Крови своих сторонников. Все, чему мы служили – сплошная ложь, построенная на лжи. Вампиры Первого Поколения открыли мне правду. Акаша не богиня. В ней живет демон, тварь по имени Амель. Я видел плоды трудов этого демона. Я присутствовал при том, как он овладел ею.
За такие крамольные речи Небамуну непременно вырвали бы язык. Однако той ночью никто не слышал под высокой стеной его слов – никто, кроме Рошаманда.
Через пятьдесят лет он вернулся и разнес храм вдребезги, чтобы освободить Небамуна. Что же до Сиврейн, она давно уже предала Царицу – ей тоже не по вкусу пришлась старая вера. За голову бунтарки назначили высокую награду. Имя ее было проклято наряду с именами близнецов. Ее природные златокудрые волосы и голубые глаза считались признаком того, что она колдунья, изменница. Но она исчезла бесследно.
– Что ж, старые друзья, где бы вы ни были, – вслух произнес Рошаманд в тишине своей маленькой библиотеки, – может статься, мы очень скоро встретимся вновь, прямо посреди царящей кругом катастрофы. Но покамест я отправляюсь разведать, что удастся, самостоятельно.
Само собой, он знал, где сейчас Небамун – знал уже много веков. Небамун взял себе новое имя, Грегори, и со своей поразительно крепкой вампирской семьей жил в величайшей роскоши. Примерно раз в год лицо древнего кровопийцы мелькало на телевизионном экране, когда какой-нибудь репортеришка из числа смертных разглагольствовал о безбрежной фармацевтической империи Грегори Даффа Коллингсуорта, его бизнесе на нескольких континентах и даже о его знаменитой башне на берегах Женевского озера.
Интересно, многие ли из тех, кто видел эти передачи, узнали Небамуна в лицо? Навряд ли. Ну разве что Сиврейн. Но она, скорее всего, и так уже с Грегори. Должно быть, они тоже слышали Голос.
Небось он бессовестный льстец и лжец. Настраивает вампиров друг против друга. Твердит всем одно и то же.
«Тебе нет равных, я люблю тебя больше всех – твое лицо, тело, твой разум». Так Голос говорил Рошаманду.
Хм-хм. Посмотрим.
Рош задул свечи. Почему-то у него не получалось гасить их телекинезом – приходилось задувать самому. Вот и сейчас.
Вернувшись в спальню, он открыл другой гардероб – тот, где хранилось его оружие, накопленное за долгие годы скорее из сентиментальных побуждений, чем из каких-либо иных. Он взял с полки любимый длинный кинжал, прикрепил кожаные ножны под полу шинели. Потом прихватил и другое оружие – маленькую зеленую современную штучку, так называемую ручную гранату. Он прекрасно знал, на что она способна – нагляделся вдоволь за время великих войн, опустошивших Европу в двадцатом веке. Ее он засунул в карман. Рош знал, как вытянуть чеку, если потребуется.
Покончив с приготовлениями, он поднялся на высокие крепостные стены, где гулял ветер, и уставился вдаль – на туманное небо над холодным серым морем.
На миг на него вдруг накатило искушение оставить всю эту затею, вернуться к себе в библиотеку, зажечь свечи, растопить дубовыми поленьями камин, устроиться в бархатном кресле и скоротать ночь, как он привык – с хорошей книгой перед огнем.
Но нет, нельзя.
В попреках Бенджи Махмуда была своя правда – разящая и неумолимая. Рош и другие такие, как он, должны что-то предпринять. Он всегда восхищался Маарет, искренне наслаждался теми короткими моментами, что ему выпало провести в ее обществе. Но все это в прошлом. Он понятия не имел, какова она теперь, в эту эпоху – знал лишь то, что писали о ней другие. Пора самому отыскать ее, добраться до истоков всей этой загадки. Рошаманд почти не сомневался, что точно знает, кто такой этот Голос. Пора им уже встретиться лично.
Рош не привык склоняться перед чужим авторитетом. Однако привычка избегать войн и ссор между бессмертными уже обошлась ему очень дорого. Он был не уверен, что хочет в очередной раз уступить или сниматься с места. Мы стремимся к силе и власти, чтобы не подчиняться силе и власти других. О да!
Много лет назад этот холодный остров, стоящий поодаль от британских берегов, показался ему идеальным местом для уединения – пусть даже и потребовалось больше ста лет, чтобы построить этот замок со всеми его укреплениями и подземельями. Он привез сюда деревья и засадил голые овраги и ущелья дубами, буками, ясенями, сикаморами и березами. Он был щедрым лордом по отношению ко всем тем смертным, что строили замок – прорезали в утесах тайные покои, возводили стены и в конце концов создали твердыню, которую простые люди не одолели бы никакой осадой.
Даже последние два века замок оставался воплощением совершенства. Требовалось лишь вовремя подвозить уголь и дрова с материка – да держать в гавани яхту на случай, если захочется в одиночку выйти в бурное море.
Однако мир за это время разительно изменился.
Вертолеты береговой охраны постоянно патрулировали побережья, спутниковые фотографии замка мог посмотреть любой, обладающий доступом в Сеть, а самые что ни на есть благожелательные смертные, заботясь лишь о безопасности и благополучии обитателей замка, постоянно им докучали.
Рош гадал – так ли обстоят дела и у других бессмертных, например, у легендарных вампирских музыкантов, живущих в Альпах – у Ноткера Мудрого и его свиты, состоящей из скрипачей, композиторов и бессмертных мальчиков, исполняющих партии сопрано. До чего же чудесные мальчики! (И, к слову, чтобы юный певец всегда исполнял партию сопрано, его вовсе не обязательно кастрировать, достаточно причастить Крови). Так ли обстоят дела у Маарет и Мекаре в их дальних джунглях – или у любого иного отшельника, что удалился от мира, намереваясь жить в непроходимой глуши, которая вдруг внезапно стала вполне проходимой?
Лишь самые умные да ловкие вампиры, такие, как Грегори Дафф Коллингсуорт и Арман Ле Рюссе, умеющие жить среди смертных, не пострадали от резкого уменьшения планеты. Но какую цену им пришлось заплатить!
Где теперь вампирам искать уединения, где возводить свои цитадели? На горных отрогах в глубинах морей? Признаться, Рош на полном серьезе обдумывал недавно и такой вариант: огромный подводный дворец из современных сплавов и стекла – в темной океанской расщелине, доступной лишь тем, кто способен опуститься на такую глубину. И да – его состояния бы, пожалуй, хватило даже на такие излишества, однако Роша бесило, что он вынужден рассматривать перспективу проститься со своим милым островом, где на протяжении стольких веков находился его дом. Да и вообще – хотелось видеть из окон деревья, и траву, и звезды, и луну. И дрова он любил колоть сам, собственноручно. И чувствовать ветер на лице любил. Хотел оставаться частью этой земли.
Снова и снова ему приходили на ум одни и те же мысли: а что, если нам собраться всем вместе, да и уничтожить половину рода человеческого? Не так уж и трудно, если подумать. Особенно учитывая, что смертные не верят в ваше существование. В результате повсеместной разрухи и анархии по всей планете снова возникнет немало глухих и безлюдных мест, а вампиры снова смогут охотиться безнаказанно, снова станут высшей силой. Впрочем, технологические достижения стремительно съеживающейся планеты Рош тоже любил – огромные телевизоры с плоским экраном, записи музыки и стихов, диски и целые каналы с документальными и художественными фильмами, роскошные аудиосистемы, спутниковое телевидение, телефоны, мобильники, электрообогреватели и современные строительные технологии, синтетические ткани, небоскребы, фибергласовые яхты, самолеты, нейлоновые ковры, новомодное стекло. Прощание с современным миром было бы крайне мучительно – даже если бы охота неизмеримо улучшилась.
Что ж, что ж… Все равно у Роша не хватило бы духа перебить половину людей на земном шаре. Он вовсе не питал отвращения к смертным. Совсем не питал.
И все-таки Бенджи Махмуд прав. Мы должны обрести свое место в этом мире! Почему именно нам из всех земных созданий выпала участь проклятых, обреченных? Что мы такого творим, чего бы не делали другие? И уж коли на то пошло, мы прячемся друг от друга куда старательнее, чем от смертных. Когда смертные всерьез беспокоили Роша? Или Ноткера Мудрого – если только тот все еще держит в Альпах музыкальную академию для бессмертных? Или прозорливую Сиврейн?
Рошаманд глубоко вдохнул свежий морской воздух. Ни единой смертной души на сорок миль вокруг, не считая старого смотрителя и его семейства – все трое, весело смеясь, сидели сейчас перед телевизором в своем маленьком домике, в теплой гостиной, где в буфете красовался сине-белый китайский фарфор, а на матрасике перед печкой спал маленький беленький песик.
Он ведь готов драться за все это, верно? Возможно даже – драться с другими вампирами. Однако сейчас, в эту минуту, он вознес молитву создателю вселенной, прося у него лишь безопасности для себя с Бенедиктом – и благополучного возвращения домой.
Однако не успела молитва слететь с его уст, как Роша охватили сомнения. Что он такое задумал и зачем? К чему бросать вызов Маарет в собственных ее владениях? А ведь его незваное появление иначе, чем вызов, и расценить будет невозможно.
Лучше, гораздо-гораздо лучше отправиться в Нью-Йорк, отыскать там других бессмертных, озабоченных положением дел, и рассказать им все, что ему известно об этом коварном и переменчивом Голосе.
И вдруг тот зазвучал прямо в голове – четко и внятно, точно шепот над самым ухом. Рев ветра ничуть не заглушал его.
– Рошаманд, послушай, ты нужен мне. – Да-да, тот самый Голос. – Мне нужно, чтобы ты пришел. Сейчас же. Немедленно.
Ах, не этого ли он и ждал? Быть может, я – Избранный?
– Почему именно я? – спросил он вслух. Слова его потонули в шуме ветра, однако Голос превосходно расслышал их. – И с какой стати я должен тебе верить? Ты предал меня. Ты чуть не убил моего возлюбленного Бенедикта!
– Откуда мне было знать, что твой Бенедикт в опасности? – возразил Голос. – А вот отправься ты сам в Лондон, выполни мой приказ, твоему Бенедикту ничего не грозило бы! Рошаманд, ты нужен мне! Приходи ко мне как можно скорей!
– Прийти к тебе?
– О да! В Амазонские джунгли, любимый мой, ровно как ты и собирался. Я в тюрьме здесь. Я в полной тьме. Я странствую по тропам моих щупалец, побегов, бесконечно извивающихся, изгибающихся, вьющихся нитевидных конечностей, я ищу, ищу, ищу того, кто достоин Любви, но неизменно – неизменно – меня отбрасывает обратно в эту немую и полуслепую темницу, это разнесчастное, неловкое, разваливающееся тело, которое мне не удается никакими силами пробудить к жизни! – это создание, что не в состоянии двигаться, слышать, понимать. Создание, которому все безразлично!
– Выходит, ты и правда дух Амель? – спросил Рошаманд. – Или хочешь убедить меня в этом?
– Ах, в этой живой гробнице я наконец полностью начал осознавать себя, о да, в этом вакууме, в этой мрачной пустоте. И мне некуда, некуда деться!
– Амель.
– Я не могу завладеть ею!
– Амель.
– Приходи ко мне, пока больше никто не пришел, Рошаманд, прими меня в себя – в твое великолепное мужское тело, у которого есть глаза, и язык, и руки, и ноги, и все остальное. Скорее – пока этого не сделал кто-то другой, пока не подоспел какой-нибудь неразумный лихач, который обратит мою всевозрастающую силу против тебя!
Молчание.
Потрясенный, пораженный до глубины души, Рош застыл на стене, не в силах прийти ни к какому осознанному решению. Ветер хлестал его, бил в глаза, да так, что они заслезились. Амель. Священный Источник .
Много веков назад Акаша смотрела на него с высокомерным презрением.
«Я – Родник. Я – Священный Источник».
На севере собиралась буря. Рош видел ее, ощущал мчащиеся вихри, грозный напор ветра. Гроза уже близко – но что ему за печаль?
Взмыв вверх, навстречу леденящему холоду суровых небес, он набрал скорость и повернул на юг. Невесомый, могучий, грозный, он мчался к открытому океану.

Глава 15
Лестат. Милый дом

– Зачем тебе вообще вздумалось восстанавливать этот замок? Ты же можешь выбрать любой уголок земного шара! Зачем ты вернулся сюда, в эту дыру? Зачем нанял архитекторов, чтобы восстановить деревню? На кой черт тебе это все? Совсем спятил?
Любимая моя, нежная матушка. Габриель.
Она расхаживала по комнате, вызывающе засунув руки в карманы джинсов. Мятая куртка-сафари, распущенные белокурые локоны спадают по плечам мягкими волнами. Даже у вампиров прямые волосы становились чуть волнистыми после того, как их заплетали в косы.
Я не снизошел до ответа. Чем спорить, чем пытаться ее вразумить – буду просто радоваться встрече. Я так безнадежно любил ее – эту вызывающую манеру держаться, бледное овальное лицо, бесконечную женственность и очарование которого не могли заглушить даже глубинная холодность и бесчувственность. Кроме того, мне и так уже хватало пищи для размышлений. Да, чудесно, что она снова здесь. Да, я рад до глубины души. Горе, горе вампиру, что приведет за собой в ряды Тех, Кто Пьет Кровь, кого-либо из своей смертной семьи! Но сейчас в мыслях моих безраздельно царил Голос и ни на что остальное просто не оставалось места.
Итак, я сидел за антикварным письменным столом – прелестным образчиком мебели эпохи Людовика Пятнадцатого, закинув на него ноги, сложив руки на коленях, и просто смотрел на нее. А про себя гадал – что же предпринять, как распорядиться тем, что я знаю, что чувствую?
Стоял великолепный закат. Точнее, уже догорал. За окном виднелись очертания наших родных гор. Звезды тянулись с неба, силясь коснуться темных вершин. Чистая, идеальная ночь вдали от шума и грязи большого мира. Лишь отдельные голоса долетали сюда от горстки домов и магазинчиков крохотной деревушки на горной дороге чуть ниже по склону. В комнате, что когда-то служила спальней, но теперь превратилась в просторную и изысканно украшенную гостиную, были лишь мы двое, более никого.
Мои зеркала, ажурные узоры золотом по красному дереву, фламандские гобелены, персидские ковры, хрустальные люстры.
Замок и в самом деле разительно переменился. Все четыре башни достроены, множество комнат отделано заново, всюду проведено электричество и центральное отопление. Что до деревушки внизу – она была совсем крохотной и существовала еще лишь за счет краснодеревщиков и прочих мастеровых, занятых реставрацией замка. Сюда, в этакую глушь, не заглядывали даже туристы, а уж об остальном мире и говорить нечего.
Зато чего тут было вдоволь, так это тишины и уединения – благодатной тишины, какая возможна лишь вдали от больших городов, вдали от шума Рима и Клермон-Феррана. И повсюду вокруг – благодатная красота зеленых полей и нетронутых древних лесов. Сколько бедняков когда-то боролось тут за кусок хлеба или кусочек мяса! Не то теперь. Несколько десятков лет назад новые скоростные трассы соединили горные просторы, одинокие вершины и потаенные долины Оверни с остальными частями страны – а вместе с дорогами пришли неизбежные технологические дары и новинки современной Европы. И все же моя родина до сих пор оставалась самым малолюдным районом Франции, а возможно, и всей Европы – мой укрепленный замок не был даже указан на картах, а попасть сюда можно было лишь по частной (и прегражденной тяжелыми воротами) дороге.
– Противно видеть, что ты вернулся назад, – заявила Габриель, отворачиваясь к окну. Поток света обрисовал ее стройную миниатюрную фигурку. – Но ты всегда делал, что хотел.
– Вместо чего? – парировал я. – Мама, в этом мире нет таких понятий, как «вперед» или «назад». Мое возвращение сюда стало шагом вперед. У меня не было дома, зато было сколько угодно времени, чтобы спросить себя – а где я буду чувствовать себя как дома. И вуаля! Я здесь, в замке, в котором родился на свет и который вполне неплохо сохранился, хоть и погребен нынче под слоями новой штукатурки и украшений. Я смотрю на горы, где охотился еще мальчиком – и мне все это нравится. Это Овернь, центральная часть Оверни, где я родился. Таков мой выбор. И хватит об этом.
Она-то, понятное дело, родилась не здесь. Здесь она провела, должно быть, самые несчастливые годы своей жизни, здесь родила семерых сыновей, из которых я младший, и здесь, в этих самых комнатах, медленно умирала, пока не приехала ко мне в Париж повидаться перед смертью и мое объятие не отправило ее прямиком в странствие по Пути Дьявола.
Естественно, что она терпеть не могла этот замок. Наверное, и у нее было какое-то место, которое она любила так же страстно, как я свое родовое гнездо. Но если и так, навряд ли она хоть когда-нибудь рассказала бы мне.
Габриель засмеялась и, повернувшись обратно, все тем же широким шагом подошла к моему столу, посмотрела на меня и снова принялась обходить комнату, презрительно разглядывая мраморные каминные полки, старинные часы и все прочее, что когда-то особенно страстно ненавидела.
Я откинулся на спинку стула, сцепив руки за шеей и уставившись на фрески на потолке. Мой архитектор специально выписал из Италии художника, способного выполнить их в старом французском стиле: Дионис со свитой увитых гирляндами почитателей беззаботно резвился на фоне лазурного неба, по которому катились чуть подсвеченные золотом облака.
Арман и Луи не зря решили покрыть росписями потолок своей нью-йоркской берлоги. Не хочется признавать, но именно подсмотрев в окошко за всей этой барочной роскошью, я и вдохновился идеей тоже заказать расписной потолок. Им, конечно, я об этом не расскажу ни за что и никогда. О, щемящая боль тоски по Луи, острое желание поговорить с ним, острая благодарность судьбе, что Луи теперь с Арманом!
– Ты наконец стал сам собой, – промолвила Габриель. – Я рада. По-настоящему рада.
– Почему? Нашему миру в самом скором времени может настать конец. Разве что-либо иное сейчас имеет значение?
Нечестный вопрос. Я ведь отнюдь не считал, что нашему миру грозит конец. Я не допущу этого! Не позволю! Буду сражаться до последнего вздоха, до последней капли крови в моей отвратительной бессмертной оболочке.
– Ах, да не кончится он, – пожала плечами моя мать. – Если только мы все будем действовать сообща, как в прошлый раз, если, как принято говорить, отложим в сторонку наши разногласия и объединимся. Нам под силу одолеть это создание, разбушевавшегося духа, возомнившего, будто любая его эмоция неповторима и уникальна – словно самосознание было создано лишь для него одного, для его пользы и выгоды.
О! Ей известно об Амеле! Выходит, она вовсе не отсиживалась где-нибудь в североамериканских дебрях, любуясь снежинками. Она всю дорогу была среди нас. И слова ее имели смысл.
– Именно так он себя и ведет, – согласился я. – Ты нашла правильные слова.
Она облокотилась на каминную полку рядом со мной – ей еле-еле хватало для этого росту. В такой позе она казалась хрупким изящным юношей. Она улыбалась мне, глаза у нее сияли.
– Я люблю тебя, ты же знаешь.
– Тебе почти удалось меня обмануть, – пожал плечами я. – Хм-м. Что уж тут. Похоже, меня вообще многие любят, что смертные, что бессмертные. Ничего не поделаешь. Я самый ослепительный вампир планеты – правда, хоть убей, не пойму, почему. Ну разве тебе не повезло с сыном? Убийца волков, попавший на подмостки в Париже и невзначай приглянувшийся сущему чудовищу?
Тоже не очень-то честно с моей стороны. Зачем я старался не подпускать ее, отстраниться?
– Нет, правда, роскошно выглядишь, – сказала она. – И волосы у тебя стали светлее. Почему?
– Похоже, так получается, когда обгораешь на солнце. Снова и снова. Но золота в моих локонах еще хватает, чтобы я не унывал. Ты и сама отлично выглядишь. Что тебе известно обо всем этом – что происходит вокруг?
Она несколько мгновение помолчала.
– Не думай, будто тебя и в самом деле все любят тебя – или любят тебя ради тебя самого.
– Ну спасибо, матушка.
– Нет, правда. Я серьезно. Даже не думай… Любовь так не возникает. Просто все они знают лишь одно имя, лишь одно лицо – твое.
Я обдумал ее слова и кивнул.
– Да, я знаю.
– Давай поговорим о Голосе, – предложила она, без дальнейших околичностей переходя прямиком к делу. – Физически действовать он не может. По всей видимости, он способен лишь подстрекать тех, кого посещает мысленно. Овладеть чужим телом физически он не способен. И, подозреваю, телом своего носителя управлять он тоже не в состоянии, но, опять же, я-то видела носителя куда как реже и меньше, чем ты.
Носителем была Мекаре. Я никогда не думал о ней в этих терминах, но по сути-то именно так дело и обстояло.
Я был искренне впечатлен. И как только я не додумался до всего этого раньше? Я-то до сих пор воспринимал все посещения Голоса как попытки вторжения, захвата, однако он же никогда не пытался и в самом деле овладеть мной. Галлюцинации насылать мог, да – но и галлюцинации тоже всего-навсего плод работы мозга. Он не в состоянии был физически управлять мной. Я перебирал в памяти все, что он мне когда-либо говорил.
– Не думаю, что он вообще способен контролировать тело носителя, – наконец отозвался я. – Оно атрофировано. Слишком много веков без свежей человеческой крови, без общения с вампирами или людьми. Слишком долгое заточение в темноте.
Габриель кивнула и скрестила руки на груди, прислонившись к каминной полке.
– Значит, первой его целью будет выбраться из этого тела, – подытожила она. – Но что потом? Он будет все так же зависеть от тела и могущества своего нового носителя. Неплохо бы переманить его в какого-нибудь молоденького вампирчика.
– Это еще почему?
– Если он снова окажется в древнем теле, в теле по-настоящему древнего вампира, он сможет выйти на солнце и тем самым убить добрую половину всех вампиров в мире – как уже было в давние времена. Но если он окажется в юном теле, то не сможет этого сделать, не погибнув сам.
– Mon Dieu , я никогда об этом не думал!
– Вот поэтому-то нам и надо собраться всем вместе, – сказала она. – И местом сбора, разумеется, должен стать Нью-Йорк. Но сперва надо завербовать Сиврейн.
– А ты осознаешь, что Голос может слышать нас хоть прямо сейчас? – поинтересовался я.
– Нет, если он не находится прямо тут, сейчас, в ком-то из нас, – возразила она. – Голос посещал меня не раз и не два, и у меня сложилось впечатление, что он может быть только в одном месте за раз. Он никогда не обращается к целой группе вампиров в один и тот же момент. Нет-нет. Он явно не в состоянии говорить со всеми сразу. Если он временно заякорился во мне или в тебе – да, тогда он слышит все, что сказано в этой комнате. Но только в этом случае. И я не ощущаю сейчас его присутствия. А ты?
Я задумался. Ее слова звучали очень похоже на правду. Но я все никак не мог осознать – почему это так. Почему Голос не способен охватить разумом сразу все свое огромное тело – если допустить, что у него есть тело в привычном нам смысле слова? Но, с другой-то стороны, кто вообще способен охватить разумом все свое тело сразу? Разве что осьминог? Мне вспомнилось, как Мекаре и Маарет много лет назад сравнивали являвшихся к ним духов с огромными морскими монстрами.
– Голос передвигается по всей своей эфирной плоти, – промолвила Габриель. – И я использую слово «плоть» лишь потому, что не знаю, как еще это описать – но, держу пари, твои многоученые друзья Фарид и Сет подтвердят мои слова. Голос перемещается по своим многочисленным отросткам и не может находиться в двух местах одновременно. Лестат, мы должны встретиться со всеми остальными. Должны отправиться в Нью-Йорк, а перед тем – к Сиврейн. Ей непременно надо пойти с нами. Она очень сильна – возможно, не уступает телу-носителю.
– Откуда ты знаешь про Сета с Фаридом? – удивился я.
– От вампиров, что звонили Бенджи Махмуду в Нью-Йорк. Разве ты их не слушал? Я думала, что уж ты-то, со всеми своими рок-, видео и электронными письмами, шагаешь в ногу с прогрессом. Я сколько раз слышала, как бродяги звонят в студию и рассказывают про милосердного вампира-ученого с Западного побережья, который платит наличными за образцы крови и тканей. А о Сете, его создателе, они и вовсе отзываются чуть ли не как о божестве.
– И Фарид с Сетом тоже отправились в Нью-Йорк?
Габриель пожала плечами.
– Скорее всего.
Должен признаться: я слушал Бенджи, но почти не слушал тех, кто ему звонил, разве что совсем урывками.
– Наверняка все тело Амеля обладает какой-то чувствительностью, – заметил я, – вот как я, например, чувствую боль в руке или ноге.
– Да, но у тебя-то ни рука, ни нога не наделены независимым сознанием. Послушай, вот что известно мне: Голос приходит ко мне, мелет какой-нибудь очередной вздор, а потом исчезает. То льстит, то призывает убивать других вампиров, то твердит, что я единственная в своем роде и он желает только меня одну. Во всех остальных он уже разочаровался. И так по кругу. Подозреваю, он нам всем говорит примерно одно и то же – впрочем, это уже догадки. Иной раз он ведет себя грубо, ребячливо, а иной – проявляет поразительную проницательность. Но, повторяю, это все лишь догадки. – Она пожала плечами. – Пора бы отправляться к Сиврейн. Тебе придется перенести нас туда.
– Перенести?
– Полно тебе, Принц-Паршивец, не скромничай.
– Знаешь, я Мариуса готов убить за это прозвище.
– А вот и не убьешь. Оно тебе самому нравится. И да, тебе придется нас туда перенести. Я, сынок, не обладаю Облачным Даром. Я-то не пила крови ни Матери, ни Мариуса.
– Но ты же пила кровь Сиврейн, разве нет? – Мне казалось, что это так. Я различал в ней едва заметные перемены, которые нельзя было списать лишь на действие времени. Но точно уверен я не был. – Матушка, у тебя есть Облачный Дар, ты просто не знаешь.
Она ничего не ответила.
– Мы все должны сойтись на общий сбор, – заявила она. – На всякие глупости времени просто нет. Перенеси нас к Сиврейн.
Я снял ноги со стола, поднялся и потянулся.
– Что ж. Пожалуй, мне даже нравится перспектива нести тебя в объятиях, всю такую беспомощную – а ведь я в любой момент могу уронить тебя в море.
Она заржала. Дурацкое слово, но она и тогда казалась прелестной и неотразимой.
– Спорим, если я тебя уроню, ты в два счета обнаружишь у себя Облачный Дар.
– Может, обнаружу, а может, и нет. Почему бы не отложить эксперимент до следующего раза. Договорились?
– Ну ладно. Дай мне пять минут предупредить архитектора, что я отлучусь на несколько ночей. И куда мы отправимся?
– Фу ты, ну ты, еще и архитектор! Вот тоска-то! Раз уж пойдешь к нему, высоси у него всю кровь, до последней капли. Ненормальный, который проводит всю жизнь, отстраивая затерянный черт-те где замок просто потому, что за это платят… Что за унылая личность!
– Матушка, держись от него подальше. Он мой доверенный слуга. И он мне нравится. Так позволено ли мне спросить, куда именно мы полетим?
– Это в полутора тысячах миль отсюда. В Каппадокии.

Глава 16
Фарид. Момент решения

Фарид сидел в темном кабинете, глядя на огромный светящийся монитор – на огромную, раскинувшуюся во все стороны модель, созданную им из пикселей и света: трехмерную структуру воображаемого тела этой диковинной сущности Священного Источника, Амеля, Голоса, что подстрекал древних вампиров уничтожать молодежь по всему земному шару.
На столе рядом лежал толстый томик в твердом переплете – «Царица Проклятых». Открыт томик был на 366–367-х страницах. Фарид снова и снова перечитывал пассажи, в которых Акаша, прародительница всех вампиров, описывала, как дух Амеля вошел в ее тело.
Фарид пытался наглядно отобразить свои теоретические представления об этом существе. Однако в процессе столкнулся со сложностями и загадками, что оказались ему не по зубам. Ни один инструмент на земле оказался не в состоянии выявить клетки Амеля, хоть Фарид и не сомневался, что тот имеет клеточную природу. Ученый в который раз задумался, уж не является ли это создание последним представителем забытого мира, существовавшего на земле до появления в атмосфере кислорода? Возможно ли, что он – частица некой загадочной и могучей расы, постепенно вытесненной из зримого биологического мира появлением существ, для которых кислород не только не был ядом, но и, напротив, являлся залогом процветания? Какова была жизнь этой расы? Были ли они видимы для человеческого глаза – тогда, до повышения процента кислорода в воздухе? Плавали ли они в атмосфере – точно осьминоги в море? Любили ли они? Размножались ли? Существовало ли у них организованное сообщество, о котором до наших дней не донеслось даже воспоминаний? И чем именно им оказался так вреден кислород? Быть может, они просто остатки того, чем были прежде – гигантские эфирные тела, состоящие из бесконечно маленьких клеток, тела, некогда обладавшие массивным физическим обликом – тела, наделенные органами чувств, кардинально отличными от наших, настолько иными, что мы даже представить их себе не можем?
Вне всяких сомнений, после смерти из тела умершего высвобождается некая эфирная сущность, которая, выражаясь поэтически, возносится в какое-то иное царство. Однако часть этих эфирных сущностей остается на Земле – становится призраками. Сделавшись вампиром, Фарид уже успел повидать их. Они встречались не слишком часто, но все же он их видел. Ему довелось даже наблюдать призраков, которые создавали вокруг эфирного тела подобие физической оболочки человека из частиц, притягиваемых друг к другу посредством магнетизма.
Как соотносились эти призраки с духами вроде Амеля? Имелось ли между их «тонкими телами» хоть что-то общее?
Фарид с ума сходил, так хотел дознаться ответов! Он бесчисленное множество раз обсуждал все эти вопросы с Фланнери Джилман, биологической матерью сына Лестата и самой блестящей из всех врачей, которых он причастил Крови. Они все надеялись совершить прорыв, собрать воедино имеющиеся в их распоряжении разрозненные куски информации.
Возможно, решающим ключом к проблеме Амеля станет кто-то из толковых и сообразительных призраков, что ежедневно гуляют по улицам Лос-Анджелеса, притворяясь живыми людьми. Однажды, когда им повстречалось привидение, оставлявшее на земле совершенно натуральные отпечатки ног, Сет сказал Фариду, что и призраки тоже развиваются, эволюционируют, учатся все лучше и лучше взаимодействовать с физическим миром, создавать для себя биологические тела. О, если бы только удалось побеседовать с одним из них! Но увы, они всякий раз исчезали, лишь стоило ему к ним приблизиться. Одно привидение растаяло в воздухе прямо у него перед носом, оставив на земле груду пустой одежды. Другое улетучилось вместе с одеждой – судя по всему, одежда у него была такой же иллюзией, как и тело.
Будь только у Фарида время! Время размышлять, исследовать, открывать новое. Если бы только Голос не вогнал мир вампиров в ужасный кризис! Если бы только Голос не был одержим идеей уничтожения всех бессмертных. Не стал бы врагом собственному племени. Однако покамест все признаки указывали на обратное: Голос отнюдь не считал вампиров родней. Ему казалось, его держат заложником, лишили свободы воли и поступков, возможности быть самим собой. Значило ли это, что он желает снова освободиться, подняться в заоблачный рай, откуда пришел? Да нет, вряд ли. Не похоже. Скорее всего им двигают совсем иные желания и стремления, примерно такие же, что некогда побудили его войти в тело Акаши.
Фарид задумчиво смотрел на монитор, где горела яркими цветами трехмерная модель.
Итак, что можно сказать об этом существе? Скорее всего – беспозвоночное. Обладает мозгом – это уже почти наверняка. Нервная система включает в себя многочисленные щупальца – тоже наверняка. Надо полагать, что в призрачном состоянии оно способно впитывать из атмосферы какие-то питательные вещества. И кровь, конечно: способность впитывать крохотные капельки крови стала его пропуском в зримый биологический мир. По всей видимости, в щупальцах содержится множество нейронов, но не собственно разум или самосознание. Это все локализуется в мозге, то есть – в Священном Источнике. И, как стало теперь совсем ясно по словам самого Голоса, этот мозг наделен как краткосрочной, так и долгосрочной памятью. Так что желания и потребности его нынче выражаются именно в терминах времени и памяти.
Но всегда ли дело обстояло именно так? Или какие-то проблемы с долгосрочной памятью парализовали его на многие века – потому что у него не было возможности в «призрачном» состоянии хранить эти воспоминания или откликаться на них? Возможно ли, что в призрачной форме для Амеля и его собратьев не существовало понятий времени, а лишь одно блаженное «сейчас»?
А быть может, Амель всегда обладал индивидуальностью и самосознанием в общепринятом смысле слова, но в прошлые века не имел возможности общаться, коммуницировать? Ведь в призрачном состоянии он прекрасно общался с великими колдуньями-близнецами. Он любил их, стремился порадовать их, особенно Мекаре. Амель жаждал признания, одобрения, даже восхищения.
А что, если после того, как хвастливый Амель вошел в Великую Мать, это самосознание заснуло, утонуло – и всплыло теперь лишь потому, что оказалось заточено в теле женщины, чей мозг был разрушен, бездействовал?
Или, быть может, Амеля пробудила история – история, обрушившаяся на него, когда на алтари Матери и Отца бросали горящие видеозаписи рок-музыки Вампира Лестата, видео, повествующие о том, как возникли вампиры. Вдруг проблески жизни возникли в нем от просмотра тех фильмов, что Мариус так заботливо прокручивал для немых Матери и Отца в их святилище?
Фарид вздохнул. Больше всего на свете он хотел бы наладить прямой контакт с Голосом. Однако тот ни разу не обращался к нему. Голос говорил с Сетом. Говорил с бесчисленными вампирами по всей планете – а вот Фарида избегал. Почему же? Почему? Интересно, а вдруг Голос время от времени все равно проникал в Фарида и читал его мысли, хоть и не обращался к нему самому?
Вполне допустимо. Как допустимо и то, что из исследований Фарида Амель узнал куда больше, чем можно подумать со слов Голоса.
В комнату вошли Виктор и Сет.
Они остановились в прохладной темноте, глядя на монитор и вежливо дожидаясь, пока Фарид отвлечется от работы и обратит на них внимание.
Стеклянные стены просторной комнаты – одного из многих помещений огромного трехэтажного медицинского комплекса, выстроенного Фаридом и Сетом в калифорнийской пустыне, – смотрели на безжизненную равнину и возвышающиеся вдали горы.
Местная архитектура казалась Фариду холодной и тусклой – эффективно работать можно, а вдохновиться душой не с чего. Поэтому он, как мог, согревал и рабочее место, и прочие помещения маленькими, но милыми сердцу штрихами: мраморными каминами, маскирующими газовые решетки, излюбленными картинами европейских мастеров в золоченых рамах и выцветшими старинными коврами из его родной Индии. Почти весь его стол занимало несколько больших компьютеров, на экранах которых светились графики и фотографии. Но сам стол был сделан из резного орехового дерева: найденный на Гоа шедевр португальского Возрождения.
Хотя повсюду вокруг стояли мягкие кожаные кресла, Виктор и Сет не стали садиться, а ждали стоя. Фарид переключился на них, отчетливо осознавая: все равно без непосредственного контакта с Голосом больше ему ничего об этом существе узнать не удастся.
– Все устроено, – сообщил Сет. – Самолет ждет, багаж уже погружен. Роуз на борту. Виктор будет с ней. Роуз считает, что летит в Нью-Йорк повидаться с дядей Лестаном.
– Что ж, мы ведь надеемся, что в конце концов так оно и выйдет, верно? – спросил Фарид. – А наши апартаменты в Нью-Йорке?
– Готовы, конечно.
Ни Фарид, ни Сет уже два года как не посещали ни свою нью-йоркскую квартиру на шестьдесят третьем этаже небоскреба в Мидтауне, ни примыкающую к ней небольшую лабораторию. Но там всегда было все готово к их появлению, так что Фарид сам не знал, к чему задает столь глупые вопросы. Разве только чтобы потянуть время.
Сет продолжал говорить, словно бы размышляя вслух и проверяя себя, все ли сделано.
– Сотрудники-люди распущены в оплачиваемый отпуск на неопределенный срок и разъехались по домам. Все вампиры укрылись в подвальных помещениях и не выйдут оттуда до нашего возвращения. Запасов крови хватит надолго. Системы безопасности отлажены. Если Голос нацелит сюда очередную атаку, она провалится.
– Подвалы, – прошептал Виктор, содрогаясь всем телом. – Как они это выносят – сидеть там взаперти много ночей напролет?
– Они – вампиры, – негромко промолвил Сет. – А ты человек. Ты все время об этом забываешь.
– А никто из вампиров не боится подвалов и склепов?
– Я никогда таких не встречал, – отозвался Сет. – Ну как бы им их бояться?
В надежности и безопасности подвалов не было ни малейших сомнений. Но мы-то, размышлял Фарид, уезжаем отсюда, покидаем этот надежный и суперсовременный комплекс ради поездки в Нью-Йорк. Надо есть надо.
– Не хотел бы, чтобы меня запирали в подвале – ни здесь, ни где-либо еще, – заявил Виктор. – Сколько себя помню, ужасно боюсь темноты и замкнутых помещений.
Фарид почти не слушал его. Зато Сет заверил юношу, что в Нью-Йорке они будут жить в апартаментах со стеклянными стенами, высоко над Манхэттеном. Никаких склепов.
Ну как типично для смертных: зацикливаться на чем-то совершенно не важном. Фарид почти жалел, что не может так же легко отвлекаться от худших своих страхов и опасений.
Сегодня утром, на рассвете, не более четырнадцати часов назад, в этой самой комнате Фарид с изумлением услышал, как Сет звонит Бенджи Махмуду и сообщает, что они скоро приедут. Телефон был включен в режиме громкоговорителя. Сет и Бенджи битых полчаса переговаривались по-арабски. Но потом Сет поведал Бенджи о Роуз и Викторе – и Фарид пришел в ужас.
Однако он понимал друга. Они едут в Нью-Йорк потому, что должны ехать, а значит – должны доверить Бенджи, Арману и прочим нью-йоркским вампирам самые свои сокровенные тайны. Оставить Виктора и Роуз здесь, в Калифорнии, или где-либо еще просто немыслимо. Виктор всегда находился на их попечении, они несли за него ответственность, а теперь взяли на себя ответственность еще и за Роуз. Поэтому было решено взять этих двух прелестных смертных с собой и поселить неподалеку от штаб-квартиры главнокомандования.
После того телефонного звонка Фарид проспал весь день мертвым сном, а на закате очнулся, понимая: Сет поступил правильно. Кроме того, не приходилось сомневаться и в том, что Бенджи беззаветно предан Лестату, как предано ему и все маленькое семейство Бенджи – Арман, Луи, Сибель, Антуан и кто там еще мог к ним присоединиться. Однако Фарид понимал: тайна существования Виктора и Роуз очень скоро выйдет наружу, просочится телепатическим путем. Иначе и быть не может.
Тайна, известная слишком многим, перестает быть тайной. И вот теперь Фарид смотрел на здорового и прекрасного собой юношу, которого растил с самого его младенчества, и гадал, что же на самом деле припасено для него судьбой. Фарид любил его – искренне и беззаветно. Он воспитывал мальчика, обучал его, окружал роскошью, а главное – не уставал знакомить его с красотой и чудесами земного шара. Они много путешествовали, а еще больше – беседовали. Единственное, чего было лишено детство Виктора – это общение с другими детьми, опыт того, что современный мир называет «нормальной жизнью». Слишком уж это было рискованно. И вот теперь судьба поставила на его пути смертную девушку, чья жизнь во многом напоминала жизнь Виктора – и они полюбили друг друга. Что ж, и неудивительно. Фарид не мог бы придумать лучшей пары для Виктора, чем Роуз – и наоборот.
Его самого пугала сила своих эмоций, глубинные страхи, навязчивое беспокойство из-за всего, что происходит или только может произойти…
– Запасы крови в подвальных кладовых… – произнес Виктор.
– Хватит надолго, – подтвердил Сет. – Я лично проверял. Я ведь только что говорил. Доктор Джилман остается за старшего, без ее разрешения никто из подвалов и носа не высунет. У наших обожаемых гениев там есть все, что душе угодно – и лаборатории, и компьютеры, и проекты. А страх им неведом – как и все прочее, помимо поля деятельности. Охранные системы работают исправно и отключиться не могут. Со стороны Голоса просто смешно было бы напасть на наш центр.
– А Голос, известное дело, образец здравого смысла и эффективности, – внезапно пробурчал Виктор, словно бы не сдержавшись. Только теперь Фарид осознал, какой напряженный и несчастный у него вид – но при этом и донельзя возбужденный.
Виктор, как обычно, был в белой рубашке-поло с короткими рукавами и джинсах, хотя под мышкой держал куртку из мягкой коричневой замши – в дорогу. Белокурый молодой человек отменного здоровья, сложением и развитыми мышцами он больше походил на взрослого мужчину, чем на мальчика. Впрочем, по нынешним временам мужчины подчас еще растут и накачивают мышцы лет до тридцати. Виктор достиг уже шести футов и одного дюйма ростом – на дюйм выше отца.
– Прошу прощения. Извини, что перебил, – промолвил он с обычной своей вежливостью. Он вырос в безграничном уважении к Сету, Фариду и своей матери.
– Никто и не думает, что ты останешься равнодушен к произошедшему, – мягко произнес Сет. – Но мы все это уже проходили. Таков наш путь. Наше решение.
Виктор кивнул, но глаза у него сверкнули, а лицо залилось таким жаром, как только и случается со смертными молодыми людьми. Фарид слышал, как часто-часто бьется у него сердце, ощущал слабый запах пота, проступившего на лбу и на верхней губе Виктора.
В тусклом серебристом свечении мониторов Виктор был до того похож на Лестата, что это даже пугало. Юноша смотрел на Фарида без тени злости. Собственно говоря, Виктор вообще за всю свою недолгую жизнь ни разу ни на кого не сердился. И все же вид у него был встревоженный, задетый – и очень юный. Непокорные белокурые волосы до плеч придавали ему мальчишеский, почти детский вид. Именно так выглядел вампир Лестат на большинстве своих видеозаписей, на фотографиях или даже айфонных снимках, сделанных вампирами-папарацци в Париже.
– Я снова прошу вас, вас обоих, – промолвил Виктор чуть дрожащим, но звучным и глубоким голосом, – обратите нас. Нас с Роуз! Сделайте нас вампирами! Сейчас, до того, как мы все переедем в Нью-Йорк, и мы, двое беспомощных смертных, окажемся среди скопища вампиров.
Он всегда обладал даром изъясняться до боли правдиво и прямо, но притом с поразительным красноречием, на любом языке, какой только знал. И этот голос – глубокий мужественный голос – звучал совершенно по-взрослому, хотя, по мнению Фарида, настоящей зрелости Виктор еще не достиг.
– Вы окажетесь вовсе не среди сборища вампиров, – укоризненно ответил Фарид, – а в собственных ваших апартаментах, под охраной, в полнейшей безопасности.
Спору нет, он, Виктор, всегда прекрасно умел себя вести, никогда не грубил и не бунтовал против власти опекунов и почти никогда не срывался и не устраивал сцен – и все же ему только-только исполнилось девятнадцать: на год меньше, чем Роуз (так уж случилось, что дни рождения у них были очень близко друг к другу). И он, и Роуз – еще сущие дети.
– Обратите нас, – прошептал Виктор, переводя взгляд с Фарида на Сета.
– Ответ по-прежнему «нет». – Сет положил руку на плечо Виктору. Они с юношей были почти одного роста, но тот еще не кончил расти.
Фарид вздохнул и повторил то, что говорил уже не раз:
– Голос охотится за юными вампирами. Если мы обратим вас, вы станете для него легкой добычей, мы не пойдем на риск так глупо вас потерять. Для вас сейчас куда безопаснее оставаться смертными. А если вся эта история закончится гибелью вампирского племени, вы с Роуз все равно уцелеете. Вы с Роуз выживете, пойдете дальше своей дорогой. Возможно, вы так никогда и не узнаете, что именно произошло – и вам придется пронести через всю жизнь груз знаний и опыта, которыми нельзя поделиться ни с кем на свете. Но вы останетесь жить. Именно этого мы и хотим для вас – чего бы там ни думали на этот счет вы сами.
– Это и есть родительская любовь, – прибавил Сет.
Виктор не мог скрыть разочарования и досады.
– Чего бы я только не дал за пять минут со своим отцом!
Он произнес это без злости. Простое, безыскусное признание. В глазах его застыл немой вопрос.
– В Нью-Йорке ты, скорее всего, получишь куда больше пяти минут, – заверил Фарид. – И это еще одна причина, по которой нам следует ехать туда. Вы с Роуз должны с ним встретиться. Только у него есть право решать вашу судьбу.
– Роуз просто сама не своя, – сказал Виктор. – Для нее нет в жизни иного пути, кроме как через Кровь. Вы же сами знаете! Вы хоть представляете, каким беспомощным я себя чувствую?
– Ну разумеется, – кивнул Фарид. – Мы и сами чувствуем себя беспомощными. Но сейчас нам пора. Мы доберемся до Нью-Йорка быстрее, чем вы – и встретим вас, когда самолет приземлится.
Виктор даже не догадывался, как тревожно и неспокойно самому Фариду. Ведь тот способствовал появлению на свет этого чудесного, полного сил и жизни юноши вовсе не для того, чтобы обречь на смерть в той или иной форме. И все же Фарид понимал, как отчаянно и страстно Виктор желает приобщиться к Крови. Иначе и быть не могло. Но только Лестат имел право избрать для этих двоих вампирскую участь. Фарид бы на такое никогда не осмелился.
Сет на мгновение притих, словно к чему-то прислушиваясь. Но Фарид уже и сам услышал тихий, чуть искаженный радиоволнами голос Бенджи, исходящий из одного из многочисленных приемников комплекса:
– Знайте же, древние собираются воедино. Знайте же, Дети Ночи, вы более не одиноки. Они собираются. Тем временем, где бы вы ни находились, вы должны укрыться, подумать, как защитить себя. Ибо Голос старается обратить вас против друг друга, против таких же вампиров, как вы. Мы получили достоверные сведения, что именно этим он сейчас и занимается – проникает в умы самых юных из нашего племени и заставляет их нападать на их же собственных создателей и на других молодых. Будьте же начеку! Не верьте Голосу. Он лжец! Сегодня ночью были убиты юные вампиры в Гвадалахаре и Далласе. Нападений сделалось меньше, но они все еще продолжаются.
Меньше? Это как?
– А хоть кто-нибудь подсчитал, пусть даже приблизительно, сколько вампиров уже погибло? – спросил Виктор.
– Примерно? – Фарид сложил пальцы домиком. – Судя по донесениям, я бы сказал, несколько тысяч. Но, опять же, мы понятия не имеем, сколько Детей Ночи существовало на свете до начала бойни. Если спросишь меня, я бы сказал, основываясь на всем, что читал и слышал, что перед тем, как все это началось, численность вампиров по всему земному шару превышала пять тысяч, а теперь стала чуть меньше тысячи. Что же до старших, до истинных Детей Тысячелетий, которым не страшны эти огненные набеги, по моим подсчетам, их чуть меньше тридцати и большинство из них вышло из рядов Царской Крови, а не из Первого Поколения. Но точно никому не известно. Что же до тех, кто в промежутке между древними и молодняком, до таких могучих и мудрых вампиров, как Арман, Луи, сам Лестат и бог весть кто еще – ну, их, может, около сотни. Сейчас никто не знает точно. Думаю, сам Голос – и тот не знает.
До него вдруг дошло мрачное осознание факта: ведь и впрямь, весь их вид может вымереть прежде, чем кто-либо успеет хотя бы задокументировать происходящее. История племени вампиров, их физические характеристики, духовные параметры, пережитые ими трагедии, уникальность портала, что образуют они меж зримым и незримым мирами – все может быть сметено той же неумолимой смертью, что уже смела с лица планеты миллионы других видов. И все, что пытался узнать Фарид, все, чего ему удалось достичь, будет утрачено, равно как и сама его личность, индивидуальность – как будет утрачен он сам. У него вдруг перехватило дыхание. Даже умирая на больничной койке в Бомбее, он не ощущал так остро свою смертность.
Сам не осознавая, что делает, он медленно развернулся в кресле и, дотянувшись до кнопки, выключил все свои компьютеры разом.
Экраны погасли. Сквозь стеклянную стену Фарид смотрел на безбрежный звездный простор над далекими горами.
Звезды над пустыней. Яркие, величественные.
Такие звезды видела древняя царица Акаша. Такие звезды видел юный и порывистый вампир Лестат, ковыляя по пустыне Гоби в тщетной надежде, что восходящее солнце испепелит его на месте.
Внезапно его ужаснуло, что он, Фарид, вообще хоть в какой-то форме присутствует на этом обломке обгорелого камня, крохотной песчинке в бескрайней, безразличной к страдания системе.
Что же осталось? Только бороться изо всех сил. Стараться выжить, сохранить разум, видеть и наблюдать. И надеяться, что во всем этом есть хоть какой-то смысл.
А Виктор – Виктор, стоящий сейчас у него за спиной. Виктор, только начавший свой жизненный путь, полный оптимизма и веры в лучшее. Как им с Роуз спастись от того, что ждет впереди?
Фарид поднялся на ноги.
– Пора. Виктор, попрощайся с матерью.
– Уже попрощался, – отозвался юноша. – Я готов.
Фарид обвел комнату последним взглядом. Последний взгляд на книжные полки, компьютеры, разбросанные по всему вокруг бумаги – верхушка айсберга двадцати лет исследований. Возможно, с холодной ясностью осознал он, ему не суждено более увидеть этот прекрасный исследовательский центр, пережить порожденный Голосом кризис. Возможно, он слишком поздно и слишком ненадолго вступил в это великое царство, где повидал столько чудес и тайн.
Но что тут поделаешь?
Он обнял Виктора – прижал его к груди крепко-крепко, слушая, с какой великолепной энергией бьется это юное, чудесное сердце. Заглянул в ясные голубые глаза юноши.
– Я люблю тебя.
– И я люблю тебя, – без колебаний ответил Виктор, обеими руками обнимая Фарида. И шепнул ему на ухо: – Отец. Создатель .

Глава 17
Грегори. «Врата Троицы». Потанцуем?

– Знаю, знаю, – согласился Арман. – Но ты сам так древен и могуч. Почему ты хочешь, чтобы Лестат стал вождем?
Он разговаривал с Грегори Даффом Коллинсуортом. Они сидели в длинном салоне особняка «Врата Троицы» в Верхнем Ист-сайде: на застекленной веранде, соединявшей все три дома на манер галерей в старинных южных поместьях. Стеклянная стена позади отворялась в подсвеченный, волшебный сад, где среди буйства ночных цветов высились гибкие молодые дубки. Рай в самом центре Нью-Йорка – если Грегори вообще видел когда-нибудь рай.
– Пожелай я сам, по выражению Бенджи, возглавить наш народ, то сделал бы это уже давным-давно, – отозвался Грегори. – Я бы объявился открыто и во всеуслышание назвал свое имя. Но у меня никогда не возникало ни малейшего желания. Послушай, за последние два тысячелетия я сильно переменился. Я даже вел подробные хроники этих перемен. Однако в каком-то смысле, причем очень реальном, я – все тот же юноша, что некогда делил с царицей Акашей постель, ожидая, что его в любую секунду убьют ради спокойствия ревнивого царя Энкила. Да, впоследствии я командовал воинами Царской Крови, но под ее властью, под ее жестокой рукой. Нет, со временем жажда действия во мне приугасла, и я не могу бросить роскошную возможность изучать происходящее и самому взять в руки бразды правления.
– А Лестат, думаешь, захочет их взять? – спросил Арман.
Все это даже слегка пугало Грегори: это мальчишеское лицо напротив, почти ангельское, херувимское лицо с теплыми карими глазами и ореолом мягких каштановых кудрей. Пугало, что это мальчишеское лицо принадлежит бессмертному пяти сотен лет от роду, которому уже дважды доводилось вести за собой других, быть их вождем, а все благодаря некой жесткой, безжалостной внутренней силе, которую никак нельзя было заподозрить по его внешности.
– Я уверен, что он захочет и сможет это сделать, – сказал Грегори. – Он единственный вампир, которого, так или иначе, знает весь мир Бессмертных. Других таких нет. Кто не читал его книги, тот видел его фильмы – или слышал песни. Его знают: его лицо, его голос, его обаяние, благодаря которому всем кажется, будто они знакомы с ним лично. И когда нынешняя ужасная ситуация с Голосом останется в прошлом, он возглавит народ. Должен возглавить. Бенджамин с самого начала был прав. С какой стати нам оставаться разрозненным племенем, лишенным вождя, если мы можем столь многого достичь, установив некую иерархию и объединив наши ресурсы?
Арман покачал головой.
Они расположились за столом из белого мрамора в двух белых китайских чиппендейловских креслах. Узкую застекленную комнату украшали хрупкие белые лилии и изысканные глицинии. Грегори, как всегда, явился на встречу в безупречном костюме-тройке. Волосы у него были острижены очень коротко. Арман же, этот длиннокудрый ангел, облачился в строгий камзол восхитительно-насыщенного темно-вишневого цвета с яркими золотыми пуговицами и рубашку из белого, почти светящегося шелка. Вместо галстука его шею обвивал широкий белый шарф, мягкими складками ложащийся на открытый ворот.
– Хорошее было время для вас с Луи, да ведь? – осведомился Грегори, пользуясь случаем, чтобы глубоко вдохнуть, прочувствовать момент, насладиться ароматом лилий в расписных вазонах и полюбоваться трепетом глициний, свисающих с решетки, установленной вдоль стены за спиной у Армана. Лиловатые соцветия напоминали ему виноградные лозы с картин абстракционистов. Глициния всегда заставляла Грегори вспомнить о винограде…
– Да, отличное, – подтвердил Арман, глядя на мраморную черно-белую шахматную доску на столе между ними. Правой рукой он бездумно поигрывал черным ферзем. – Но нам пришлось сражаться, чтобы достичь того, чего нам удалось достичь. Куда как легче скитаться в отчаянии, кочевать с места на место, не беря на себя никаких обязательств. Но я не уступал. Я привез сюда Луи, Бенджи и Сибель. Я стоял на своем. А теперь к нам присоединился еще и Антуан. Я люблю Антуана. И Бенджи с Сибель тоже любят его.
Он показал глазами на открытые двери. Антуан и Сибель вот уже больше часа играли вместе: она, как всегда, на пианино, а он на скрипке. Сейчас они исполняли вальс из какого-то мюзикла двадцатого века – «популярную» вещицу, должно быть, презираемую в мире классической музыки, но удивительно сумрачную и выразительную.
– Но что за смысл радоваться всему этому теперь? – вопросил Арман. – Пред лицом того, что грозит нам? – Он вздохнул. Круглощекое лицо его казалось сейчас совсем детским. – Придет час, когда мы сможем обсудить все, чему были свидетелями и что мы можем предложить друг другу. Но нынче же, со всей очевидностью, этот час еще не настал – особенно учитывая, что Голос натравливает друг на друга вампиров по всему американскому континенту. И тебе, разумеется, известно, что юные кровопийцы толпами стекаются в Нью-Йорк, невзирая на все предостережения Бенджи. Он миллионы раз твердил им, что они должны держаться в стороне, позволить старшим собраться – но они все равно приходят. Ты, верно, слышишь их еще отчетливее, чем я. Они там, в парке. Думают, деревья укроют их. И они голодны. И знают, что если только тронут невинного человека в моих владениях, я уничтожу их. Но все же пришли, и я чую их жажду.
Грегори ничего не ответил. Вампиров за окнами собралось около пятидесяти, не больше. И только-то. Немногочисленные уцелевшие, примчавшиеся сюда от отчаяния. Даже сейчас во многих городах последние разрозненные остатки молодежи, подстрекаемые Голосом, продолжали сражаться друг с другом, отрубали недавним товарищам головы, вырезали сердца, проламывали черепа. По всему миру на тротуарах и мостовых дымились черные пятна там, где солнце испепелило останки очередного погибшего вампира.
Арман, безусловно, об этом знал. Грегори не скрывал свои мысли.
– Мне не жаль, что они умирают, – признался Арман.
– Но уцелевшие, вот что важно теперь – те, кому удалось выжить, – заявил Грегори. – И еще важно найти вожака. И если этим вожаком не хочешь стать ты – ты, с твоим-то опытом…
– Каким опытом? – перебил Арман, сердито сверкая карими глазами. – Тебе же известно, кем я был – пешкой, палачом в рабстве у секты. – Он помолчал, а потом процедил – с горечью и так и не остывшим за много веков гневом: – В рабстве у Детей Сатаны… Что ж, больше я им не раб. Да, время от времени я выгоняю молодняк, а когда-то гонял из Нового Орлеана вообще всех вампиров, которые постоянно пытались пробиться к страдающему там Лестату и хоть краешком глаза увидеть его. Но ты бы удивился, узнай, как часто я пускаю в ход Мысленный Дар, чтобы напугать их, обратить в бегство. Гораздо чаще, чем… чем сжигаю их. – Голос его оборвался, на щеках проступил румянец. – Убийство бессмертных никогда не доставляло мне удовольствия.
– Что ж, может, тому, кто возглавит нас ныне, вовсе не обязательно быть неуемным палачом, – заметил Грегори. – Может, древние жестокие обычаи Детей Сатаны не имеют к нам никакого отношения. Но ты не хочешь быть вожаком. Сам знаешь. И Мариус тоже не хочет. Он слышит нас сейчас. Он здесь, слушает музыку. Прибыл полчаса назад. И у него нет ни малейшего желания никого возглавлять. Нет. По логике вещей нашим помазанником должен стать Лестат.
– Помазанником? – переспросил Арман, чуть приподняв брови.
– Фигура речи, Арман, – сказал Грегори. – Не более того. Мы очнулись от кошмаров культа Царской Крови и Детей Сатаны. Со всем этим покончено. Мы вырвались из плена суеверий и теперь верим лишь в то, что можем познать из физического мира вокруг нас…
– «Сад Зла» Лестата, – вставил Арман.
– Не такого уж сплошного зла, на самом-то деле, – возразил Грегори. – Среди нас не найдется ни одного, кто, как бы стар и древен ни был, не обладал бы сердцем – развитым и просвещенным, нравственным сердцем. Сердцем, что научилось любить во время смертной жизни и еще более развило эту способность, обретя бессмертие.
Лицо Армана погрустнело.
– Почему же у меня это заняло столько времени?
– Ты ведь еще очень юн, сам знаешь, – отозвался Грегори. – Я служил злополучной Царице тысячу лет. Я страдал под гнетом ее жестоких верований. Ты ведь еще даже не прожил столько – ни в какой форме. Вот что еще только предстоит осознать и тебе, и всем остальным. Ты стоишь в начале великого путешествия – и пришла пора научиться думать в терминах того, на что ты способен как создание, наделенное огромной мощью и тела, и духа. Хватит уже этого самоедства, ненависти к себе! Хватит твердить, что, мол, «проклято» то, «проклято» это. Мы не прокляты! И никогда не были прокляты. Кто на белом свете имеет право проклинать хоть какое живое создание?
Арман улыбнулся.
– Вот за это-то все Лестата и любят. Он сперва заявляет, что мы все прокляты, а потом ведет себя так, словно ад не имеет над ним власти.
– И ни над кем из нас ад власти иметь не должен, – сказал Грегори. – Послушай, мы должны обсудить это – все вместе, не только мы с тобой, но все. И все вместе выковать средство, дабы преодолеть этот кризис, собравший нас воедино.
Какой-то шум у входа внезапно отвлек их от разговора. Поднявшись, оба стремительно зашагали по длинному холлу к открытым парадным дверям. Музыка оборвалась.
Луи приветствовал двух только что прибывших вампиров – и Грегори с облегчением увидел, что это Фарид и Сет. Луи снял с них тяжелые пальто, предназначенные для ветреных ледяных высот, и передал тихому вышколенному лакею-смертному, который тут же бесшумно удалился, точно растворившись в воздухе.
До чего же хорош собой был Луи! Пронзительно-зеленые глаза, кожа оттенка слоновой кости. Быть может, Лестат и был главным героем «Вампирских хроник», но именно Луи, подчас чересчур скромный и самоуничижительный, стал трагическим сердцем своего народа. Однако, казалось, он давно уже обрел хоть какое-то подобие покоя и смирился с мрачной реальностью собственного существования и существования тех, кто превосходил его могуществом, но вовсе не всегда – мудростью и проницательностью.
Фарид с Сетом были столь же полны сил и энергии, как всегда. Чуть растрепавшиеся и раскрасневшиеся после долгой дороги, они рады были снова оказаться под крышей.
Арман выступил вперед с подчеркнутым достоинством гостеприимного хозяина дома и по очереди прижал Фарида и Сета к груди, на французский манер целуя их в обе щеки. Вводило ли их в заблуждение его ангельское личико? Возможно.
– Добро пожаловать в наш дом. Мы очень рады вашему приезду.
– К несчастью, самолет опаздывает, – пожаловался Фарид, имея в виду самолет, на котором летели Роуз с Виктором. – Меня это крайне печалит. Он приземлится только уже после рассвета.
– У нас есть кому его встретить, – утешил его Арман. – Доверенные люди. Они позаботятся о Роуз и Викторе. А вы тем временем заходите, отдохните с дороги.
– Да у нас и у самих такие люди найдутся, – быстро, хотя и без тени несогласия отозвался Фарид. – И поймите, пожалуйста: я не хочу, чтобы их привозили сюда. Мы намерены пока держать их в наших апартаментах в Мидтауне.
– А место достаточно секретное? – спросил Арман. – У нас тут имеются глубокие погреба, недоступные ни смертным, ни большинству бессмертных.
– Мальчик боится подвалов и замкнутого пространства, – объяснил Фарид. – Я обещал, что его не будут запирать в склепе. У нас в Мидтауне он будет чувствовать себя куда безопасней.
– А девушка. Много ли ей известно?
– Почти все, – ответил Фарид. – Не было никакого смысла мучить ее выдумками.
Арман кивнул.
– Мы приведем их сюда, – пообещал Сет. – Позволим им со всеми познакомиться.
Слова его явно потрясли Фарида. Тот посмотрел на старшего друга беспомощно и чуть сердито.
– Если впоследствии им предстоит идти своей собственной дорогой, пусть уж запомнят нас такими, какими мы были.
Арман снова кивнул.
– Мы постараемся, чтобы всем вам тут было удобно и хорошо.
Они вошли в гостиную. Сибель ограничилась лишь коротким приветственным кивком, но Антуан вскочил, держа скрипку и смычок в левой руке, а правую протягивая новоприбывшим. Он неимоверно ценил каждую новую встречу с представителями своего племени.
Грегори наблюдал, как Мариус идет навстречу обоим врачам и обнимает их. Ах, сколь он могуч и силен, этот властный римлянин, две тысячи лет заботившийся о Матери и Отце! Если Мариуса и пугало присутствие стольких древних вампиров на этом сборе, он не выказывал ни малейшего признака страха.
Возлюбленная Грегори, Хризанта, в серебристо-белом одеянии, сидевшая рядом с Мариусом и, похоже, ведущая с ним глубокую задушевную беседу, тоже выступила вперед, ласково и грациозно приветствуя новоприбывших.
Весть о последних гостях быстро разлеталась по комнатам и помещениям тройного особняка, ко всем остальным собравшимся – Дэниелу, Арджуну и Пандоре, беседовавшим где-то в глубине дома. И Торну, рыжеволосому Торну, прибывшему лишь накануне вечером и сейчас разговаривавшему с Дэвидом и Джесси.
Джесси была не в состоянии находиться вместе со всеми. Ее терзала беспрестанная глубокая тревога. Дрожащим голосом она поведала Грегори рассказ Лестата об отрывочных видениях, что он перехватил из разума Маарет: про гватемальский вулкан Пакайя. «Но тетя ни за что не обрекла бы весь наш народ на гибель, как бы велика ни была ее боль», – пылко заявила она. Торн, как и Дэвид, был ее старым другом, так что они трое обособились от общей компании.
– Если пожелаете, я покажу вам ваши комнаты, – предложил Луи Фариду и Сету. В речи его все еще слышался слабый французский акцент. – Там вы можете побыть одни и отдохнуть.
Вид у него был непринужденно-расслабленный, но при этом официальный, чему способствовал его наряд: черный костюм с проблеском зеленого шелка на шее – того оттенка зеленого, что идеально соответствовал изумрудному кольцу на левой руке Луи.
– Со временем, – благодарно отозвался Фарид и вздохнул. – Пока же мы, с вашего позволения, предпочли бы остаться здесь. Приближаясь к дому, я вроде бы слышал музыку…
– И услышишь ее опять! – заявила Сибель и, кивнув, снова заиграла тот же самый энергичный и сумрачный вальс, «Вальс-карусель». Тощий и долговязый Антуан занял прежнее место рядом с ней и принялся аккомпанировать, предоставляя ей право первой пуститься в импровизацию. Длинные пряди неухоженных волос спадали ему на лицо, что, однако, ничуть не портило общий облик вдохновенного скрипача.
В дверях показались Флавий и Дэвис. Фарид, как истинный врач, немедленно подлетел к Флавию и, поздоровавшись, засыпал его вопросами о ноге – чудотворной ноге. Через миг они с головой ушли в разговор. Но Сет устроился в одном из многих золоченых кресел и во все глаза уставился на Сибель с Антуаном, не замечая более ничего вокруг. Дэвис тоже унесся на волнах музыки.
Внезапно Хризанта спросила Мариуса, не хочет ли он потанцевать, и он, удивленный, охотно согласился.
Грегори был удивлен. Нет, не удивлен – потрясен.
– Если ты не умеешь вальсировать, я тебя научу, – промолвила Хризанта в своей очаровательной, наивной и невинной манере.
Но Мариус, игриво улыбнувшись, признался, что вальсировать он умеет – и вот они уже понеслись широкими кругами по гостиной, высокие и стройные. Сверкающие бронзовые волосы Хризанты, увитые жемчужными нитями, роскошными волнами спадали ей на спину. Мариус без малейшего усилия кружил ее в такт вальсу, глядя ей прямо в глаза. Сегодня он обрезал светлые волосы короче обычного и облачился в самый простой костюм: темный смокинг, брюки и белая водолазка с высоким горлом.
Самый красивый и впечатляющий бессмертный из всех собравшихся, думал Грегори. А моя Хризанта ничем не уступает прочим, хоть той же Пандоре, что как раз вошла в комнату. Ох, не нравится мне, что они танцуют! Совсем не нравится!
Когда он вообще видел, чтобы вампиры танцевали? Ну да, они с Хризантой нередко бывали в обществе смертных, и да, много танцевали там и сям на гладком паркете, выдавая себя за людей – но сейчас-то дело совсем иное. Тут собрались одни лишь бессмертные, а для бессмертных танцы – не то что для обычных людей.
Внезапно музыка в комнате сделалась для Грегори слишком громкой, в ушах застучала кровь. Смотреть, как Мариус танцует с его женой по Крови, было невыносимо – но и уходить не хотелось.
Вдали, за пределами стен этого дома, в ночи раздавались голоса – это ссорились собравшиеся в парке молодые вампиры. Внезапно один из них обратился в паническое бегство.
Музыка все набирала темп. Пандора увлекла за собой в танце Луи: древняя вампирша с характерным обликом ожившей мраморной статуи – и юный, сохранивший куда более сходства с обычным человеком Луи, взиравший на нее с нежной улыбкой, точно на трепетную, доверенную его попечениям дебютантку. Из всех собравшихся под этой крышей вампиров в нем, пожалуй, сохранилось еще более всего человеческого.
Дэвис тоже шагнул на импровизированную танцевальную площадку, но один, танцуя с плавной кошачьей грацией: голова чуть склонена, левая рука изящно изогнута над головой, правая рука на талии. Глаза под тяжелыми веками наполняла сонная истома, смуглая кожа мерцала в отблесках свечей.
Фарид присоединился к Сету. Все происходящее, похоже, завораживало его. Музыканты были среди вампиров большой редкостью, в истории бессмертных их насчитывалось совсем немного. То, что они творили с инструментами, не поддавалось никакому анализу, но Грегори полагал, разгадка кроется в неизменности вампирского тела и переменчивости всего остального вокруг. В отличие от смертных музыкантов, вампиры не подчинялись темпу, но постоянно восставали против него, играли с ним вплоть до почти полного уничтожения – а потом возвращались к нему с поразительной внезапностью, придававшей музыке ломкость и хрупкость, почти трагизм.
Около Грегори вдруг оказался Арман.
– Все равно что играть на скрипочках, пока горит Рим, да? – сказал он.
– Прямо даже не знаю, – отозвался Грегори. – Но момент напряженный, тут не поспоришь. Столько нас сразу в одном месте. Это… это… я ни разу еще…
– Знаю. Только на этот раз, когда все закончится, мы не должны снова растеряться, раскатиться в разные стороны, как стеклянные шарики.
– Не должны. Я давно уже осознаю: мы больше не можем жить изолированно друг от друга, не кооперируясь.
– И все же в прошлом, когда я пытался, никогда ничего не получалось… – Арман повернулся к музыкантам, не докончив фразы.
В комнату вошел Бенджи. Музыка оборвалась.
Одетый в темно-серый костюм-тройку и мягкую фетровую шляпу в тон, он двигался сквозь толпу с непринужденной улыбчивой бодростью политика на выезде: пожимал руки направо и налево, кланялся Пандоре и Хризанте, благосклонно принимал женские поцелуи. А потом вышел на середину комнаты и обвел собравшихся взглядом. Не выше пяти футов и двух дюймов, он, тем не менее, был сложен на диво пропорционально. Никто и не подумал напомнить ему, что джентльмен, входя в помещение, снимает шляпу – его шляпа не снималась, она была неотъемлемой частью образа, частью самого Бенджи.
– Благодарю вас всех за то, что вы добрались сюда, – заявил он. В чистом и звонком мальчишеском голосе звучала властная уверенность в себе. – Я прервал вещание, чтобы сообщить вам неожиданное известие. Голос позвонил на радиостанцию и обратился к нам, используя голосовые связки неизвестного вампира. Голос говорит, что пытается тоже прибыть сюда.
– Но почему ты уверен, что это и вправду Голос? – спросил Арман.
– Это был он, – ответил Бенджи, отвесив ему легкий почтительный поклон. – Я, разумеется, сам беседовал с ним, и он сослался на то, что ранее говорил мне лично. – Бенджи коснулся пальцами виска, чуть ниже полей шляпы. – Напомнил стихотворные отрывки, которые цитировал мне телепатически. Это был он. Голос. И он утверждает, что со всех сил старается прийти к нам. А теперь, леди и джентльмены Ночи, мне надо вернуться к вещанию.
– Но Бенджи, пожалуйста, погоди, – остановил его Мариус. – Я за тобой не угоняюсь. Какое именно стихотворение читал тебе Голос?
– Йейтс, господин, – ответил Бенджи с еще более глубоким и почтительным поклоном. – Йейтс, «Второе пришествие». «И что за чудище, дождавшись часа, ползет, чтобы родиться в Вифлееме».
И, не проронив более ни слова, он снова удалился наверх, в свою студию, коснувшись полей шляпы, когда проходил мимо Пандоры и Хризанты. И комнату снова наполнила музыка – пульсирующие, порывистые звуки вальса «Карусель».
Грегори отодвинулся назад, к стене, глядя на снова закруживших по комнате танцоров. Внезапно рядом с собой он заметил Дэвиса. Руки его коснулись холодные пальцы.
– Потанцуй со мной, – промолвил Дэвис. – Идем, потанцуем вместе.
– То есть как это?
– Ой, да сам знаешь. И всегда знал. Как люди всегда танцевали. Оглянись назад. Вспомни.
Влажные глаза Дэвиса смотрели настойчиво, испытующе, губы изогнулись в улыбке. Казалось, он безгранично доверяет Грегори – что бы ни уготовило им будущее. Как же радовало и грело душу это доверие!
Да, Грегори оглянулся назад. Он забирался в воспоминаниях все дальше и дальше, пока не дошел до тех давних, еще человеческих, ночей в древнем Кемете, когда он вместе с другими отплясывал до упада, танцевал на придворных пирах, пока не валился с ног от блаженного изнеможения, а барабаны так и гремели в ушах.
– Хорошо, – сказал он Дэвису. – Только ты начинай.
До чего же прекрасно это было – нестись по воле древних узоров, вплетенных в новую романтическую мелодию! До чего же естественно! И хотя Грегори прикрыл глаза, на миг позабыв страхи и опасения, он осознавал, что повсюду вокруг танцуют и другие вампиры-мужчины, каждый на свой собственный лад. Танцевал и Флавий. Флавий, с его чудо-ногой, на этой самой чудо-ноге! Казалось, танцуют все – всех захватила и унесла чуть грубоватая безжалостная музыка, все отдались ей и этому неслыханному, беспрецедентному мигу, что все длился и длился без конца.
Прошел час. Может, чуть больше.
Грегори бродил по дому. Музыка заполняла особняк, вибрировала в каждой балке.
В библиотеке, прелестной французской библиотеке, он увидел перед огнем Пандору и Флавия. Флавий рыдал, а Пандора нежно, любяще гладила его по голове.
– О да, но теперь у нас есть время поговорить обо всем этом, – негромко произнесла она. – Я всегда любила тебя – любила с той самой ночи, как я тебя создала. Ты всегда оставался в моем сердце.
– Я хочу так много тебе рассказать! Я жажду заполнить пробелы, жажду, чтобы ты все узнала.
– Стала твоей наперсницей, да, я понимаю.
– Даже спустя столько времени, спустя все это невообразимое время прежние страхи все еще терзают меня.
Страхи.
Грегори бесшумно прошел мимо, не желая вмешиваться. Страхи. А у него самого-то они каковы? Боится ли он в этом новом воссоединении потерять свое маленькое семейство, что прошло вместе столько веков?
О да. Этот страх был знаком ему. С того первого мига, когда он с горсткой спутников перешагнул порог этого дома.
Однако здесь возможно создать нечто неизмеримо больше, прекраснее – и потому он готов рискнуть. Даже торопясь обратно – навстречу музыке и неизбежной картине того, как возлюбленную его Хризанту развлекают и очаровывают новые, неотразимые вампиры, даже холодея от страха, он знал, что в жизни ни о чем не мечтал так страстно и безоглядно, как об этом великом общем сборе.
Разве все эти бессмертные – не родня ему? Разве не могут все они создать одну семью, вечную и единую?

Глава 18
Лестат. Сиврейн и Золотые Пещеры

Миллионы лет тому назад два огромных вулкана вновь и вновь извергали на край, что нынче зовется Каппадокией, лаву и пепел, формируя мрачные, завораживающие пейзажи: извилистые ущелья и долины, парящие в вышине утесы и бесчисленные скопища острых, точно ножи, каменных столпов, пронзающих небо и получивших в народе прозвание «дымовые камины фей». На протяжении тысяч лет смертные прорезали в этих мягких вулканических скалах глубокие пещерные жилища, в результате создав множество подземных соборов, монастырей и даже городов, куда не проникает свет солнца.
Стоит ли удивляться тому, что великая бессмертная обрела убежище в этом странном краю, куда и поныне стекаются толпы туристов полюбоваться византийскими росписями в пещерных церквях и где современные отели предлагают роскошные номера, выдолбленные в толще утесов и горных вершин?
Как прекрасен был этот край при свете луны! Волшебная страна в самом центре Анатолийского плоскогорья.
Однако ничто не подготовило меня к зрелищу, что ждало меня в подземном царстве Сиврейн.
Чуть за полночь мы миновали узкую, прихотливо изгибающуюся скалистую долину вдали от человеческого жилья. Как Габриэль отыскала вход в совершенно неприступном с виду утесе, я так и не понял.
Однако взобравшись по отвесной каменной стене, где лишь наши нечеловеческие способности помогали цепляться за выступы и корявые корни деревьев, которым побоялся бы довериться любой смертный, мы проскользнули в черную расщелину, которая постепенно расширилась и превратилась в настоящий низкий туннель.
Даже при всем моем вампирском зрении я лишь с трудом различал очертания идущей впереди Габриэль, пока внезапно за четвертым или пятым поворотом мерцание живого огня не обрисовало во тьме ее маленькую черную фигурку.
Два весело потрескивающих факела отмечали вход в отделанный золотой чеканкой проход, откуда сквозило внезапным холодом дыхания подземного мира. Мерцающий всюду вокруг металл окутывал нас ореолом зловещего света.
Мы шли вперед, покуда не добрались до первого из многих чертогов пошире, тоже изукрашенного золотом: драгоценный металл, не знаю, возможно, с примесью штукатурки, какую используют для фресок, слой за слоем был нанесен на грубый камень стен – и вот своды у нас над головой внезапно заполыхали великолепными росписями в древнем византийском стиле, коим некогда славились храмы Константинополя и до сих пор еще по праву гордятся церкви Равенны и собор Сан-Марко в Венеции.
Ряды за рядами темноволосых круглоликих святых в расшитых облачениях, хмуря лбы, взирали немигающим взором, как мы идем все глубже и глубже в подземное царство.
Наконец мы очутились в галерее, что вилась в верхней части огромного сводчатого зала, скорее даже – целой площади. Повсюду кругом виднелись туннели, уводившие из этого центра к другим частям подземного города, а сам свод над головой был украшен яркими секторами зеленой, синей и золотой мозаики, на которой вились и переливались цветы и виноградные лозы. По верху стен, отграничивая потолочную мозаику, тянулась ало-золотая полоса.
Греческие колонны из мягкого камня, казалось, поддерживали массивные своды, прорезанные в толще цельной скалы. Стены вокруг буквально жили и дышали многоцветьем узоров, но христианских святых тут не встречалось. Фигуры, что взирали на нас со стен, пока мы спускались по выбитым в камне лестницам, красотою и величественностью напоминали ангелов, однако выписаны были не в религиозной манере. Насколько я мог судить по мерцающим совершенным лицам и роскошным одеяниям алого, сине-кобальтового и искристо-серебряных цветов, это, скорее всего, были прославленные члены нашего племени.
Повсюду я различал причудливую смесь исторических орнаментов, полосы иоников с остриями в промежутках меж ними, что разделяли ромбовидные панели, покрытые изображениями пышных цветов, или же темно-синее ночное небо с яркими симметричными звездами. Росписи были выполнены так искусно, что казалось, пред тобой настоящий живой сад. Все они сливались в единую гармоничную картину, и постепенно глаза мои начали различать, что хотя многие из этих росписей были древними и успели уже чуть поблекнуть, другие казались совсем свежими, от них пахло еще краской и штукатуркой. В целом же мнилось, мы попали в страну чудес.
Светильники. Я не успел еще упомянуть их, но, разумеется, все красоты живописи на стенах можно было разглядеть лишь благодаря яркому электрическому свету, струящемуся из длинных горизонтальных ламп, приткнутых повсюду: по границам узоров, в углах и по нижнему краю гигантского купола. Ровное сияние электричества лилось и сквозь множество открытых дверей.
Мы остановились на вымощенном мрамором полу огромной площади. Я ощущал вокруг слабое движение свежего воздуха. Пахло ночью под открытым небом, водой и зеленью.
Из одной из дверей навстречу нам выступила какая-то фигура: вампир, женщина лет двадцати, не больше. Нежное овальное личико, овальные глаза, кремовая кожа.
– Лестат и Габриэль, – проговорила она, приближаясь, и изящно повела рукой, обводя нас обоих. – Я Бьянка, Бьянка Мариуса из Венеции.
– Ну разумеется! Как же я сразу тебя не узнал! – произнес я. Бьянка выглядела такой нежной и мягкой, удивительно нежной и мягкой, учитывая, что она провела во Крови уже пять сотен лет и много раз пила кровь Великой Матери. Многие годы, что она провела с Мариусом, пока он охранял святилище Тех, Кого Надо Оберегать, она пила эту драгоценную кровь. И потом, ее ведь создал Мариус – а все отпрыски Мариуса выходили куда совершеннее тех, кого создавал я.
За мной не водилось обыкновения снова и снова давать и забирать Кровь – а вот Мариус проделывал это постоянно.
Бьянка была облачена в простое длинное одеяние с золоченой отделкой. Длинные волосы переплетала золотая лоза. А изящный золотой ободок вокруг головы немедленно напомнил мне о портрете Бьянки работы смертного художника Боттичелли.
– Прошу вас, ступайте со мной, – пригласила она.
Мы последовали за ней по очередному коридору, украшенному золотой эмалью и обрамленному цветущими деревьями самой искусной работы. Цветы на них сияли, точно драгоценные камни. Бьянка ввела нас в просторное и роскошное помещение.
Сиврейн поднялась нам навстречу из-за длинного и тяжелого деревянного стола с резными ножками. Да, наверняка это была она. Именно эту величественную древнюю бессмертную я видел у выхода из парижских подземелий.
Ее стройную фигуру облекало одеяние в древнеримском стиле: длинная туника из полупрозрачной розовой ткани, под высокой красивой грудью перевитая золочеными лентами, что завязывались на талии. Грива пышных белокурых волос придавала ей нечто скандинавское, а светло-голубые глаза лишь усиливали это впечатление. Крепкая и крупнокостная, Сиврейн тем не менее была великолепно сложена и отличалась совершенством во всем, вплоть до длинных тонких пальцев и роскошных обнаженных рук.
Однако не успел я толком вобрать в себя это чудо, это дивное видение, это волшебное существо, что протянуло к нам руки и пригласило садиться, как внимание мое привлекли две фигуры по бокам от нее. Первая – вампирша, которую я точно знал, но никак не мог вспомнить: женщина в самом расцвете зрелой красоты с поразительно длинными темно-пепельными волосами и умным живым взглядом. А вторая – дух!
Я сразу же понял, что это дух, однако он ничем не напоминал привидения, которые мне случалось видеть вблизи прежде. Он окружил себя самыми настоящими физическими частицами – из пыли, из воздуха, из свободно витающих кусочков материи, непостижимым образом создав из них подобие тела. Причем эти частицы так плотно притягивались друг к другу, что твердая физическая оболочка духа позволяла ему носить человеческую одежду.
Этим он решительно отличался от всех призраков, духов и привидений, которых я знавал ранее. А я повидал немало могущественных призраков и духов – в том числе духа, что называл себя Мемнохом-Дьяволом – в самых разных обличьях. Однако все они были галлюцинациями, а одежда их являлась всего лишь частью общей иллюзии, равно как и запах крови, пота или даже стук сердца. Если им случалось курить сигарету, пить виски или издавать звук шагов – все это входило в состав туманного морока. Картина в целом неизменно отличалась по плотности и структуре от окружающего мира – того мира, где обитал я и из которого я наблюдал потустороннее видение. Во всяком случае, так мне всегда казалось.
Не так обстояли дела с этим призраком. Тело его, из чего бы ни состояло, было безусловно трехмерным, имело вполне определенный вес, а кроме того, я слышал звуки работы воссозданных внутри этого тела органов: дыхание и сердцебиение. Я видел, как падал ему на лицо и отражался в глазах свет, видел на столе тень от его руки. Однако – никакого запаха, помимо благовоний и легкого парфюма на одежде.
А может, на самом-то деле мне уже доводилось видеть таких духов, как этот, – но лишь мельком, всегда слишком далеко или слишком мимолетно, чтобы осознать: до них можно дотронуться, их видят простые смертные.
Я отчего-то не сомневался: этот дух никогда не был человеком. Это не призрак. Нет-нет, наверняка он родом из какого-то иного царства – по той простой причине, что тело его воплощало собой совершенство, точно древнегреческая статуя, решительно ничего в нем не отступало от идеала.
Короче говоря, это было лучшее тело, какое я только видел у духа или привидения. Сам же дух благосклонно улыбался мне, видимо, польщенный моим безмолвным, но нескрываемым восхищением.
Темные волнистые волосы (тоже совершенные) обрамляли совершенное классическое лицо. Однако хотя и то, и другое могло бы принадлежать греческой статуе, это существо не было выточено из мрамора – оно жило, ходило и дышало в сотворенном им теле. Понятия не имею, как в этом теле могло бы биться сердце – и как кровь могла прихлынуть к лицу, однако я чувствовал запах настоящей крови. Да, это был потрясающий, во всех отношениях выдающийся дух.
Мы подошли к столу – футов трех в ширину и такому старому, что я ощущал запах масла, коим поколение за поколением натирало гладкое дерево. На столе лежали игральные карты – красивые и блестящие игральные карты.
– Приветствую вас обоих, – промолвила Сиврейн нежным лиричным голосом, в котором звучала девичья, почти детская пылкость. – Лестат, я так рада, что ты пришел! Ты и не знаешь, сколько ночей я слушала, как ты бродишь в этих краях, разгуливаешь по руинам Гебекли-Тепе – и мечтала, что ты найдешь путь сюда, уловишь исходящие из этих гор эманации и не сможешь противостоять их зову. Но ты всегда казался таким одиноким – словно искал одиночества, не желал, чтобы кто-то прервал твои думы. А потому я ждала и ждала. Но мы с твоей матерью давно знаем друг друга, и вот наконец она привела тебя сюда.
Я не верил ни единому ее слову. Она сама же первая дорожила окружавшей ее секретностью. Она просто старалась вести себя учтиво, а потому и мне надлежало помнить о правилах вежливости.
– Возможно, Сиврейн, сейчас настало идеальное время, – заметил я. – И я счастлив оказаться здесь.
Таинственная женщина справа от Сиврейн поднялась на ноги, дух слева – тоже.
– Ах, юный бессмертный, – произнесла женщина, и я тут же узнал голос, слышанный мной из-под парижского склепа. – Ты скачешь по Пути Дьявола с большим пылом, чем любой иной вампир, которого я только знала. Ты и не подозреваешь, сколько ночей я следила за тобой из своей могилы, один за другим ловила твои образы в умах твоих обожателей. Я мечтала о том, чтобы хотя бы приблизиться к тебе. Во тьме, где я страдала, ты вспыхнул ярким пламенем, побуждая восстать и меня.
По спине у меня пробежал холодок. Я взял обе ее руки в свои.
– О, древняя бессмертная с кладбища Невинных Мучеников! – прошептал я в изумлении. – Это ты была тогда с Арманом и Детьми Сатаны. Тебя я назвал Древней Царицей.
– Да, возлюбленный мой Лестат. Я Алессандра. Так зовут меня. Алессандра, дочь Дагоберта, последнего короля Меровингов, причащенная Крови Рошамандом. О, что за счастье – лицезреть тебя здесь, в тепле и безопасности!
Названные ею имена потрясли меня. Историю Меровингов я знал, но кто такой этот Рошаманд? Что-то подсказывало мне: очень скоро я это выясню. Вероятно, не здесь, а где-нибудь еще, но скоро, по мере того, как древние, как и Сиврейн, продолжат выходить из тени.
Мне очень хотелось обнять Алессандру, но нас разделял стол. Я прикинул было, не перелезть ли, но ограничился тем, что крепче стиснул ей руку. Сердце так и колотилось у меня в груди. О, сколь сладкий, драгоценный миг!
– В том обреченном старом шабаше ты была подобна Кассандре! – Слова хлынули из меня неудержимым потоком. – О, ты и не представляешь, как опечалился я, когда мне сообщили, что ты мертва! Сказали, ты бросилась в пламя. О, какую муку я испытал тогда! Ведь мне так хотелось вывести тебя из тех подземелий к свету. Так хотелось…
– Да, юный бессмертный. Я помню. Я все помню. – Она вздохнула и поднесла мои пальцы к губам, целуя их по мере того, как продолжала рассказ. – Если в те ночи я и напоминала Кассандру, то Кассандру, никем не любимую, никому не нужную, даже себе собой.
– О, но я любил тебя! – признался я. – Но почему мне сказали, будто ты бросилась в костер?
– Потому что я и правда бросилась. Однако огонь не принял меня, не убил, и я рухнула на груду догорающих поленьев и старых костей и долго рыдала там, слишком слабая, чтоб хотя бы встать. Там-то меня и похоронили вместе с останками с подземных парижских кладбищ. Тогда я не знала своего возраста, возлюбленный мой Лестат. Не знала своей силы, даров, мне отпущенных. Такова уж участь самых древних бессмертных: скользить по истории, то погружаясь в бездну забвения, то снова поднимаясь на поверхность, скользить по грани безумия, снова и снова переступая эту грань. Думаю, в тех туннелях под землей до сих пор покоятся и другие подобные мне. О, эта мучительная агония тяжкого сна средь шепота и завываний! Лишь твой голос время от времени пронзал мои беспокойные сны.
О, как она была прелестна! Дивный цветок на искривленном старом стебле!
Я пробормотал что-то невнятное на тему, как мне еще тогда хотелось увидеть, какой она могла бы стать, как могла бы расцвести. Но тут же умолк. До чего ж это все эгоистично с моей стороны! Она наконец-то восстала, восстановилась! Она была здесь – полная жизни, сил и энергии, частица новой удивительной эпохи. Однако она не стала меня одергивать. Не отшатнулась. Лишь улыбнулась мне.
Сиврейн явно радовалась всему происходящему. А эта женщина, что теперь совсем не выглядела старой, хотя в восемнадцатом веке напоминала несчастную оборванную каргу, вся так и разрумянилась от удовольствия.
Наконец я встал на стол коленом и, потянувшись вперед, обеими руками обхватил лицо Алессандры и расцеловал ее.
В те давние времена она, мертвое существо в средневековом тряпье, обречена была носить грязную и рваную вуаль и покрывало на голову. Теперь же пышущие здоровьем серебристо-пепельные волосы свободными волнами струились по ее плечам, по свежему и чистому мягкому платью, такому же, как у Сиврейн, только бледно-зеленому, оттенка молодой травы, яркой и прекрасной. На шее у Алессандры на цепочке висел яркий рубин. Алессандра, дочь Дагоберта . Губы ее блестели темно-алым, как этот рубин.
Каким чудовищем казалась она в те минувшие ночи, когда ее искаженное безумием лицо могло бы поспорить уродством с лицом моего создателя, Магнуса. Но теперь она вырвалась на свободу – и эта дарованная временем и умением выживать свобода позволяла ей и самой измениться, стать другой: нежной, прекрасной и полной жизненных сил.
– Да, юный бессмертный. Да, и благодаря тебе, твоему голосу, твоим видео и песням, твои отчаянным откровениям я мало-помалу начала заново обретать себя. Но я стала пешкой Голоса, жертвой его обмана! – Лицо ее потемнело и на мгновение словно бы вновь сморщилось, превратилось в ужасную маску прежнего средневекового ужаса. – Лишь теперь я наконец попала в заботливые руки.
– Забудь, – промолвила Бьянка. Она все еще стояла справа от меня, а Габриэль – слева. – Все кончено. Голосу не победить.
Однако видно было, как трепещет она от внутреннего конфликта, битвы между ужасом и оптимизмом.
Сиврейн медленно повернулась к духу. Все это время он стоял недвижно, вперив в меня взор ярких, но безмятежных синих глаз, как будто и в самом деле видел именно ими, именно ими оценивал, что находится перед ним. Он был облачен в причудливое и сверкающее декоративное индийское одеяние под названием шервани – нечто вроде хламиды, спадающей, наверное, примерно до лодыжек, хотя за краем стола мне и не было видно. Кожа у него выглядела на диво реалистично: ни намека на искусственно-синтетический блеск, какой приобретает наша вампирская кожа – а самая что ни на есть натуральная кожа с крошечными порами, нормальные покровы простых смертных.
– Гремт Страйкер Ноллис, – представился он, протягивая руку. – Но самое простое и истинное мое имя – Гремт. Для тебя и всех, кого я люблю, меня зовут Гремтом.
– А меня ты тоже любишь? Но почему? – спросил я. Разговор с призраком – есть от чего затрепетать!
Он вежливо и негромко рассмеялся, мой резкий вопрос ничуть не задел его.
– А разве тебя хоть кто-нибудь не любит? – искренне поинтересовался он. Голос у него тоже был самый что ни на есть человеческий – тенорок. – Разве не надеются все кругом, что по окончании нынешней войны ты возглавишь племя?
Я перевел взгляд на Сиврейн.
– Ты любишь меня? Надеешься, что я возглавлю наше племя?
– О да, – ответила она с лучезарной улыбкой. – Надеюсь и уповаю. Не ждешь же ты, что я сама возглавлю его?
Я вздохнул.
А потом посмотрел на мать.
– Нам вовсе не обязательно обсуждать это прямо сейчас, – откликнулась она, однако что-то такое особенное в ее пристальном, отстраненном взгляде заставило меня похолодеть. – Не переживай, – продолжила она с холодной иронической улыбкой. – Никто не коронует тебя против воли, не провозгласит Принцем Вампиров.
– Принцем Вампиров! – фыркнул я. – Вот уж не знаю.
Я обвел взглядом всех остальных. Как жаль, что у меня нет в запасе целой ночи на то, чтобы толком разобраться во всех этих откровениях и новых поразительных знакомствах, на то, чтобы хоть попытаться определить пределы могущества прекрасной Сиврейн и выяснить, отчего так страдает и не может скрыть боли нежная Бьянка.
– О, я сама отвечу тебе, отчего страдаю, – промолвила Бьянка, обвивая меня руками. Однако говорила она нормальным голосом, так, чтобы слышали все. – Во время атаки на Париж я потеряла возлюбленного – совсем юного. Я сама создала его и жила с ним последние десятилетия. Однако вина лежит на Голосе, а не на той, кого он вызвал из-под земли и заставил исполнять свои приказы.
– Это меня он вызвал, – сокрушенно сказала Алессандра, – меня разбудил. Голос придал мне нечестивых сил – и я сумела выбраться из грязного, набитого костями склепа. Этот грех лежит на мне.
Я и сам видел это в перехваченных кратких душераздирающих образах – жуткое видение, зловещий, обтянутый кожей скелет существа со встрепанными грязными космами, обрушивающий на дом на рю Сен-Жак роковой удар пламени. И бегущие навстречу неотвратимому року вампиры, выпрыгивающие из дверей и окон туда, где ждала их смертоубийственная мощь древней бессмертной. Я видел Бьянку – она стояла на коленях на мостовой, захлебываясь от рыданий, запрокинув лицо, держась рукой за голову. Видел, как жуткое видение приблизилось и потянулось к ней, словно само воплощение Смерти замедлило шаг, дабы выказать сочувствие одинокой душе.
– Многие становились жертвой Голоса, – заметила Габриэль. – Однако мало кто сумел уцелеть и в ужасе отвратиться от содеянного. И скажу вам – это многого стоит.
– Это важнее всего, – торжественно заверила Бьянка.
Лицо Алессандры было печально. Казалось, она грезит наяву, уносится из настоящего назад, в безграничную пучину тьмы. Я хотел было взять ее за руку, но Сиврейн опередила меня.
Дух, Гремт Страйкер Ноллис, смотрел на нас, не проронив ни единого слова, как прежде, снова усевшись за стол.
Тем временем в просторной комнате появились новые лица.
В первый миг я просто не поверил своим глазам. Там был призрак – вот ей-ей, призрак, в обличье пожилого седовласого мужчины. Кожа у него была перламутрового оттенка, а тело такое же плотное и осязаемое, как у Гремта. И он тоже носил самую настоящую одежду. С ума сойти!
Вместе с ним пришли две умопомрачительно ухоженные и хорошо одетые вампирши.
Увидев их, узнав, поняв, кто они, эти две красавицы в мягких шелковых платьях, я аж заплакал. Обе мгновенно подбежали ко мне и принялись обнимать.
– Элени, Эжени! Вы живы, вы уцелели! Сколько лет!
Слова давались мне с трудом.
В крепко запертом сундуке – сундуке, пережившем пожары и годы небрежения, – я все еще хранил письма, что когда-то писала мне из Парижа Элени, письма, в которых она рассказывала мне о Театре Вампиров на бульваре дю Тампль, что оставил я, пускаясь в скитания. Письма, повествующие о феноменальном успехе театра среди парижской публики, о том, как Арман управлял им, и о гибели моего Николя, моего второго отпрыска, единственного моего смертного друга и величайшего моего жизненного поражения.
И вот Элени и ее подруга Эжени стояли предо мной – свежие, благоуханные, облаченные в простые шелковые одеяния и сияющие безмятежной красотой. Глаза у обеих были темные, кожа миндального оттенка и очень мягкая. Длинные темные локоны струились у них по плечам.
А я-то думал, они давно уже исчезли с лика Земли, унесенные той или иной катастрофой, превратились в воспоминание о сметенной временем и злобой эпохе пудреных париков.
– Располагайтесь, присядем все вместе, – пригласила Сиврейн.
Я с некоторой растерянностью огляделся по сторонам. Больше всего мне бы сейчас хотелось ускользнуть, укрыться в каком-нибудь темном уголке, подумать обо всем произошедшем, впитать это в себя, но сейчас для такой роскоши было не время и не место. Я был ошеломлен, раздавлен, меня переполняли эмоции при мысли о том, сколько еще встреч и потрясений ждет впереди. Но разве можно уклоняться? Разве могу я противиться этому? И все же, все же… Если мы все в минуты горя и одиночества только о том и мечтаем, только того и хотим – воссоединиться с теми, кого потеряли – почему же мне это все давалось с таким трудом?
Призрак, этот загадочный призрак пожилого седовласого мужчины, уселся рядом с Гремтом и послал мне короткий и резкий телепатический сигнал, представляясь. Рэймонд Галлант. Доводилось ли мне уже слышать это имя прежде?
Элени и Эжени обошли стол и заняли места рядом с Алессандрой.
В дальнем углу я увидел камин, в котором ярко полыхали поленья, хотя отблески пламени терялись в ярком электрическом освещении этой раззолоченной комнаты, где и стены, и потолок искрились и сияли. Я видел и многое другое – канделябры, бронзовые скульптуры, тяжелые резные сундуки. Видел, но не замечал. Осознавал я в тот миг лишь одно: завладевшее мною тяжелое оцепенение, нечто вроде транса. Я, как мог, боролся с ним.
Я занял кресло с высокой спинкой напротив Сиврейн. Именно этого она и хотела. Габриэль уселась рядом со мной. Невозможно было игнорировать тот факт, что я оказался в центре внимания, что всех, присутствующих здесь, объединяло знакомство или даже давняя история отношений – и что мне предстояло еще очень многое узнать.
Я поймал себя на том, что разглядываю призрака. И тут вдруг вспомнил это имя! Рэймонд Галлант. Таламаска! Друг Мариуса времен Возрождения, еще до того, как Дети Сатаны напали на Мариуса и разгромили его палаццо в Венеции. Друг, который, пользуясь ресурсами Таламаски, помог ему отыскать возлюбленную Пандору, в те годы странствующую по Европе в обществе вампира Арджуна. Рэймонд Галлант умер глубоким стариком в принадлежавшем Таламаске английском замке – во всяком случае, так полагал Мариус.
Призрак тоже смотрел на меня. До чего же искренний, добрый и дружеский взгляд… Если не считать меня, то из всех собравшихся лишь он один носил типично западный, европейский наряд: простой темный костюм с галстуком – и да, эта одежда, она была настоящей, а не частью его сложного и восхитительно сделанного искусственного тела.
– Ты готов присоединиться ко всем остальным в Нью-Йорке? – спросила Сиврейн. Простотой и прямотой обращения она напомнила мне мою мать. Я слышал, как мощно и ровно бьется ее сердце, древнее бессмертное сердце.
– А что проку-то? – спросил я. – Разве я могу повлиять на происходящее?
– Еще как можешь! – заверила она. – Мы все должны туда отправиться. Должны собраться воедино. Голос вступил с ними в контакт. Он собирается встретиться с ними.
Я был поражен, но не мог отделаться от толики скепсиса.
– Да как такое возможно?
– Не знаю. Они и сами не знают. Но Голос подтвердил, что место сбора – «Врата Троицы» в Нью-Йорке. Мы все должны отправиться туда.
– А что Маарет? – спросил я. – И Хайман? Как Голос?..
– Я знаю, о чем ты, – перебила меня Сиврейн. – И снова повторяю: мы все должны собраться под крышей Армана. Никому из нас не под силу выстоять против Маарет с Кайманом. Я была в их убежище. Пыталась поговорить с Маарет. Но она не впустила меня. Не стала даже слушать. А когда с ней Хайман, мне ее не победить. Во всяком случае, одной. Только вместе с остальными. А все остальные встречаются в Нью-Йорке.
Я склонил голову. Ее слова потрясли меня. Не может же быть, чтобы дошло до такого – до схватки древних, схватки с применением грубой силы! А с другой стороны, какая еще возможна схватка?
– Что ж, пусть тогда Дети Тысячелетия соберутся воедино, – сказал я. – Но я-то не Дитя Тысячелетия!
– Ой, брось! – воскликнула она. – Ты в огромных количествах пил кровь Великой Матери, и сам прекрасно все понимаешь. А твоя неукротимая воля – сама по себе сверхчеловеческий дар.
– Я стал жертвой обмана Акаши, – вздохнул я. – Вот вам и вся хваленая воля. Эмоции у меня неукротимые, что да, то да. Но это не то же самое, что неукротимая воля.
– Кажется, я понимаю, почему тебя прозвали Принцем-Паршивцем, – терпеливо промолвила Сиврейн. – Все равно ведь ты отправишься в Нью-Йорк, как тебе известно.
Я прямо-таки не знал, что и сказать. Каким это образом Голос собирается посетить встречу в Нью-Йорке, если он исходит из Мекаре? Способен ли он посредством Хаймана принудить близнецов поехать в Нью-Йорк? Как-то в голове не укладывалось. И что насчет того вулкана из видений Маарет? Знают ли о нем остальные? Я не смел даже думать об этом в такой компании, где каждый без труда может обшарить мой разум.
– Поверь, – продолжала Сиврейн. – Всего несколько ночей назад я предложила Маарет свое общество, поддержку, силу и сочувствие – но была отвергнута. Я напрямик сказала ей, кто такой этот Голос, но она отказалась мне верить. Она настаивала, что Голос не может быть тем, кто он есть – а ведь мы все знаем, кто он. Душа Маарет сломлена, разбита. Она не в силах остановить это существо. Она не в состоянии принять, что Голос исходит из тела ее сестры. Маарет раздавлена.
– Я не согласен так легко сдаться, так легко отказаться от нее, – возразил я. – Я прекрасно понимаю, о чем ты. Это правда. Я сам был там и пытался поговорить с ней, но она силой заставила меня уйти. Пустила в ход свой дар – и физически вытолкала меня взашей. В прямом смысле слова. Но я не брошу ее – сломленную и разбитую. Это неправильно! Когда нам в прошлый раз грозило полное уничтожение, именно они с Мекаре спасли нас всех! Мы бы все погибли, если бы… Послушай, мы все ей обязаны. Ты, я, Мариус, все, кого мы только найдем…
– Скажи это им – когда мы все соберемся под крышей Армана, – предложила Сиврейн.
Однако меня переполнял ужас от мыслей, что может происходить сейчас в убежище среди джунглей. А вдруг Голос при помощи Хаймана найдет способ разделаться с Маарет? Нет, немыслимо! И так же немыслимо оставаться здесь и не помешать этому.
– Я знаю, – кивнула Сиврейн, отвечая на мои невысказанные мысли. – И прекрасно это осознаю. Но, как я уже говорила, судьба этого существа уже предопределена. Маарет нашла сестру-близнеца, и в своем близнеце столкнулась с ничем, с пустотой – с откровенной неосмысленностью жизни – словом, со всем тем, с чем любой из нас вынужден рано или поздно столкнуться, а то и не один раз. Маарет не вынесла этого рокового столкновения. Она удалилась от дел своей смертной семьи и более никак ее не поддерживает. Трагедия ее неразумной сестры, Мекаре, поглотила ее. С Маарет покончено.
– Тогда вы отправляйтесь на сбор, – сказал я. – А я вернусь в Амазонию и займу место рядом с Маарет. Я успею добраться туда до того, как в том полушарии рассветет.
– Нет, этого тебе делать не должно, – раздался голос духа, Гремта, как и прежде, невозмутимо сидевшего по левую руку от Сиврейн. – Ты нужен на общем сборе, туда-то тебе и надлежит отправиться. Если же ты вернешься в убежище Маарет, она снова прогонит тебя силой, а не то и что похуже.
– Прости, – произнес я, мучительно стараясь оставаться в рамках вежливости, – а ты-то тут при чем?
– Я знал этого духа, Амеля. Знал за много тысяч лет до того, как он вступил в физический мир. Если бы он не пришел сюда, не слился с Акашей, я бы тоже никогда здесь не появился, не стал бы мастерить себе тело и расхаживать по земле в обличье смертного. Именно он подстрекнул меня ко всему этому – то, как он спустился в этот мир, обрел здесь плоть и кровь. Его пример – и собственная моя тяга к плоти и крови. Я последовал за ним сюда.
– Вот это откровение! – восхитился я. – И много ли, позволь спросить, других, тебе подобных, разгуливают по нашей земле, развлекаясь спектаклем?
– Я вовсе не развлекаюсь спектаклем, – парировал он. – И если есть на земле еще какие-либо выходцы из нашего царства, кому небезразлично все происходящее, они не дали мне знать о себе.
– Прекрати, пожалуйста, – попросила меня Сиврейн. – Все происходящее обретет для тебя больше смысла, если ты узнаешь, что твой собеседник – основатель Таламаски. Ты ведь знаешь, что такое Таламаска. Знаешь принципы этого ордена. Знаешь их высокие научные устремления. Знаешь их верность идеям. Ты любил Дэвида Тальбота и доверял ему еще в ту пору, когда он был главой Таламаски – он, смертный ученый, изо всех сил старавшийся быть твоим другом. Так вот, Гремт Страйкер Ноллис основал Таламаску – и это должно ответить на все твои вопросы о его характере. Иного слова, кроме «характер», я подобрать не могу. Не сомневайся в Гремте!
Я онемел.
Само собой, я всегда знал, что в сердце Таламаски кроется некая тайна из разряда сверхъестественного – но так никогда и не сумел допытаться, какая именно. Насколько мне было известно, Дэвид тоже ничего не знал. Как и Джесси, ставшая дочерью ордена задолго до того, как тетя Маарет причастила ее Крови.
– Поверь мне, – промолвил Гремт. – Сейчас я на вашей стороне. Я боюсь Амеля, всегда боялся его. Всегда страшился дня, когда он вырвется на свободу.
Я терпеливо слушал, но не проронил ни слова.
– Завтра на закате мы должны все вместе покинуть это пристанище, – сказала Сиврейн. – И я уверена, что встречу там тех, кто не уступает мне древностью и силой. Совершенно уверена. Конклав непременно притянет их всех, причем связав такими моральными ограничениями, какие я могу лишь одобрять и приветствовать. Возможно, иные уже там. Тогда-то мы и решим, как быть дальше.
– А тем временем, – негромко вставил я, – Маарет сражается со всем этим в одиночку.
Я изо всех сил старался изгнать из головы даже мимолетные образы вулкана Пакайя в Гватемале, где могла бесславно завершиться наша общая судьба.
Взгляд Сиврейн встретился с моим. Видела ли она?
«Ну разумеется, мне ведомы твои страхи – но стоит ли пугать всех остальных. Мы лишь делаем то, что должны».
– Маарет не примет помощи ни от кого, – сказал Гремт. – Я тоже обращался к ней. Все тщетно. Я знал ее, когда она была смертной. Разговаривал с ней, когда она была смертной. Я входил в число духов, внимавших ей. – Голос его звучал по-прежнему ровно, однако стал гораздо эмоциональнее, горячее – совсем как у настоящих людей. – И вот теперь, спустя столько лет, она не доверяет мне, не слушает меня. Она просто не в состоянии. Она полагает, что, причастившись Крови, утратила способность слышать духов. А духам, что стремятся обрести плоть, вот как я, она не доверяет. Я вызываю у нее лишь омерзение и страх. – Он умолк, словно ему было трудно продолжать. – Сам не знаю почему, но я всегда предчувствовал: когда-нибудь она отвернется от меня. И когда я стоял пред ней, когда признался, что это я – я, который…
Вот теперь он совсем не мог говорить.
В глазах его сверкали слезы. Сев на место, он сделал глубокий вдох и прижал к губам пальцы правой руки, молча стараясь успокоиться.
Почему все это так завораживало меня, так пленяло? Эмоции и чувства рождаются у нас в голове, а физическое тело их либо смягчает, либо усиливает. Так вот и могучий дух Гремта оживлял эмоциями искусственно сотворенную физическую оболочку, в которой он обитал, с которой стал одним целым. Меня тянуло к нему. Я ощущал: он не враг нам, он очень похож на нас – да, непостижимая тайна сам по себе, но все равно такой же, как мы.
– Мне надо к Маарет, – заявил я, начиная приподниматься. – Мое место рядом с ней. Вы все, конечно, отправляйтесь на сбор, но я полечу к ней.
– Сядь, – велела Габриэль.
Я замялся, но все же неохотно повиновался ей. Хотелось бы все же добраться до Амазонии заранее, чтобы иметь несколько часов в запасе.
– Есть и другие причины, почему тебе надлежит отправиться с нами, – продолжила Габриэль все тем же твердым голосом.
– Ой, можешь не перечислять, я и сам все знаю! – сердито фыркнул я. – Я им нужен. Молодняк взывает ко мне. Все поголовно возлагают на меня какие-то особые надежды. Арман с Луи ждут меня. Бенджи ждет меня. Я слышал эту песню миллион раз!
– Что ж, это все чистая правда, – промолвила Габриэль. – Мы – народ независимый и вспыльчивый, нам нужен харизматичный вождь – любой, какой только согласится встать у руля. Но есть и другие причины.
Она посмотрела на Сиврейн. Та кивнула. И Габриэль продолжила:
– Лестат, у тебя есть сын-смертный, юноша, не достигший еще двадцати лет. Его зовут Виктор, и он знает, что ты его отец. Он родился в лаборатории Фарида у смертной женщины по имени Фланнери Джилман. Теперь она тоже стала вампиром. Но твой сын не приобщен к Крови.
Молчание.
Я не то что говорить – думать не мог. Не мог рассуждать. Вид, верно, у меня сделался совсем невменяемый. Я потрясенно уставился на Габриэль, а потом на Сиврейн.
Никакими словами не выразить, что я испытывал. Никакими силами не мог бы я осознать весь масштаб того, что происходило не только в голове у меня, но и на сердце. Я знал, что взоры всех присутствующих устремлены на меня – но мне не было до этого никакого дела. Я смотрел на них, но на самом деле не видел их, для меня не существовало никого: ни Алессандры, что не сводила с меня глаз, ни Бьянки, сидевшей рядом с ней олицетворением сочувствия и печали. Ни Элени, взиравшей на меня со страхом, ни Эжени, что пряталась за подругу. Ни призрака, ни духа, на лицах которых тоже бушевали эмоции.
Сын. Смертный сын. Живой, дышащий сын – плоть от плоти моей. О, Фарид, Фарид! Должно быть, он с самого начала это планировал – вспомнить только ту полную соблазна спальню и доктора Фланнери Джилман, такую теплую, нежную, на все готовую. О, эти мягкие губы смертной, жаркие обнаженные руки…
Я оплодотворил ее! Мне и в голову никогда не приходила такая возможность. Ни на секунду!
Сиврейн телепатически передала мне полномасштабное изображение юноши.
В этом видении он смотрел мне прямо в глаза – молодой человек с совершенно моим угловатым лицом, коротким носом и непокорными белокурыми волосами. Голубые глаза тоже казались моими – но все же были не моими, а его собственными. Да, рот мой – чувственный и чуточку великоватый, однако начисто лишенный присущей мне жесткости. Несмотря на все сходство со мной – всего лишь красивый юноша, очень красивый. Лицо исчезло, сменившись целой вереницей коротких образов. Должно быть. Сиврейн как-то видела его лично. Он беззаботно шагал по американской улице, одетый в самую обычную одежду – джинсы, свитер, кроссовки. Здоровый, лучащийся счастьем юноша.
Боль. Невыразимая боль.
И совершенно не важно было, кто в этом или любом ином мире сейчас смотрит на меня, разглядывает меня, желая разделить со мной этот миг – или просто содрогается, видя мои мучения. Совершенно не важно. В минуты такой боли ты всегда одинок.
– Боюсь, тебя ждет еще одно потрясение, – промолвила Сиврейн.
Я ничего не ответил.
– С Виктором приехала девушка, которая тебе тоже небезразлична. Ее зовут Роуз.
– Роуз? – прошептал я. – Моя Роуз?! – Боль переросла в ярость. – Да как, во имя Всевышнего, они добрались до моей Роуз?
– Позволь мне тебе все объяснить, – сказала Сиврейн. – Позволь рассказать.
Медленно, тихим голосом она поведала мне обо всем, что случилось с Роуз. Как мои поверенные старались со мной связаться, но я в ту пору игнорировал все «земные послания». Она подробно описала мне, как на Роуз напали и как она ослепла, а лицо и шея у нее были обезображены – и как она рыдала, снова и снова в мучениях призывая меня, как Сет услышал этот крик, и Фарид тоже услышал его – и как они вмешались: ради меня же самого.
О, Смерть, как упорно ты алчешь заполучить мою любимую Роуз! Как жадно стремишься ты завладеть моей бесценной Роуз, о Смерть!
– Девочке давали ровно столько Крови, сколько требовалось, чтобы исцелить ее слепоту, – продолжала Сиврейн, – но не столько, чтобы ее преобразить. Сколько нужно, чтобы восстановить ей пищевод, исцелить кожу. Но не начать трансформацию. Она все еще целиком и полностью человек – и любит твоего сына. А он любит ее.
Кажется, я пробормотал что-то вроде «Это все Фаридовы штучки», но без настоящего пыла. Мне было уже все равно. Совершенно все равно. Ярость улеглась. Осталась одна только боль. Я по-прежнему видел мысленным взором образ моего мальчика – и уж конечно, мне не требовалось никаких телепатических сигналов, чтобы представить себе Роуз, мою милую храбрую Роуз, такую счастливую во время нашей последней встречи – нежную, любящую Роуз, которую я покинул ради ее же блага, зная, что теперь она уже слишком взрослая, чтобы находиться рядом со мной, слишком взрослая, чтобы обманываться насчет моей природы. Моя Роуз! И Виктор.
– Теперь о мальчике с девочкой знают все, кто ни попадя, – объяснила Сиврейн, – потому что Фарид с Сетом привезли их на общий сбор в Нью-Йорке. И тебе тоже следует туда отправиться. Предоставь Маарет самой разбираться. Главное – это наш сбор. Что бы ни случилось с Маарет, Голос все равно будет представлять нам угрозу. Выступаем завтра на закате.
Вперив взгляд в лакированную столешницу, я гадал, что все это значит.
После долгой паузы Элени промолвила нежным голоском:
– Прошу тебя, пойдем с нами. Прошло время, когда мы могли позволить себе здесь отсиживаться.
Я посмотрел на ее пылкое серьезное личико, на лицо сидевшей подле нее Эжени. Потом взор мой скользнул по удивительно выразительным лицам Рэймонда Галланта и Гремта. До чего более человеческими они казались, чем остальные из нас!
– Послушай, – нетерпеливо обратилась ко мне Габриэль. – Понятно, что ты пока не можешь вместить в себя все эти откровения – никто не смог бы. Но знай, пожалуйста, что эта девочка, Роуз, находится на грани безумия – как свойственно тем, кто слишком много знает о нас. Виктор же, с другой стороны, с самого начала знал, что ты его отец. Он рос, окруженный материнской любовью, и знает, что его мать тоже стала вампиром. Так давай же завтра отправимся в путь, чтобы разобраться сперва хотя бы с этим, а уже потом заняться Голосом.
Я кивнул, стараясь удержать горькую улыбку. Какую, однако, они разыграли комбинацию! Нарочно ли? Тонкий ли это расчет? Впрочем, какая разница. Уж как есть, так есть.
– Думаешь, это важнее Голоса? – спросил я. – Думаешь, с этим нельзя подождать еще немного? А вот я – не знаю. Не знаю, что думаю. Не могу думать. Мне надо собраться с мыслями.
– Я думаю, если ты вернешься к Маарет, то будешь глубоко разочарован тем, что там обнаружишь, – парировала Габриэль. – Да она может вообще тебя уничтожить!
– Тогда расскажи наконец, что ты такого знаешь! – Во мне вдруг вспыхнул гнев. – Давай уже, выкладывай!
– Важно не то, что я знаю, а то, что будем знать мы все, собравшись вместе. – Габриэль тоже начала злиться. – Не мои подозрения, не перехваченные мной или кем-нибудь другим отрывочные образы. Ну как ты не понимаешь? Наше положение гораздо хуже, чем в прошлый раз, неужели не ясно? Однако у нас есть Сиврейн и Сет, который даже древнее ее, и кто знает, кто еще? Мы должны идти к ним, не к Маарет.
– А ты знала, что у меня есть сын, и молчала! – порывисто выпалил я. – И знала, что случилось с моей Роуз.
– Лестат, прошу тебя, прекрати, – вмешалась Сиврейн. – У меня от тебя уши болят. Твоя мать узнала обо всем лишь от меня – и я просила ее немедля отправиться за тобой и привести сюда. Ты жил в собственном мирке, уединенном и огражденном. Ты ни намеком не давал понять, что тебе это все небезразлично. Так пойдем же теперь с нами, присоединимся ко всем остальным. Мы только о том и просим.
– Я хочу найти Дэвида и Джесси… – начал я.
– Дэвид и Джесси уже там, – сказал Гремт.
– А что ты можешь сказать о Маарет? Что с ней вот прямо сейчас? – Я стукнул кулаком по столу.
– Я не всемогущ, – тихонько ответил Гремт. – Да, мне не составило бы труда покинуть это тело и перенестись туда, невидимо и бесшумно. Однако я отрекся от этой силы. Я приучил себя ходить, говорить, видеть и слышать на людской манер. И кроме того, что бы ни случилось с Маарет, не в нашей власти изменить предначертанную ей участь.
Я отодвинул кресло и поднялся на ноги.
– Мне надо побыть одному. Это все уже чересчур. Мне надо выйти, побыть одному… Не знаю, что я решу. У нас есть еще несколько часов, чтобы все обсудить. Я хочу побыть в одиночестве. Ясно одно – вам следует отправляться в Нью-Йорк. Вам всем. И там противостоять этому Голосу – со всех сил. Но что до меня – я не знаю.
Сиврейн тоже поднялась и, обойдя стол, взяла меня за руку.
– Хорошо же. Ступай, поброди один, если тебе так надо. Однако у меня есть то, что поможет тебе в раздумьях – то, что я приготовила специально для тебя.
Она вывела меня из комнаты и зашагала по длинному коридору, как и все тут, покрытому мерцающим золотом. Однако следующий туннель, более грубый, необработанный, увел нас прочь, вниз по длинной и крутой вырезанной из скалы лестнице.
Казалось, мы попали в лабиринт. Внезапно повеяло запахом человека.
Наконец мы добрались до длинного пологого ската, заканчивающегося перед крошечной каморкой, освещенной лишь парой поставленных на выступы в стене свечей. Оттуда, из-за железной решетки, на меня яростно уставился золотокожий мужчина со злобными черными глазами.
Голову кружил упоительный, всепроникающий, почти неотразимый запах.
При виде нас пленник принялся со всей силы трясти решетку, обрушивая на Сиврейн поток самых грязных и вульгарных французских ругательств, какие мне только приходилось слышать, и угрожая неведомыми сотоварищами, которые оторвут ей руки и ноги и надругаются над ней всеми извращенными способами, какие он только мог изобрести.
«Братки!», – кричал он, пересыпая угрозы бранью, будто ни за что не оставят в живых того, кто посмел его хоть пальцем тронуть, и она еще сама не понимает, во что ввязалась – и так далее, и так далее, по кругу, пуская в ход все мыслимые и немыслимые ругательства, какие только можно употребить по отношению к существу женского пола.
Я был заворожен. Давненько уже мне не доводилось сталкиваться с созданием, настолько безраздельно предавшимся злу, настолько наглым и беспардонным в припадке ярости. От его грязной темницы и пропитанной потом джинсовой рубашки пахло морем, на лице и правой руке белела сетка старых затвердевших шрамов.
За спиной у меня закрылась тяжелая дверь.
Мы с пленником остались наедине. На крючке справа от решетки, за которой он бесновался и сыпал проклятиями, висел ключ. Я снял его и медленно повернул в замке.
Пленник немедля вырвался из-за решетки и прыгнул на меня, целясь руками мне в горло.
Я не сопротивлялся и не уклонялся – встретил его напор грудью, что от удара не поддалась назад ни на четверть дюйма. И вот он уже прижался ко мне вплотную, глядя мне прямо в глаза, отчаянно сдавливая пальцами мою шею, но не в силах оставить на ней даже крохотной вмятинки.
Тогда он отпрянул, переосмысливая ситуацию, и попробовал зайти по-другому. Быть может, мне нужны деньги? У него куча денег. Ладно, он понимает, что столкнулся с чем-то таким, чего раньше никогда не встречал. Да, мы не люди, теперь-то он и сам видит. Но он не дурак. Совсем не дурак. Что мне нужно?
– Ну отвечай же! – вопил он по-французски. Взгляд его метался по потолку, полу, стенам. Дверям.
– Мне нужен ты, – по-французски ответил ему я и, открыв рот, провел языком по клыкам.
Он не поверил собственным глазам – ну разумеется, не поверил, ведь это же суеверия и предрассудки, ведь таких, как я, попросту не бывает.
– Хватит меня пугать! – заорал он.
А потом весь съежился, скорчился, выставив перед собой сжатые кулаки.
– Рядом с тобой я забываю обо всем на свете, – сказал я.
Придвинувшись к нему, я обвил его руками, скользя ладонями по восхитительно-соленому поту, и стремительно впился зубами ему в шею. Так выходит наименее болезненно – сразу прокусить артерию, а тогда первый же глоток утишит его страх.
Душа его распахнулась предо мной, точно гнилой труп. Вся грязь жизни, потраченной на воровство, грабежи и убийства, вечные, постоянные, бесконечные убийства, хлынула в потоке его крови, точно примесь зловонного черного масла.
Мы опустились на пол его клетки. Он был еще жив. Я пил последние глотки медленно, неторопливо, вытягивая остатки крови из его мозга и внутренних органов, вбирая ее в себя при ровном, неспешном сотрудничестве его сильного сердца.
Теперь он был маленьким мальчиком, мечтательным и любознательным, – и бродил по полям и холмам, так похожим на те холмы и поля в Оверни, где когда-то гулял и я. Ему так много хотелось узнать, понять, осмыслить. Так многим хотелось заняться. Он вырастет – и найдет ответы на все вопросы. Все узнает. А пока он играл, бегал, прыгал и кружился, раскинув руки. Внезапно повалил снег – и мальчик запрокинул голову и поймал языком снежинку.
Сердце остановилось.
Я лежал там еще несколько долгих секунд, чувствуя тепло его груди напротив моей груди, его щеку под моей щекой – чувствуя последние содрогания отлетающей жизни.
А потом заговорил Голос.
Он был здесь, со мной. Негромкий, уверенный – прямо здесь.
– Понимаешь, я ведь тоже хочу это все узнать. Понимаешь, я хотел – всем сердцем хотел узнать, что такое снег. И что такое красота, что такое любовь. И хочется знать до сих пор! Я хочу видеть твоими глазами, Лестат, слышать твоими ушами, говорить твоим голосом. Но ты отверг меня. Оставил меня в слепоте, в бедственном положении – и ты за это поплатишься.
Я встал на ноги.
– Где ты, Голос? Что ты сделал с Мекаре?
Он горько заплакал.
– Как ты смеешь задавать мне такие вопросы? Именно ты – из всех кровопийц, которых я породил и поддерживаю? Ты же прекрасно знаешь, как беспомощен я внутри ее! Ты не питаешь ко мне ни малейшей жалости – лишь ненависть.
Он исчез.
Я попытался проанализировать, откуда я узнал, что он меня покинул – что я почувствовал в этот миг, какие неуловимые признаки свидетельствовали о его внезапном исчезновении. Однако не вспомнил решительно ничего. Просто знал: его со мной больше нет.
– Я вовсе не презираю тебя, Голос, – сказал я вслух. В пустой каменной клетке голос мой звучал неестественно глухо. – И никогда не презирал. Я виноват лишь в одном – в том, что не знал, кто ты. Ты мог бы и сказать мне, Голос. Мог бы мне довериться.
Но он ушел. Ушел в какую-то другую часть великого Сада Зла – и, вне всяких сомнений, не с добрыми намерениями.
Поскольку поблизости, похоже, не было подходящего места, куда бы можно свалить обескровленный труп, я просто оставил его на полу, а сам двинулся обратно через лабиринт ко всем остальным.
По пути, когда каменные туннели снова уступили место ярко расписанным и золоченым коридорам, я услышал пение.
Тихое-тихо, почти эфирное. Высокое чистое сопрано выводило латинские слова, нити мелодии сплетались друг с другом, накладываясь на звуки лиры.
А вместе с этой чарующей музыкой до меня долетел и гул воды – журчащей быстрой реки – и смех Тех, Кто Пьет Кровь. Смех Сиврейн. Смех моей матери. Я ощущал аромат воды, аромат солнца, зеленых трав под водой. Почему-то свежесть и сладость вод слились у меня в голове со вкусом сытной, богатой крови, затопившей недавно мой рот и мой мозг. Я буквально видел, как музыка золочеными лентами струится по воздуху.
Я вышел к просторной ярко освещенной пещере, где располагалась купальня.
Неровные своды и стены покрывала сверкающая мозаика – крохотные кусочки золота, серебра, алого мрамора, малахита, ляпис-лазури и блестящего обсидиана вперемешку с кусочками цветного стекла. В бронзовых подставках горели свечи.
Струи двух небольших водопадов плясали, наполняя вырезанный в толще камня вместительный водоем.
Купальщицы стояли в воде, сбившись все вместе под мягким искрящимся потоком, одни обнаженные, другие в туниках, ставших прозрачными от воды. Лица сияют, намокшие волосы извиваются, спадают на плечи длинными лентами тьмы. А в дальнем левом углу сидели певцы – три облаченных во все белое юных вампира, должно быть, приобщенных к Крови в раннем отрочестве. Все трое пели ангельскими сопрано – кастраты, созданные Кровью.
Это дивное видение заворожило меня. Купальщицы поманили меня к воде.
Певцы пели самозабвенно, как слепые, не ведающие, что происходит вокруг. Однако слепы они не были – каждый перебирал струны маленькой и старинной греческой лиры.
В купальне было тепло и влажно. В отблесках лучей даже свет здесь казался золотым.
Я двинулся вперед, на ходу срывая с себя одежду, и вот уже присоединился ко всем остальным в свежей, благоуханной воде. Женщины принялись поливать меня водой из окаймленных розовым морских раковин. А сам я снова и снова плескал воду себе на лицо.
Алессандра, обнаженная, танцевала, подняв обе руки вверх, и подпевала мальчишеским сопрано, хотя и по-французски, слова собственного сочинения. Сиврейн поцеловала меня в губы. Тело ее в потоках воды казалось пугающе бледным и твердым, точно мрамор.
Высокие, безудержные, но безупречно исполняемые ноты пронзали, парализовывали, приковывали меня к ней. Стоя в прохладной воде, я закрыл глаза и подумал: «Запомни этот миг навсегда. Помни – какие бы муки и страхи ни таились в засаде за дверью». Все это – трепет струн и голоса, сплетающиеся друг с другом, точно гибкие виноградные лозы, вздымающиеся к высотам, кои не в силах постичь логичный и исполненный страха разум, а потом медленно понижающиеся вновь в единой гармонии.
Я посмотрел на них, на этих поющих мальчиков, через сверкающие струи воды. Круглые лица, короткие светлые кудри. Мальчики чуточку покачивались в такт музыке. Сейчас они видели только ее, музыку – не нас, не это место, не это время.
Каково это – быть певцом во Крови, музыкантом, одержимым одним делом, одной страстью, что несет тебя через века? Значит ли это – всегда быть счастливым, как, судя по виду, счастливы эти юные создания?
Позже, облачившись в чистую одежду, предоставленную хозяйкой дома, я вступил в длинный, тонущий в тенях чертог, где сидели Гремт и Рэймонд Галлант. Вместе с ними был и незнакомый мне вампир – судя по всему, не уступающий древностью Сиврейн. И другие призраки, столь же искусно воплотившиеся в физические тела, как и Гремт с Рэймондом.
Зрелище это повергло меня в восторг, но к восторгу примешивалась и усталость. Упоительная усталость.
Я замер у порога. Один из призраков поднялся мне навстречу и жестом предложил немного подождать.
Призрак двинулся ко мне, и я попятился обратно в коридор – не столько из страха, сколько из переполнявшей меня неопределенности. Я знал свое место по отношению к любому смертному на планете – знал, чего можно ждать от встречи с любым вампиром. Но даже отдаленно не представлял себе, с чем сталкиваюсь, стоя лицом к лицу с призраком, создавшим себе материальное тело.
Он стоял предо мной и улыбался. Свет, льющийся из неярко освещенной залы, играл на его лице – весьма примечательном самом по себе. Гладкий лоб, греческие черты, длинные пепельно-светлые волосы.
Он был облачен в длинную черную рясу простого покроя – самую настоящую одежду, из настоящего шелка. Однако кожа у него была неестественного происхождение, о нет, и внутренние органы тоже – чудесно воспроизведенные, но не настоящие. И кто знал, что за душа взирала на меня сквозь добродушные и дружелюбные глаза?
Я снова вдруг остро ощутил, что эти духи и призраки, облаченные в сотворенные ими же самими тела, по сути, совершенно такие же, как мы. Души, облеченные в плоть – как и мы.
– Я долго ждал, когда смогу попросить у тебя прощения за все, что сделал с тобой, – промолвил он по-французски. – Я неизменно надеялся и молился, что в конце концов ты будешь рад, рад тому, что до сих пор живешь и дышишь, как бы тяжко тебе ни пришлось на Пути Дьявола.
Я промолчал, лихорадочно стараясь сообразить, что это все может значить. К тому же меня крайне изумляло, что призрак способен говорить так отчетливо и таким глубоким, совершенно человеческим голосом. Казалось, этот голос и впрямь исходит от его связок. Превосходная иллюзия!
Стоя лицом к лицу со мной, он улыбнулся, а потом взял обе мои руки в свои.
– О, если бы только у нас было побольше времени! Если бы у меня было время ответить на все твои неизбежные вопросы, время пробудить в тебе гнев.
Мягкие пыльные пальцы. Теплые, точно пальцы обычного человека.
– Какой еще гнев? – спросил я.
– Я Магнус, тот, кто создал, а потом бросил тебя. И мне никогда не избыть своей вины.
Я слышал – но не верил. Не верил, что такое возможно. Душа моя – человеческая ее часть – отказывалась верить. И все же я знал: это существо не лжет. Сейчас не время для лжи. А это существо – создание, сущность, как ни назови – оно сказало правду.
Не знаю, сколько времени прошло, пока мы стояли вот так.
– Не суди меня по тому, что видишь сейчас, – сказал он. – Ибо призрак может создать тебе идеальное тело, какого никогда не дарила ему природа – ровно так я и поступил. Призраки в этом мире многому научились с течением лет, особенно же за последние пару веков. Теперь мое тело похоже на твое – сильное, красивое, пропорциональное, и я сделал себе твои глаза, твои сияющие синие глаза. Но все же я прошу прощения за то, что привел тебя в это царство, что нынче мы делим с вами.
В коридоре вдруг повеяло холодом.
Кожу мне начало покалывать. Я весь дрожал. В ушах гремел стук сердца.
– Что ж, как ты и сказал – о, если бы у нас только было время, – ответил я наконец. – Но его-то у нас сейчас и нет. Рассвет уже близок. – Каждое слово давалось мне с огромным усилием. – Я не могу остаться сейчас с тобой.
Как же я был благодарен судьбе за это – за то, что мне пора уходить. Неловко, шатаясь, точно пьяный, я двинулся прочь. Шок, шок и снова шок.
Я оглянулся. Каким же печальным казался он сейчас! Каким одиноким, раздавленным горем и скорбью!
– Как ярко ты горишь, принц Лестат, – промолвил он. На глазах у него выступили слезы.
Я поспешил прочь. Ничего иного мне не оставалось. Мне надо было срочно отыскать какое-нибудь гостеприимное тайное место, где можно лечь одному. Сегодня уж никаких путешествий. Слишком поздно. Сегодня осталась лишь надежда на сон. Впереди, выше по коридору, Сиврейн уже ждала меня, жестами призывая поторопиться.
О, дай мне эту крохотный, вырубленный в скале склеп, полку, на которой можно прилечь. Дай мне эти прохладные атласные подушки, эти мягкие шерстяные одеяла. Дай мне это все – и оставь здесь рыдать в одиночестве. Закрой за собой дверь и позволь мне забыть все, кроме тьмы.
И подумать – проснувшись завтра, мы вступим в Царство Многих Скорбей.
Все, чем я был до сей ночи, исчезло, исчезло навсегда. Мир, в котором обитал я совсем недавно, казался теперь тусклым и пустым.
Все мои старания и битвы, победы и утраты затмились пред лицом сегодняшних откровений. Виданное ли дело, чтобы отчаяние и скука изгонялись подобными открытиями, драгоценными дарами истины?

Глава 19
Рошаманд. Убийство из убийств

Вот уже две ночи Рош торчал в роскошном отеле в Манаусе и, просыпаясь, видел крохотный амазонский городок, а вокруг – бесконечные просторы джунглей. Он был в бешенстве. Он послал за Бенедиктом, и тот явился: как всегда взлохмаченный и измученный после одинокого путешествия по бескрайним милям неведомых небес – и донельзя взволнованный перспективой спать в этом многоэтажном отеле, где всей защиты от солнца и любопытных людских глаз – лишь кладовка.
Сам городок и его окрестности представляли прекрасные охотничьи угодья для вампира, но вот и все, что Рош мог бы сказать о них хорошего. Он уже начинал отчаиваться, удастся ли ему проникнуть в убежище Маарет, Хаймана и Мекаре, однако и бросить свою затею не мог.
Каждую ночь Голос призывал его проявить силу, открыто напасть на крепость близнецов, пробить путь внутрь. Но Рош осторожничал. Он знал: ему не одолеть совместную мощь Хаймана и Маарет. И не доверял Голосу, утверждавшему, что они ни за что не атакуют его, что он застанет их врасплох и сам удивится, как беззащитны они против его боевых дарований и его воли.
– Ты должен освободить меня из этого существа, – ныл Голос. – Освободить меня от этой Несвятой Троицы, что держит меня тут в заточении, слепого, неподвижного, неспособного исполнить свое предназначение. А ведь у меня есть предназначение, оно у меня с самого начала было. Ты хоть представляешь, сколько мучений я претерпел, чтобы научиться хотя бы проявлять себя, подавать голос, разговаривать? Ты моя единственная надежда, Рошаманд. Ты во Крови уже пять тысяч лет, верно? Ты сильнее их, потому что умеешь пользоваться своими дарами, а они избегают этого.
Рош уже даже и не пытался нормально дискутировать с Голосом – тот был большой интриган, но при этом бесхитростен, точно дитя.
Рош опасался Маарет. Собственно, он всегда ее боялся. Кто из всех Пьющих Кровь превосходит ее могуществом? Она на тысячу лет старше его, но этим дело не ограничивается. Ведь ее создали одной из первых, ее духовные ресурсы стали легендой.
Не будь дети Первого Поколения и Крови Царицы глухи к телепатическим сигналам друг друга, вся эта драма уже давным-давно подошла бы к концу. Услышь только Маарет, как Голос разговаривает с Рошамандом, с ним было бы уже покончено. Даже сейчас Роша терзал страх, уж не окажется ли это разнесчастное сырое тропическое захолустье последним пунктом его долгого и длинного странствия.
Однако стоило только ему впасть в уныние, Голос возникал снова – нашептывал, подлизывался, льстил и подстрекал. «Я сделаю тебя королем всего вампирского племени! Посмотри только, что я тебе предлагаю! Неужели ты не понимаешь, зачем так нужен мне? Оказавшись в твоем теле, я смогу добровольно выйти на солнце, ведь ты для этого достаточно силен – и тогда молодые вампиры по всему миру будут испепелены на месте. Но тебя – и меня в тебе – этот золотой свет лишь ласково поцелует. О, я помню, о да, я помню тот благословенный покой, ту силу, что наполнили меня, когда Акашу и Энкила выставили на солнце. Они стали бронзово-золотыми – но и только, зато по всему миру сгорело множество детей. Ко мне вернулась прежняя сильная кровь! Я снова стал самим собой – всполохом чуда! Пойми, мы ведь повторим это, ты и я: я войду в тебя, и ты отважно выйдешь на солнце. И ты любишь меня! Кто еще меня любит?
– Да любить-то люблю, не вопрос, – мрачно отозвался Рош. – Но не настолько, чтобы погибнуть при попытке принять тебя в себя. А если ты в меня войдешь, то будешь чувствовать все то же, что и я?
– Ну да! Разве не понимаешь? Сейчас я погребен в теле, которое ничего не чувствует, ничего не желает – и никогда не пьет! Не пьет живительную человеческую кровь!
– Если я выхожу на солнце, то теряю сознание от невыносимой боли. И даже очнувшись, еще много месяцев она терзает меня. Я делаю это лишь ради того, чтобы походить на смертных. Хочешь познать такую боль?
– Она ничто по сравнению с болью, что терзает меня сейчас! – заявил Голос. – Ты же сам знаешь, что, очнувшись, лишь сделаешься чуть золотистей, зато многие другие умрут, умрут, умрут! И мы станем сильнее, чем прежде! Ну как ты не понимаешь? О да, я испытаю все то же, что и ты. Но когда ты обретешь Священный Источник, и ты будешь чувствовать то, что чувствую я !
И Голос продолжал в том же духе.
– Разве я хоть когда-нибудь обещал египетской царице поддерживать целый легион вампиров? Она спятила? И Первое Поколение разве тоже поголовно не спятило? Они прекрасно знали, чтó я и кто – и тем не менее продолжали растягивать мое тело и мое могущество за все мыслимые пределы! Из алчности они давали Кровь всякому, кто готов бы восстать против Акаши. А она! Завела себе стражу Крови Царицы, как будто самое главное – это армия побольше! Я был все равно что смертный, истекающий кровью из рук, ног, всех частей тела. Не мог ни думать, ни грезить, ни познавать…
Рош слушал вполуха. «Ты тоже будешь чувствовать то, что чувствую я».
Он стоял перед окном, глядя на ночной Манаус. В голове у него пылали разнообразные возможности.
– А чего еще ты захочешь от меня помимо того, чтобы я лег спать на солнце и тем самым испепелил вампирское отребье?
Отребье? О нет, сгорят не только они, но и многие иные молодые вампиры. Лестат, его драгоценный Луи, знаменитый и злобный деспот Арман и, разумеется, маленький гений Бенджамин Махмуд.
Все их поколение будет испепелено на месте. Сгорят даже вампиры, прожившие тысячу лет, может, и целых две. Так уже случалось раньше, Рошаманд знал – это не легенды. После того как полоумный жрец вытащил Царя и Царицу в египетскую пустыню, Рош обгорел до цвета красного дерева и много месяцев жестоко страдал от боли. Хватило бы этому жрецу сил оставить Божественную Чету на солнце на три дня, он бы умер. Да и сам жрец тоже. И кто бы тогда спас Акашу или Энкила? И на том все и закончилось бы. Сиврейн, Небамун и бесчисленные другие вампиры наверняка испытали то же самое. На немногих, кто выжил и стал сильнее, приходилось множество тех, кто погиб от невыносимой боли. Рош помнил. О да, еще как помнил.
Но никто не знал доподлинно, сколько веков надо прожить вампиром, чтобы пережить подобное испытание. Ну, может, великие целители Фарид и Сет знали. Может, они провели исследования и расчеты, основанные на массовых опросах вампиров, проанализировали «Вампирские хроники». Может, они разработали эту модель. И способны переливать кровь от древних вампиров юным при помощи своих блестящих пластиковых мешков и сверкающих трубок. Возможно, у них в подвалах имеются запасы древней крови, взятой из вен великого Сета.
– О да, они умны, очень умны, – вмешался голос, отвечая на бессвязные мысли Роша и начисто игнорируя его предыдущий вопрос. – Но они не любят меня. Они предатели! Болтают себе о «вампирском племени», как Бенджи Махмуд – как будто я к племени не принадлежу! – Он взревел от муки. – Как будто я, Амель, не принадлежу к вампирскому племени!
– Так ты не хочешь попасться к ним в руки, – заметил Рош.
– Нет, никогда! Ни за что! – Теперь Голос звучал панически. – Подумай, что они могут со мной сделать! Представляешь?
– И что, например? – полюбопытствовал Рош.
– Поместить меня в резервуар с Кровью, моей Кровью – Кровью, которую я сам и создал! – поместить в резервуар, где я буду слеп, глух и нем, навеки заперт в еще худшей тьме, нежели та, где я томлюсь сейчас.
– Чепуха! Все равно тогда кому-то придется поддерживать этот резервуар, питать и насыщать его. Нет, слишком опасно, на такое они не пойдут. Ты теперь уже не отдельное существо, это даже я знаю. Ты вплетен в мозг Мекаре, соединен с ее сердцем, что качает кровь в мозг. Попробуй они устроить такую систему, кто-нибудь должен был бы поддерживать ее жизнеобеспечение – а скорее всего, даже не в одиночку. Такого с тобой уж точно никогда не случится!
Голос явно смягчился. Перешел на шепот.
– Мне надо притихнуть ненадолго, но ты приходи ко мне. Она идет. Она затравлена и в отчаянии. Мечтает о том, чтобы броситься вместе с Мекаре в огненное озеро! Оплакивает утраченных отпрысков. Она сама прогнала всех, кто ее любит.
Рошаманд покачал головой и пробормотал что-то отрицательное.
– Ну послушай! – взмолился Голос. – Одно слово ободрения от какой-нибудь другой такой же отчаявшейся души – и она возьмет Мекаре и отправится прямиком к этому вулкану Пакайя. Ты знаешь, где это?
– Пакайя? – прошептал Рош. – Да, знаю.
– Что ж, там-то наша история и закончится в пламени – если ты не придешь! Говорю тебе, возможно, уже сегодня же ночью!
– Но ты ведь не можешь читать ее мысли? Ты заперт в теле ее создателя. Ты не в состоянии…
– Болван, я вовсе не читаю ее мысли разумом Мекаре, – возразил Голос. – Я украдкой проникаю в ее собственный разум – ровно так же, как проникаю в твой! Она не может оградиться от меня! Но попробуй я только заговорить с ней – о, как я бы ее напугал! Я бы толкнул ее за край!
Пакайя, действующий вулкан в Гватемале. Рош судорожно ловил ртом воздух. Его трясло.
– Приходи же, – настаивал Голос. – Хайман сейчас где-то на севере: я послал его туда убивать других. Он превратился в сущую развалину. В отличие от тебя, он с самого начала не был создан для вечности. Сам его вид приводит Маарет в отчаяние. Он – сломанное орудие. Приходи же ко мне, приходи прямо сейчас. Знаешь, что такое мачете? Они тут повсюду валяются. Мачете. Ты умеешь ими пользоваться? Освободи меня из этого тела! А не освободишь, я пропою эту песню кому-нибудь другому!
Он исчез. Рош чувствовал, что Голоса с ним больше нет.
Куда же Голос отправился? Снова натравливать отчаявшихся и перепуганных юнцов друг на друга? Или искушать Небамуна, где бы тот сейчас ни находился? Или даже Сиврейн?
А что случится, если Священный Источник попадет в кого-нибудь из них? Или если сразу предположить самое худшее, если импульсивный Лестат де Лионкур как-то завладеет им, поселит его в своем юном теле? Опасная мысль!
А Пакайя… Что, если Маарет уже взяла сестру-близнеца, взмыла с ней в воздух и устремилась к этому огненному аду? О, какие муки постигнут вампиров – всех до единого! – когда необоримый жар и пламя будут сжигать носительницу Священного Источника!
Бенедикт заснул на кровати рядом. Босой, в свежепостиранных джинсах и белой рубашке с расстегнутым воротником и манжетами.
Он раскинулся во сне так беззащитно и доверчиво, что Рошаманд растрогался. Из всех знакомых ему вампиров, даже созданных им самим, лишь у Бенедикта лицо и тело в полной мере правдиво отображали его душу, сколько бы времени ни прошло с преображения. Да, он знал, что такое – любовь.
Неудивительно, что именно Бенедикт принес Рошу «Вампирские хроники» и настоял, чтобы тот их прочел. Неудивительно, что Бенедикт так упивался страданиями Луи де Пон дю Лака и мятежом Лестата. «Они понимают, – твердил он Рошу. – Мы не можем жить без любви. И не важно, как мы стары, сильны и какими богатствами владеем. Без любви мы не можем существовать. Это невозможно. И они это знают – несмотря на всю свою молодость».
Рош тихонько присел рядом с ним, коснулся его спины. Мягкая, чистая ткань хлопчатобумажной рубашки льнула к гладкой коже. Шея и завитки каштановых волос напоминали на ощупь шелк. Рош наклонился и поцеловал юношу в щеку.
– Проснись, Ганимед. Ты нужен твоему создателю.
Он провел рукой по бедрам Бенедикта, по тонким сильным ногам, стальным мускулам, обтянутым накрахмаленными джинсами. Мог ли хоть кто-нибудь из вампиров похвастаться более совершенным телом? Ну, разве что Алессандра, еще до тех пор, как по собственной воле превратилась в старую каргу – кривую, уродливую, кривляющуюся и безумную, оборванное чудовище Детей Сатаны. Но тогда Бенедикт по праву должен занять второе место!
Юноша проснулся и, вздрогнув, слепо уставился прямо перед собой.
– Голос, – пробормотал он, уткнувшись в подушку. – Голос велел прийти, да?
– И мы придем. Но ты должен держаться в двадцати шагах позади меня. Приблизишься, когда я позову.
– Что такое двадцать шагов против таких монстров?
Рош встал и рывком поднял Бенедикта на ноги.
– Хорошо, тогда пятьдесят. Держись так, чтобы тебя не видели, но достаточно близко, чтобы услышать малейшую мою команду и немедля прийти.
Сколько раз Рош натаскивал Бенедикта, объяснял, как пользоваться Огненным Даром, как вызывать его и швырять в любого вампира, который только попробует обратить этот дар против него, как отразить натиск более древнего противника, как со всей мощью нанести ответный удар по силе, которая, мнится, многократно превосходит твою собственную? Сколько раз показывал, как разум позволяет совершать немыслимые вещи – открывать двери, срывать их с петель, разбивать в щепки?
– Никто не знает полной меры чужих способностей и сил, – бесчисленное количество раз повторял он. – Нападение можно пережить, лишь если давать отпор! Сражайся и беги! Слышишь?
Но Бенедикт по природе не был воином. За краткий срок смертной жизни он успел побывать лишь набожным школяром. Лишь чувственные искушения окружающего мира побудили его презреть христианского бога. Он был создан для монастырских библиотек и королевских дворов. Его влекли роскошно иллюстрированные рукописи и книги, музыка флейт, барабанов и лютней, сливающиеся с мелодией голоса певцов – и любовь мужчин и женщин на шелковых простынях или же в благоуханных садах.
Не воин, нет, совсем не воин. Против своего христианского бога он лишь потому и согрешил, что не видел зла в любовной страсти. И необузданные желания всегда приносили ему легкое, гармоничное и приятное удовлетворение.
По телу Роша пробежал глубокий холодок. Не ошибся ли он, приведя сюда Бенедикта? Но разве не был тот несравненно уязвимее за много миль отсюда, пусть даже в склепе? Голос хитер и запросто способен сыграть с ним какую-нибудь злую шутку.
Что ж, нет времени обсуждать планы – особенно теперь, когда Маарет возвращается в свою твердыню. Сверхъестественно чуткий слух поможет ей расслышать то, что она не в состоянии уловить при помощи телепатии.
– Обувайся, уходим.
Наконец они стояли у окна, точно две черные тени. Ни один смертный взгляд не заметил, как они взмыли в небеса.
Несколько секунд спустя они уже бесшумно опускались в джунгли, окружавшие штаб-квартиру Маарет.
– Ага, явился. Не очень-то ты спешил, – бесстрашно приветствовал Роша Голос, снова возникая у него в голове. – Она здесь. Как приходит, оставляет за собой ворота открытыми. Поторопись, пока она не нажала свои волшебные электрические кнопки и не заперла меня снова в этой темнице!
Рош беззвучно шагнул за проволочное ограждение и зашагал к освещенной арке входа.
– Мачете. Видишь? – спросил Голос. – Там, у стенки. Острые-преострые.
Роша так и подмывало прикрикнуть на Голос, чтобы тот заткнулся, пока окончательно не свел его с ума. Но он сдержался, стиснув зубы и чуть приподняв подбородок.
Да, он видел на скамье, среди горшков с орхидеями, длинное мачете с деревянной ручкой. Лезвие поблескивало в лучах света, хоть и было перемазано грязью.
– Она грезит о Пакайе, – сообщил Голос. – Так и видит кипящее жерло. Видит, как белые столбы дыма вздымаются к небесам, как потоки безжалостной лавы растекаются вниз по склонами. Она надеется, в этаком пекле не выживет никто – ни она, ни ее сестра…
Ох, если б только этого Голос заткнулся наконец!
– А я не смею даже попробовать отговорить ее, ибо как раз меня-то она и страшится больше всего в мире!
Взяв мачете и глядя, как с лезвия падают пласты засохшей глины, Рош вдруг заметил краем глаза какой-то темный силуэт слева от себя.
Он медленно повернулся. Прямо на него смотрела одна из близнецов. Но которая?
Он окаменел на месте, сжимая в руке мачете. Синие глаза взирали на него с дремотным безразличием, льющийся в двери свет скользил по гладкому бесстрастному лицу.
– Это Мекаре, – зашептал Голос. – Моя ходячая тюрьма. Пошевеливайся! Веди себя так, точно знаешь, куда идешь. А ты знаешь, куда?
Слуха Роша коснулся тихий надрывный плач, доносящийся из ярко освещенной комнаты где-то за аркой входа.
Рош двинулся вперед по мягкой тропке, что есть сил сжимая в правой руке мачете, лаская пальцами грубую деревянную рукоять. Крепкая, тяжелая рукоять. Чудовищное лезвие – фута два, не меньше. Могучий тесак. В ноздри Рошу бил запах стали, засохшей глины и сырой земли вокруг.
Он переступил порог.
Маарет сидела в темно-коричневом плетеном кресле, уронив голову на руки. Босая, одетая в простое хлопчатобумажное темно-розовое платье с длинными рукавами. С белоснежных пальцев и лица падали нежные капли кровавых слез, длинные медно-рыжие волосы струились по спине.
Она тихо плакала.
– Хайман, – с болью простонала она и медленно, устало выпрямилась в кресле и повернулась навстречу к вошедшему.
Увидев в дверном проеме Роша, она вздрогнула.
Она не знала, кто он. Не помнила его имени – после стольких лет, стольких долгих лет.
– Убей ее! – велел Голос. – Избавься от нее.
– Бенедикт! – окликнул Рош громко и отчетливо и тут же услышал, как его спутник вбегает в сад.
– Что тебе надо от меня? – спросила стоящая перед ним женщина. Две полоски – ручейки крови у нее на щеках – напоминали нарисованные слезы на фарфоровом личике французского клоуна. Глаза ее были обведены кровью, брови сверкали золотом.
– О, так оно привело тебя сюда, да? – спросила Маарет, одним стремительным движением поднимаясь. Отброшенное кресло упало на пол.
Их разделяло не более пяти футов.
Бенедикт за спиной у Роша застыл на месте. Рош слышал его дыхание.
– Не разговаривай с ней! – завопил Голос у него в голове. – Не верь ничему, что она скажет!
– По какому праву ты тут? – властно осведомилась Маарет на древнем наречии.
Лицо Роша оставалось бесстрастной маской. Он не подал и виду, что понимает ее.
Выражение Маарет изменилось: лицо сморщилось, губы скривились. Волна силы ударила Роша прямо в грудь.
Рош отразил удар, послал его обратно. Маарет зашаталась и рухнула назад, через поваленное кресло, но снова нанесла могучий удар, пытаясь вышибить Роша за дверь, прогнать прочь.
– Бенедикт! – позвал он и со всех сил ударил ее Огненным Даром, а сам прыгнул следом, прямо к ней, занося над головой мачете.
Маарет закричала. Завизжала, точно объятая паникой беспомощная селянка, и обеими руками схватилась за грудь – но тут же ответила ему Огненным Даром. Роша пронзила невыносимая боль – такая же боль, какая терзала сейчас его противницу. Все тело пылало огнем и болью.
Но он не обращал внимания на боль. Он отказывался терпеть поражение, отказывался впадать в панику.
Он слышал, как отчаянно кричит Бенедикт, левой рукой поддерживая Роша и стараясь отбросить Маарет. Жуткий боевой крик – точно такой же крик рвался с губ самого Роша.
Снова призвав все силы, он нацелил новый удар ей прямо в сердце – и в тот же миг опустил мачете. Уродливое лезвие впилось в шею Маарет.
Из горла ее вырвался душераздирающий вопль. Изо рта фонтаном хлынула кровь.
– Хайман! – вскричала Маарет. На губах у нее пузырилась кровь. – Мекаре! – Она разразилась вереницей имен – имен всех, кого она знала и любила.
– Я умираю! – надрывно выла она. – Меня убили!
Голова у нее запрокинулась, шея судорожно дергалась, руки слепо шарили в воздухе, пытаясь поддержать голову, кровь хлестала по рукам, заливая платье, забрызгивая Роша.
Крепко сжав мачете обеими руками, он снова со всех сил рубанул им по шее Мекаре. На этот раз голова отлетела прочь и, описав дугу в воздухе, рухнула на сырой земляной пол.
Обезглавленное тело осело на землю, отчаянно вскинуло руки и завалилось на грудь. Скрюченные пальцы царапали землю, впивались в нее, скребли ногтями.
Голова лежала, глядя куда-то вбок, кровь медленно вытекала из обрубка шеи. Кто знает, какие молитвы, просьбы, отчаянные заклятия все еще исторгала она?
– Смотри, смотри, тело! – пронзительно закричал Бенедикт, молотя кулаками по спине Роша. – Она ползет! Ползет к голове!
Рванувшись вперед, Рош наступил тяжелым ботинком на безголовое туловище, вбивая его обратно в грязь, и, перекинув мачете в левую руку, ухватил истекающую кровью голову за медные волосы.
Глаза Маарет уставились прямо на него. Рот кривился, с дрожащих губ срывался невнятный шепот.
Мачете выпало из руки Рошаманда. Пятясь, спихнув с пути Бенедикта, едва не споткнувшись о корчащееся на полу тело, он добрался до стены и принялся со всего размаха бить о него эту никак не умирающую голову. Бить снова и снова.
Но череп оставался цел.
Внезапно он выронил проклятущую голову на пол – и сам рухнул на четвереньки рядом. В поле зрения, прямо перед ним, вдруг оказался ботинок Бенедикта. Сверкнуло, опускаясь мачете. Оно вонзилось в сияющую медь волос, прорезало кожу, прорубило череп. Снова брызнула во все стороны кровь – алая, искрящаяся.
Голова Маарет вспыхнула пламенем. Бенедикт поджег ее. Вся голова была охвачена ярким огнем. Рош скорчился на коленях немым свидетелем – беспомощным, таким бесполезным свидетелем – глядя, как голова обугливается и пылает, как пряди волос взвиваются струями шипящего дыма и искр.
Да, Огненный Дар. Рош наконец сумел собраться и, тоже призвав волну испепеляющего жара, обрушил ее на голову. И вот та покатилась прочь, черная, искореженная, точно голова пластиковой куклы на горящей помойке. Глаза на секунду вспыхнули белым, но потом почернели. Остался лишь комок угля – ни лица, ни губ. Мертвый, бесформенный уголь.
Рош с трудом поднялся на ноги.
Безголовое тело застыло. Но Бенедикт уже испепелял и его – все еще текущая кровь и вся безжизненная фигура в целом были объяты пламенем. Хлопчатобумажное платье пылало, как факел.
Рош в панике озирался по сторонам. Споткнулся, чуть не упал назад. Где вторая? 
Вокруг ничего не шевелилось. Из сада не долетало ни звука.
Огонь трещал, взвивался языками дыма и пламени. Бенедикт силился отдышаться. Из груди его вырывались тревожные музыкальные вздохи. Рука лежала на плече Роша.
Тот смотрел на черное месиво, недавно еще бывшее головой Маарет – головой колдуньи, что много лет назад явилась в Египет вместе с духом Амелем, вселившимся в Великую Мать. Головой колдуньи, что прожила шесть тысяч лет, ни разу даже не уйдя под землю и не впав в спячку – великой колдуньи и вампирши, никогда не воевавшей ни с кем, кроме Царицы, что вырвала ей глаза и обрекла ее на смерть.
И вот ее не стало. А убил ее он, Рош! Он, Рош, и Бенедикт, действовавший по его наущению.
Роша охватила скорбь – столь глубокая и всеобъемлющая, что ему показалось, он умрет, не вынесет этой тяжести. Казалось, само дыхание омертвело у него в груди, в горле. Казалось, он сейчас задохнется.
Рош запустил руку в волосы, изо всех сил выдирая, терзая их, пока наконец боль не проникла к нему в мозг.
Шатаясь, он двинулся к выходу.
Там, в каких-то десяти шагах от него, стояла вторая сестра – такая, какой он видел ее: одинокая фигурка в длинном платье, обводящая сонным, расплывчатым взглядом все вокруг – траву, деревья, листву, лесную живность, копошащуюся на высоких ветвях, сияющую высоко в небе луну.
– Ну же, давай! – загремел Голос. – Поступи с ней так же, как ты поступил с ее сестрой. Выскреби у нее мозг, съешь его! Давай же!
Голос почти визжал.
Бенедикт стоял рядом с Рошем, тесно прильнув к нему.
Рош увидел, что в правой руке юноши все еще зажато мачете. Но не потянулся за ним. Скорбь свивалась внутри кольцами, завязывалась в узлы, скручивалась, точно веревка, туго обвязанная вокруг сердца. Он не мог говорить. Не мог думать.
Я поступил плохо. Невыразимо плохо .
– Говорю же тебе, действуй! Давай! – В Голосе уже сквозило отчаяние. – Прими меня в себя! Ты же знаешь, как это делается! Знаешь, как это было проделано с Акашей. Ну же! Расправься с ней так же, как с первой! Быстрей! Я должен освободиться из этой темницы. Ты совсем спятил? Действуй!
– Нет, – сказал Рош.
– Ты предаешь меня? Теперь? Ты посмеешь? Выполняй, что я говорю!
– Я не могу сделать этого в одиночку, – ответил Рош, только сейчас замечая, что судорожно дрожит всем телом и что руки и лицо его покрыты потом и кровью. Сердце неистово колотилось, подступая к самому горлу.
Голос разразился чередой проклятий и воплей.
Немая колдунья стояла на прежнем месте. А потом вдали прокричала какая-то птица. Мекаре чуть склонила голову влево, к Рошу, словно этот крик вывел ее из оцепенения и она пыталась выискать птицу взглядом – где-то наверху, снаружи, за проволочной сеткой, что ограждала сад.
Медленно повернувшись, она побрела прочь сквозь редкие заросли папоротника и молодых пальмовых деревьев, неторопливо и мерно шлепая босыми подошвами по земле. От нее доносилось тихое гудение. И она шла прочь, все дальше от Роша.
Голос уже рыдал, стенал, плакал.
– Говорю же тебе, я не могу сделать это без посторонней помощи, – сказал ему Рош. – Мне нужна помощь. Помощь того вампирского доктора. Понимаешь? А что, если когда она начнет умирать, я тоже начну? Что, если не смогу повторить то, что она сделала с Акашей? Один я не справлюсь.
Голос хныкал и всхлипывал – казалось, он сломлен, разбит, потерпел горькое поражение.
– Ты трус, – прошептал он. – Разнесчастный трус.
Рош кое-как добрался до кресла и сел, наклонившись вперед, обхватив окровавленными руками грудь. Я сотворил невыразимое зло. Как мне жить после содеянного? 
– Что нам теперь делать? – панически спросил Бенедикт.
Зло. Безусловное зло. Преступление против всего, что я когда-либо считал правильным, справедливым, законным. 
– Рош! – взмолился Бенедикт.
Рош посмотрел на юношу, стараясь сосредоточиться и подумать.
– Не знаю, – произнес он.
– Хайман идет сюда, – убито сообщил Голос. – Ты позволишь ему убить себя, даже не сопротивляясь?
Но Хайман появился лишь через час.
Рош с Бенедиктом похоронили останки Маарет. А потом засели в засаде, по обе стороны от двери, оба вооруженные позаимствованными из сада мачете.
Хайман вернулся усталым и беспокойным, вымотанным и очень печальным. Он вошел в комнату, точно рабочий, до того измученный дневными трудами, что не в силах даже добраться до кресла и отдохнуть. Несколько долгих секунд он стоял, свесив руки по бокам и дыша размеренно и тяжело.
А потом заметил на полу темные пятна крови. Заметил пепел и сажу.
Заметил, как обожжена земля в том месте, где было наспех сожжено тело.
Он судорожно вздернул голову и начал разворачиваться к двери – но у него не было ни малейшего шанса.
Два мачете одновременно опустились на его мощную шею и почти мгновенно отсекли ему голову.
Хайман даже слова сказать не успел. Голова его рухнула на пол, тараща широкие от удивления черные глаза. Рош поднял ее и, держа обеими руками, как чашу, припал губами к обрубку шеи. Хотя зрение у него затуманилось, а в глазах и ушах бешено колотилось сердце, он все же видел, как умирает обезглавленное тело, пока он высасывает из мозга остатки крови – могучей, густой крови, тягучей и лакомой древней крови.
Ни за что в мире он не стал бы пить кровь Маарет. Ни за что! Сама мысль казалась гнусной и неестественной. Да, собственно, у него ее и не возникало, этой мысли. Однако теперь думал лишь одно: это такой же воин, каким был я, предводитель армий Первого Поколения, сражавшийся с армией Крови Царицы, и вот он в моих руках, Хайман, побежденный вражеский вождь. И Рош пил и пил кровь врага, и образы бурным потоком стекались к нему, портал меж Первым Поколением и Кровью Царицы разверзся. А следом хлынули образы из того времени, когда Хайман был юн и полон сил, когда он был еще простым смертным. Нет! Рош выронил голову. Этих видений он не хотел. Не хотел знать Хаймана. Не хотел всех этих образов у себя в голове.
Тело и голову он сжег.
В саду снаружи бил фонтан, прекрасный фонтан в греческом стиле. Когда все было закончено, а тело предано земле, Рош вымыл в этом фонтане руки и лицо, прополоскал рот и сплюнул воду на землю.
Бенедикт последовал его примеру.
– И что станешь делать теперь? – спросил Голос. – Тварь, в которой я заточен, скоро отправится искать убежища от солнца, ибо только это и знает. Вот и весь опыт, накопленный ею за тысячелетия, вот и вся ее мудрость.
Голос расхохотался. Он хохотал и хохотал, точно смертный на грани безумия. Заливался пронзительным, неудержимым смехом. Смеялся и все никак не мог остановиться.
Джунгли вокруг уже просыпались. В воздухе повеяло утром. Все вампиры земли знают, каким становится воздух в преддверии утра, когда начинают петь птицы, а солнце готово уже выглянуть из-за горизонта.
Медленно, точно гигантская рептилия, пройдя через сад, Мекаре скользнула в комнату, прошла по грязному полу и скрылась во внутренних помещениях.
Рош ни за что не остался бы тут. Ни под каким видом! Больше всего на свете ему сейчас хотелось уйти отсюда. Здесь ему уже начинало становиться дурно.
– Сегодня мы проведем день в отеле, – сказал Рош. – И там решим, что делать, как заставить Фарида помочь нам.
– Ну, тут я могу тебе слегка подсобить, мой робкий союзник, – горько произнес Голос, наконец уставший смеяться. Рош никогда еще не слышал в нем столько муки. – Надоумлю тебя, как добиться от Фарида сотрудничества. Знай я только, что ты такой разнесчастный трус, такой мямля, я бы тебе уже давно рассказал! Запомни два имени: Роуз и Виктор. Может, ради одной Роуз Фарид тебя слушаться и не станет. Но ради Виктора он сделает что угодно – равно как и вся элита вашего племени, вся благословенная элита, собравшаяся нынче под крышей «Врат Троицы» в Нью-Йорке.
И он снова расхохотался – дико, неудержимо, смехом, в котором было больше боли, чем Рош когда-либо был в состоянии представить себе.
– И Лестат, я уверен, тоже выполнит любое твое приказание. О да! Ах ты, трус этакий! Ты заставишь их сотрудничать из любви к Виктору!
Он все смеялся.
– Этот Виктор – сын Лестата, сын его плоти и крови, сын его генов, его человечий детеныш. Захвати его сынка – и победа в твоих руках, а заодно – и в моих. Захвати этого мальчишку, укради его – слышишь? И мы вместе отпразднуем победу. А едва я вселюсь в тебя, они уже сами не посмеют тебе перечить. Мы с тобой вместе будем править ими всеми.

Часть III
Рагнарек в столице мира

Глава 20
Роуз. Небоскребы Мидтауна

Он был неотразим. Роуз слушала его часами – а готова была наслаждаться этим звучным голосом хоть целую вечность. Виктор тоже слушал, тихонько застыв в дверях кухни. Само присутствие Виктора – в джинсах и белой футболке-поло, с этой любящей и нежной улыбкой на губах – отвлекало девушку. Хотелось как можно скорее снова оказаться в его объятиях, наедине, в спальне, что находилась дальше по коридору.
Но сейчас Роуз слушала Луи.
Луи, типичное дитя девятнадцатого века, как он сам признавался, недолюбливал электрический свет, предпочитая старомодные свечи, особенно здесь – в высоких стеклянных апартаментах, где огни Мидтауна сияли так ярко, что даже ночью иного освещения и не требовалось.
И в самом деле, небо никогда не темнело над острым серебряным шпилем Крайслер-билдинг, небоскреба в стиле ар-деко, и бесчисленных высоток вокруг – в этой безопасной сети, сплетенной из мириадов освещенных окон. Казалось, эта сеть удерживает Роуз и Виктора в пространстве надежнее, чем даже стальные конструкции самого небоскреба, под крышей которого и находился маленький рай, куда юные влюбленные вознеслись на скоростном лифте.
Охрана в соседних апартаментах. Охрана в мраморном вестибюле внизу, охрана на узких мостовых Пятьдесят седьмой улицы. Охрана в квартирах ниже и выше этажом.
И Торн – рыжеволосый вампир, вампир из народа викингов. Одетый в серое пальто, он стоял перед входом в холл, точно часовой, скрестив руки на груди и глядя в ночь. Если он и слышал, что они там внутри говорят друг другу, то и вида не подавал. За все проведенное им здесь время он даже не пошевелился.
Они сидели напротив друг друга – Луи и Роуз – за маленьким круглым стеклянным столиком, на современных черных эмалированных стульях. Воротник черного шерстяного свитера Луи мягким завитком обвивался вокруг его шеи. Черные волосы оттенком идеально подходили под свитер, только еще и блестели. Глаза сияли тем же изумрудным огнем, что и кольцо у него на руке.
При виде яркого лица Луи в памяти Роуз невольно всплывала строчка из романа Дэвида Герберта Лоренса «Сыновья и любовники» – о том, что лицо человека в юности можно назвать «цветком его тела». Роуз впервые в жизни поняла, что он имеет в виду.
Луи нежным терпеливым голосом развивал свою мысль:
– Тебе кажется, что ты знаешь, но на самом деле ты просто не можешь знать. Кого бы не ослепила перспектива вечной жизни? – Он провел здесь уже несколько часов, отвечая на бесконечные вопросы, которыми засыпала его Роуз, и разъясняя свою точку зрения. – Вечная жизнь не лежит у нас на ладони. Нам приходится работать над поддержанием этого «бессмертия». И мы все время видим, как гибнут другие вампиры вокруг нас – потому что им не хватает внутренних сил, потому что они не в состоянии оправиться от потрясений и открытий первых лет или же потому что другие вампиры убивают их, насильственно выхватывают из жизни. Мы бессмертны лишь в том смысле, что не стареем, что не подвержены болезням – мы способны жить вечно в принципе, но большинству из нас отпущена лишь очень короткая жизнь.
Роуз кивнула.
– Ты пытаешься сказать мне, что это слишком радикальное решение и что пути назад нет. Но я не уверена, что ты понимаешь, сколь глубока моя одержимость.
Луи вздохнул. Во всем его облике чувствовалась печаль, даже в самые жизнерадостные моменты, когда он рассказывал о Лестате – его кипучей энергии и нежелании признавать поражение. Тогда он улыбался, и улыбка его напоминала луч солнца, внезапно пробившийся из-за туч. Однако все очарование его было овеяно неизменной меланхолией и грустью.
Виктор подошел к ним и, впервые за последние несколько часов, уселся между ними на стул. Слабый запах «Аква ди Джио» уже успел пропитать подушки и простыни Роуз – как и ее сны.
– Луи говорит, – сказал Виктор, – что, преодолев этот барьер, мы познаем такое, что никогда уже не сможем изменить или забыть. Ну да, мы оба одержимы этой идеей. Мы только того и хотим. А разве возможно иначе? С нашей точки зрения, тут и говорить не о чем. Но он пытается предостеречь нас: едва мы переступим черту, то станем одержимы уже совершенно иной мыслью – что мы больше не люди, не живые люди – и что исправить это уже невозможно. Мы никогда не станем снова людьми. Понимаешь? Наша нынешняя одержимость – она уйдет.
– Понимаю, – отозвалась Роуз. – Поверь мне: еще как понимаю.
Луи покачал головой и выпрямил было плечи, но потом снова расслабился, небрежно положил правую руку на стол. Он смотрел прямо перед собой, но на самом деле – глубоко себе в душу.
– Само собой, когда Лестат придет, право решать останется за ним.
– Я не очень уверен, что это правильно, – возразил Виктор. – И уж вовсе не уверен, почему не могу принять решения сам – с согласия Фарида или Сета. Ведь на самом деле я появился на свет благодаря Фариду. Не Лестату.
– И все же никто не станет принимать такого решения, кроме дяди Лестана, – промолвила Роуз. – Это как раз очевидно. Никому не хочется этого делать. И, говоря откровенно, сегодня мы наконец получили возможность высказать, что по этому поводу думаем – и я благодарна. Мы получили шанс во всеуслышание заявить, чего хотим мы, мы сами.
Виктор посмотрел на Луи.
– Вы говорите – «надо подождать». Говорите – «куда спешить». Но что, если мы умрем, пока будем ждать? Что вы скажете тогда? Пожалеете ли о том, что заставили нас ждать? Лично я никакого смысла в ожидании не вижу!
– Вы умрете в процессе преображения, – сказал Луи. – Вот что до вас никак не дойдет. Вы умрете. Вы не можете стать одними из нас, пока не умрете. Я наконец говорю это прямым текстом. Вы полагаете, что даете то, что современный мир называет «информированным согласием», но на самом деле – ничего подобного. Вы не можете дать информированного согласия. Вам неоткуда знать, что это такое – когда ты и жив и мертв одновременно.
Виктор ничего не ответил. Похоже, это все его ничуть не заботило. Слишком уж взволнован и возбужден он был тем, что они наконец здесь. Его переполняло радостное предвкушение.
Роуз отвернулась было, но потом снова посмотрела на задумчивое лицо Луи, его темно-зеленые глаза, твердо очерченные губы. Когда его сделали вампиром, ему было не больше двадцати четырех лет – и как же уничтожительно обрисовал он мир своего создателя, Лестата – дяди Лестана! Но теперь ведь это было уже не важно, правда? Совершенно не важно.
Роуз подумала обо всех остальных, кого краем глаза видела вчера вечером в бальном зале огромного особняка под названием «Врата Троицы». Она привыкла к нечеловеческому свечению Фарида – и даже могучего Сета, который, приходя ее навестить, всегда становился так, чтобы на него не падал свет ламп, и говорил с ней из тени приглушенным голосом, словно боялся напугать ее его звучностью и вибрацией. Но ничто не подготовило ее к тому, чтобы увидеть их всех – в огромном бальном зале, куда вела длинная мраморная лестница.
Фарид нервничал из-за ее появления там. Она это знала. Чувствовала. Сет – вот, кто принял решение и насчет нее, и насчет Виктора. Именно Сет сказал: «К чему постоянно держать их взаперти?»
Насколько могла судить Роуз, Сет уже все для себя решил.
Вдоль зеркальных стен бального зала стояли позолоченные столики и кресла. Сонные зеленые пальмы в кадках перемежались изысканно подобранными бронзовыми вазами с синими, розовыми и красными цветами.
В углу зала стоял огромный рояль. Группа певцов и музыкантов – скрипачей и арфистов, причем все они были вампирами, и их красота и издаваемые ими дивные звуки совершенно заворожили Роуз – создавали симфонию, наполнявшую все это огромное помещение под стеклянным куполом.
В дремотном полумраке под тремя хрустальными люстрами мелькали яркие, нечеловечески прекрасные лица. Роуз вконец потерялась в нескончаемом потоке имен всех тех, кому ее представляли – Пандора, Арджун, Грегори, Зенобия, Дэвис, Авикус, Эверар… Она не могла вспомнить их все, не могла мгновенно представить внешний облик всех ее поразительных новых знакомых. Помнила лишь, как зачарованно брела за своими провожатыми по темному лакированному паркету от столика к столику.
Потом – потрясающие, словно бы не от мира сего музыканты: высокий лысый и улыбчивый Ноткер со своими горными скрипачами, и юные отроки, и женщины с божественными сопрано, а следом Антуан – Антуан со скрипкой, похожий на воплощение Паганини, и Сибель – Сибель в длинном черном шифоновом платье, с усыпанной бриллиантами шеей, поднимающаяся из-за рояля, чтобы пожать Роуз руку.
Они словно бы сошли со страниц прочитанных ею книг, вышли из ночных ее грез – и сами они, и множество других, еще незнакомых вампиров. Роуз изо всех сил старалась запечатлеть каждый миг в своем трепещущем сердце.
Виктор был подготовлен к этой встрече куда лучше нее – человеческое дитя, взросшее среди Тех, Кто Пьет Кровь. Стоя рядом с Роуз, он без малейшего замешательства пожимал новым знакомым руки, кивал и отвечал на вопросы. Сегодня он выбрал для Роуз белое шелковое платье, а сам по такому поводу нарядился в черный бархатный пиджак и накрахмаленную рубашку. Держа Роуз под руку, он без конца улыбался ей и вообще так сиял, что видно было, до чего он гордится своей спутницей.
Роуз почти не сомневалась: вампиры старательно скрывают любопытство и удивление при виде их. Смешно – она-то сама никак не могла оправиться от потрясения, что и в самом деле видит их всех.
Мариус – единственный из всех – обнял ее и прошептал ей на ухо несколько стихотворных строчек: «Она затмила факелов лучи! Сияет красота ее в ночи, как в ухе мавра жемчуг несравненный…»
Поцеловал он и Виктора.
– Ты истинный подарок для твоего отца!
Юноша улыбнулся.
Роуз знала: Виктор едва не плачет от огорчения, что Лестат все никак не появится. Но он ведь очень скоро прибудет! Теперь уже никто в том не сомневался. Лестат просто должен был сперва слетать на юг, в Амазонию, по какому-то неотложному делу. Но потом придет и сюда, непременно придет! Сет сам заверил Роуз и Виктора, что тревожиться не о чем. По его словам, он услышал об этом из самого надежного источника: от родной матери Лестата.
Честно-то говоря, Роуз сама едва не расплакалась, узнав, что его здесь нет. Однако все остальное сделало время ненавистного ожидания не только сносным, но даже и захватывающим! И уж конечно, Сет не стал бы открывать ей подлинную глубину своего мира, если бы дядя Лестан… если бы Лестат не собираться наделить их обоих Темным Даром.
«Темный Дар». Роуз нравилось шептать эти слова.
В какой-то момент вчера вечером вышло так, что почти все собравшиеся разом оказались в бальном зале, захваченные вихрем вальса. Иные из танцующих негромко подпевали музыке, а все помещение тонуло в облаке золотого света.
Роуз танцевала с Виктором. Он склонился и поцеловал ее в губы.
Девушка заглянула себе в душу, спрашивая себя – могут ли они с Виктором отказаться от всего этого, на самом деле взять и отказаться, отправиться куда-нибудь еще, в другое, безопасное место, где природной их любви друг к другу будет достаточно, чтобы притушить воспоминания о прошлом? Ведь они с Виктором познали уже наивысшую, упоительнейшую близость, нежнейшую страсть, самую чистую и возвышенную любовь, какая только бывает на свете. Эта любовь вытеснила из памяти Роуз весь ужас того, что произошло у нее с Гарднером, весь былой стыд и сокрушительное разочарование. Днем, когда вампиры спали и тайны их исчезали с ними вместе, Роуз лежала в объятиях Виктора, и он прижимал ее к себе, и это было их маленькое личное чудо, их святое таинство, их дар.
По телу у нее пробежала дрожь.
Роуз вдруг осознала, что Луи внимательно смотрит на нее. Да и Виктор тоже. Наверное, Луи читал ее разум. Видел ли он ее с Виктором? Девушка залилась краской.
– Сдается мне, Сет и в самом деле принял решение, – промолвил Луи, отвечая на потаенные ее мысли. – Иначе он бы ни за что не привел вас вчера во «Врата Троицы». Нет-нет. Он лишь ждет, чтобы Лестат утвердил его решение. Сам он уже не колеблется.
Роуз улыбнулась. Однако глаза вдруг защипало от слез.
– Он явится сегодня вечером, я уверен, – сказал Луи.
– Фарид очень высоко ценит человеческую жизнь, само существование в человеческом теле, – заметил Виктор. – Быть может, мой отец тоже. А вот Сета, думаю, это нисколечки не волнует.
Роуз знала, что Виктор прав. Она с необычайной яркостью помнила, как первый раз увидела Сета. Это было какой-то ночью, уже под утро, она страдала от сильной боли. Кругом – сплошные иглы, трубки, мониторы. Виктор должен был появиться не раньше утра, а доктор Джилман куда-то отлучилась, и ее не могли найти.
Тогда-то у Роуз и объявился Сет – черноглазый врач в универсальном белом халате. Он остановился чуть в стороне от кровати Роуз, а разговаривал негромко и доверительно.
Он сказал – боль исчезнет, если Роуз будет слушать его, просто слушать – и завел с ней разговор о боли: попросил описать ее в красках, нарисовать, рассказать, где и что Роуз ощущает. И, странное дело, пока девушка старалась описать свою боль, та растаяла, исчезла.
Роуз заплакала. Рассказала Сету о дяде Лестане – о том, как он хотел, чтобы она была счастлива и здорова, а она снова и снова подводила его. Может быть, пожаловалась она, ей никогда уже не стать здоровой и целой.
Сет рассмеялся – тихим холодным смехом. И с величайшей уверенностью объяснил: она ничего не испортила, никого не подвела. Жизнь сама о себе позаботится, а боль является такой же неотъемлемой частью жизни, как рождение и смерть. Боль повсюду. «Что на самом деле важно, так это радость, радость, которую ты познаешь в жизни, любовь, которую ты испытаешь. Лишь мы – те, кто наделен сознанием, кто способен горевать – только мы и знаем, что такое радость».
Странная была встреча. Потом Роуз не видела его до тех пор, как ей стало гораздо лучше, а к тому времени уже была твердо уверена, что он – вовсе не простой смертный: точно так же, как и дядя Лестан. Ей стало уже понятно, что Фарид и доктор Джилман – тоже не простые смертные и что Виктор во всем этом разбирается несравненно лучше ее самой. Она мучительно перебирала это все в голове, расхаживая по палате из угла в угол, начиная уже сомневаться в собственных своих ощущениях, в собственном своем здравом смысле, начиная сомневаться, в своем ли она уме, как вдруг на пороге снова появился Сет.
– Не дай нам свести тебя с ума, – промолвил он, выступив из теней, и взял ее за руки. – Я ровно то, что ты думаешь и чего страшишься, – заверил он. – Почему бы, в конце концов, тебе не узнать правду? Почему бы тебе не понять все, как есть?
Этот ночной разговор оказал на девушку невероятный эффект. В следующий же раз, как Роуз осталась с Виктором наедине, она шепнула ему на ухо:
– Не бойся за меня. Я знаю, кто они. Я все-все знаю. И понимаю.
– Хвала небесам! – откликнулся Виктор. Они лежали, прижавшись друг к другу, и он целовал ее волосы. – Потому что я не могу больше лгать. Я умею хранить секреты. Но лгать не могу.
И вот теперь Роуз смотрела на него – он сидел на кухонном стуле, задумчиво уставившись на стеклянную стену и полный жизни городской пейзаж за ней. Как же Роуз любила его сейчас! Как доверяла ему!
Она перевела взгляд на Луи – тот снова наблюдал за ней с таким видом, точно читает ее, как раскрытую книгу.
– Ты более чем добр, – промолвила она. – Но если мы откажемся от всего этого, если в конце концов выберем иной путь, я просто не могу представить, какое будущее для нас возможно.
Она попыталась вообразить это будущее – как они вместе, уже поженившись и даже обзаведясь детьми, собственными розовощекими крошками, милыми и прелестными, скользят над миром на волшебном ковре-самолете богатства, завещанного им существами из иного, тайного и неизвестного королевства.
Нет, даже представить нельзя. Немыслимо!
Но ведь до такого же никогда не дойдет! Не может же быть, чтобы всему этому суждено было превратиться лишь в чудесные воспоминания, мало-помалу слабеющие и выцветающие с каждым годом!
Роуз посмотрела на Луи.
Он улыбнулся ей одной из своих редких лучезарных улыбок. Сейчас он казался таким теплым, таким человечным – но и в то же время слишком прекрасным и величественным для простого смертного.
– Ведь это и вправду дар? – спросила Роуз.
По лицу у него пробежала тень, но он снова улыбнулся и взял Роуз за руку.
– Если Лестат сумеет все сделать правильно, так тому и быть. Для вас обоих. Но сейчас происходит много всего другого – и никто не станет вводить вас в наш мир, пока мы не уладим нынешние проблемы.
– Я знаю, – кивнула Роуз. – Знаю.
Ей так много еще хотелось сказать! Поблагодарить Луи за его доброту – за то, что он пришел побыть с ними, скрасить их ожидание, хотя наверняка ему нелегко было оставить всевозрастающую толпу во «Вратах Троицы» – но она повторяла это слишком много раз, твердила снова и снова. Она понимала, что постоянные ее благодарности навязчивы и утомительны, а потому сумела обуздать свой порыв.
Поднявшись, она подошла к стеклянной стене и посмотрела вниз, на город, рассеянно скользя глазами по роскошным каменным джунглям, где повсюду бурлила жизнь. Казалось, лишь в нескольких футах от нее, только протяни руку, темнели окна прокуренных пыльных офисов и загроможденных мебелью спален и гостиных, раскидывались плоские крыши с отблескивающей синевой бассейнов и зеленью маленьких садиков – крошечных, точно игрушечных садиков с миниатюрными кустарниками и деревьями. Все это убегало прочь, к далекой массивной тени Центрального парка.
«Хочу запомнить эти ночи навсегда, – думала Роуз. – Навеки оставить их в памяти. Не потерять ни единой детали. Когда все закончится, решится и успокоится, я напишу воспоминания – и увековечу в них все-все-все. Слишком уж прекрасно происходящее, слишком велико. Прямо чувствуешь, как оно теряется, улетучивается с каждым вдохом».
Внезапно перед ней появилась какая-то темная, плотная масса, точно туча, возникшая и спустившаяся с небес у нее на глазах. За долю секунды эта туча сгустилась и выросла перед Роуз, буквально ослепляя ее. Роуз отшатнулась от стены.
Громкий взрыв, жуткий, душераздирающий рев, треск и звон… Роуз почувствовала, что падает. Вокруг разлетались сверкающие осколки стекла. Девушка ударилась головой о деревянный пол. Что-то оглушительно шумело, ломалась мебель, падали на пол картины и зеркала, по комнате метался резкий ледяной ветер. Хлопнула дверь. Снова зазвенело бьющееся стекло. Роуз перевернулась на бок, отчаянно шаря руками в поисках чего-то твердого, за что можно было бы ухватиться. Ветер бросал ей в лицо пряди ее волос. Но вокруг валялись лишь коварные осколки. Девушка закричала.
Она видела, как Торн яростно налетел на стоявшую рядом с разбитым перевернутым столом фигуру незнакомца с каштановыми волосами, одетого во все черное. Однако тот отшвырнул Торна с такой силой, что тот пролетел через всю комнату. Луи неподвижно распростерся на полу в луже крови.
Виктор бросился к Роуз.
Незнакомец одной рукой ухватил Виктора, хотя тот бешено отбивался. Торн снова ринулся в нападение, но незнакомец второй рукой сгреб Торна за волосы и снова отбросил прочь.
Без малейших усилий удерживая Виктора левой рукой, высокая угрожающая фигура остановила взгляд на Роуз и шагнула было к ней, но в тот же миг за спиной нападавшего, точно огромная зловещая тень, появился Луи. Незнакомец резко развернулся и ударил Луи кулаком правой руки.
Роуз все кричала и кричала.
Обхватив Виктора обеими руками, угрожающая фигура взмыла над полом и вылетела в зияющую зазубренную дыру в стеклянной стене. Все выше и выше поднималась она, пока не исчезла в ночном небе. Роуз знала, куда страшный незнакомец уносил Виктора, прекрасно знала – вверх, вверх, к звездам, быстрее ветра. Могучий, как дядя Лестан, непобедимый, как дядя Лестан, много лет назад спасший ее с крохотного островка в Средиземном море.
Виктор похищен!
Роуз все кричала и кричала без остановки, ползая на коленях среди битого стекла. Торн лежал где-то справа, лицо и голова его были залиты кровью. Луи, тоже ползком, двинулся к Роуз.
Внезапно он вскочил на ноги и, подхватив Роуз, понес ее прочь из комнаты, прочь с ледяного безжалостного ветра. Торн побрел за ними – шатаясь, налетая на стены с обеих сторон, точно пьяный. Кровь стекала ему прямо на глаза.
Луи бегом пронес девушку по длинному коридору. Плача, она прижималась к нему, пока он не опустил ее на кровать в ее спальне – бережно-бережно, точно боясь разбить.
Торн цеплялся за дверной косяк, чтобы не упасть.
Из коридора доносились голоса, крики, топот бегущих ног.
– Вели всем убираться, – бросил Луи Торну. – Позвони домой. Мы отправляемся туда.
Роуз пыталась унять слезы, но они душили ее. Было трудно дышать.
– Кто это был, кто похитил его, кто это? – всхлипывала она. А потом снова зарыдала.
– Не знаю, – покачал головой Луи.
Он завернул девушку в белое покрывало с кровати и баюкал, нежно покачивая и целуя, пока она не затихла. А потом вынес из апартаментов и крепко прижимал к себе в лифте, пока они спускались в подземный гараж.
И только когда они уже сидели в машине, медленно пробиравшейся по Мэдисон-авеню от центра города, Роуз наконец перестала плакать и бессильно привалилась к груди Луи.
– Но зачем он украл Виктора? Зачем? Куда он унес его? – а вот перестать задавать вопросы у нее никак не получалось.
Торн, сидевший на переднем сиденье рядом с водителем, что-то негромко сказал Луи.
Левой рукой Луи поддерживал девушку за талию, а правой бережно обхватил ее лоб и развернул Роуз лицом к себе. Нагнувшись, он прижался ухом к ее шее. Кожа у него была шелковистой, как у дяди Лестана – холодной, но шелковистой.
– Роуз, Лестат пришел. Он дома. Он ждет тебя. Теперь ты в безопасности. Тебе больше ничего не грозит.
Но Роуз перестала всхлипывать только тогда, когда и сама уже увидела его.
Он стоял в вестибюле, раскинув руки, – ее дядя Лестан, любимый дядя Лестан, ангел, не подвластный времени, не меняющийся, вечно прекрасный.
– Моя Роуз, – прошептал он. – Милая моя Роуз.
– Дядя Лестан, они забрали Виктора, – всхлипнула Роуз. – Кто-то забрал его! – Запрокинув залитое слезами лицо, она смотрела на него. – Дядя Лестан, его похитили!
– Знаю, милая. Мы вернем его. Иди же ко мне. – Сильные руки дяди Лестана сомкнулись вокруг нее. – Дочурка моя.

Глава 21
Рошаманд. Дьявольский гамбит

Его обуревала ярость. Впрочем, ярость обуревала его с той самой минуты, как он убил Маарет – как стоял, согнувшись, сжимая в руках мачете и мучительно осознавая, что же он натворил, а еще более мучительно – что ничего исправить уже нельзя.
И теперь, когда Виктор был у него в руках – чего так неистово требовал Голос, Рош злился еще сильнее: на Голос, на себя, на весь мир, в котором ему удалось просуществовать так долго, но в котором он нынче угодил в такую ужасную западню. Он был уже не уверен ни в чем, кроме одного: он не хотел всего этого! Никогда, никогда не хотел!
Он стоял на широкой деревянной веранде своего дома в Монтауке на берегу Лонг-Айленда, глядя на холодные сверкающие волны. И что, черт возьми, ему теперь делать? Как выполнить требования Голоса?
Радиоволны уже разнесли по всему миру весть о похищении Виктора. Бенджи Махмуд оказался на диво изобретателен, но вместе с тем и осторожен: неизвестный бессмертный, проявив верх подлости (да, злобный маленький Эд Мэроу вампирского мира использовал именно это выражение), украл «человека, взятого под опеку вождями нашего племени», засим он, Бенджи, призывает всех Детей Ночи по всему миру бдить – не удастся ли кому услышать злобное сердце этого бессмертного и вызнать его злодейские замыслы. Пусть тот, кто обнаружит чудовище и его беспомощную жертву, немедленно звонит во «Врата Троицы»!
Бенедикт сидел в просторной и, как это было нынче модно, почти не обставленной гостиной роскошного загородного дома всего в нескольких часах езды от Нью-Йорка. Вперив взор в экран лэптопа, он слушал передачу Бенджи.
– Прибыл Лестат де Лионкур! К нам присоединилось уже несчетное множество старших и мудрых членов нашего племени. Но я снова предостерегаю вас, Дети Ночи: не выходите из укрытий. Не стекайтесь сюда. Дайте встретиться старшим. Дайте им шанс остановить хаос. И ищите, ищите этого злодея, похитившего того, кто нам дорог. Ищите, но будьте осторожны. Древний бессмертный способен скрывать свои мысли, однако не в состоянии утаить могучего биения сердца – не может и совсем приглушить исходящее от него тихое гудение.
Звоните нам с любыми новостями! А все остальные, пожалуйста, не занимайте телефонные линии, пока жертва похищения не будет найдена или же пока у вас самих не появятся какие-либо ценные сведения.
Бенедикт выключил звук и поднялся с низкой кушетки, обитой искусственной кожей, от которой слегка попахивало бензином.
– Пустая болтовня, – сказал он. – Во всей округе ни одного молодого вампира – все сбежались в Нью-Йорк, причем уже давно. Мы ведь просканировали окрестности. На много миль – никого, кроме нас. А даже если они нас и найдут – какое это имеет значение, если все равно я остаюсь рядом с ним, пока ты договариваешься с Фаридом?
Как и совсем недавно, в амазонских джунглях, Рош поразился, что с тех пор, как вся эта отвратительная история приняла серьезный оборот, Бенедикт проявил столько таланта к сражениям и интригам.
Ну кто бы ожидал, что изнеженный, кроткий и любящий Бенедикт рубанет мачете по черепу Маарет, когда сам Рош застыл, объятый паникой?
Кто бы ожидал, что он так небрежно оттащит отчаянно вырывающегося, но совершенно беспомощного Виктора в спальню на втором этаже и запрет его в просторной и глухой, без единого окошка, ванной комнате, хладнокровно заметив: «Самое подходящее место для смертного».
Кто бы ожидал, что Бенедикт выкажет столько сноровки в обращении с купленными в отделе хозтоваров навесными замками и цепочками и преловко навесит дополнительные запоры на дверь ванной комнаты, да вдобавок припасет поблизости груду досок, гвозди и молоток на случай, если понадобится принимать дополнительные меры безопасности?
И кто, кроме Бенедикта, заранее снабдил бы эту импровизированную темницу всеми возможными удобствами – ароматизированными свечами, туалетными принадлежностями, даже популярными журналами, а также микроволновкой, чтобы разогревать там содержимое множества консервных банок, и изрядным запасом пластиковых ножей, вилок и ложек наряду с бумажными тарелками и стаканчиками. Он установил в ванной даже небольшой холодильник, куда помимо газировки поставил бутылку наилучшей русской водки, а на плиточный пол бросил несколько одеял и подушек, чтобы мальчик мог устроиться «поудобнее», когда усталость наконец возьмет над ним верх.
– Мы же не хотим, чтобы он запаниковал, – сказал Бенедикт. – Нам надо, чтобы он вел себя спокойно и сотрудничал, и мы бы наконец со всем этим покончили.
Доски и гвозди не дадут Виктору сбежать днем, а до тех пор, если он вдруг запаникует, то всегда может нажать кнопку интеркома и поговорить со своими похитителями.
Впрочем, пока он этой возможностью не воспользовался. Должно быть, от ярости все еще не мог изъясняться членораздельно. Оно и неудивительно.
Одно было несомненно. Кто-то очень могучий научил этого смертного полностью отгораживать разум от любого телепатического вторжения. По этой части юноша не уступал любому многоученому члену Таламаски. Насколько Рош знал, ни смертный, ни бессмертный не в состоянии открыть телепатический канал кому-то избирательно, не став при этом открытым и для всех других. А значит, Виктор не пытается втихаря рассылать панические сообщения друзьям. Может, просто не умеет. Вырастившие его вампиры могли научить мальчишку многому – но не человеческой телепатии.
Строго говоря, Рошаман в человеческую телепатию вообще не верил. Впрочем, хватит думать обо всем этом! Хватит на всевозможные лады представлять себе, что именно может пойти не так в этом головокружительном гамбите! Этак додумаешься до того, что лучше бы позвонить во «Врата Троицы», вернуть пленника, а самому отдаться на милость собравшимся там вампирам.
– Совсем спятил! – прикрикнул Голос. – Из ума выжил? Они же тебя уничтожат! Да с какой бы стати им проявлять к тебе милосердие? С каких это пор у вампиров есть честь?
– Лучше бы она у них все-таки была, иначе твой план просто не сработает, – заметил Рош.
Бенедикт знал, что он разговаривает с Голосом вслух, и внимательно прислушивался, отчаянно желая знать, что происходит.
– Вот что я тебе скажу по поводу лично моей чести, – промолвил Рош снова вслух – не только для Голоса, но и для Бенедикта. – Первое, что я сделаю, обретя могущество – это убью мелкого бедуина! Выдавлю из этого шумного, наглого, назойливого гаденыша жизнь голыми руками. Жизнь, кровь и мозги. Высосу досуха, а остатки разорву на клочки. Прямо на глазах у его разлюбезной Сибель, его разлюбезного Армана и его разлюбезного создателя, Мариуса.
– А как именно ты собираешься добиться могущества? – кротко полюбопытствовал Бенедикт.
– Не утруждайся отвечать своему мечтательному ученичку, – вставил Голос. – Все без толку. Я уже сам сколько раз ему растолковывал. Как только я войду в тебя, тебе уже никто не сможет повредить! Ты станешь неприкосновенным – как Мекаре.
Мекаре.
Как Рош хотя бы посмел, хотя бы попробовал сдвинуть ее с места – без Бенедикта? Бенедикт снова взял на себя роль главаря.
На следующую ночь после убийства Мекаре, пока Рош названивал своим смертным поверенным, чтобы снять жилье в Северной Америке, Бенедикт отправился в джунгли и нашел для Мекаре добычу – нежную молодую дикарку из местного племени. Бенедикт принес эту перепуганную и покорную девушку прямо в руки Мекаре, а потом нежно уговаривал Мекаре пить, нашептывал, что ей нужны силы, что им предстоит долгое путешествие – и терпеливо сидел подле нее, выжидая, пока спящий внутри нее зверь проснется, почуяв запах крови. А тогда он медленно, точно великую тяжесть, поднял левую руку Мекаре и положил на грудь распростертой жертвы.
Мекаре с быстротой молнии сомкнула зубы на нежной девичьей шейке и принялась медленно высасывать из нее кровь, пока сердце жертвы не остановилось. Но даже и тогда она пила и пила, втягивая кровь всем своим могучим сердцем, и оторвалась от добычи только тогда, когда от той осталась лишь бледная съежившаяся оболочка. Когда же Мекаре выпрямилась, глаза ее были пусты, как и прежде, но крепко сжатые розовые губы окрашены кровью. И ни малейшего проблеска разума.
Именно Бенедикт предложил завернуть ее – найти в жилище близнецов самые лучшие покрывала или одежды и завернуть в них Мекаре, точно мумию. Тогда, сказал он, можно будет в целости и сохранности перенести ее на север.
– Помнишь, Мариус же завернул Царя и Царицу перед тем, как увозить их из Египта.
Что да, то да. Если, конечно, Мариус не врал.
План сработал. На великолепной зеленой тунике Мекаре из шелка и хлопка, расшитой золотом и драгоценными камнями, не оказалось ни пятнышка, даже переодевать не надо. Лишь завернуть – медленно-медленно, нашептывая слова ободрения, слой за слоем укутать ее в чистые простыни и одеяла. Казалось, ей даже приятно было прикосновение шелкового шарфа, которым ей завязали глаза. Или ей просто было все равно. Ее уже давно ничего не волновало и не заботило. Она давно перестала замечать, если что-то вокруг шло не так. Что мы, мы сами, стали такими чудовищами! Нет, даже думать невозможно. Рош передернулся.
Гладкий ход процедуры прервался лишь на миг, на один пугающий миг. Обернув голову Мекаре шелковой тканью, Бенедикт вдруг попятился, чуть не упал, стремясь как можно скорее отойти в сторону, и замер, во все глаза уставившись на нее.
– В чем дело? – спросил Рош. Паника – штука заразная. – Да говори же!
– Я что-то видел, – прошептал Бенедикт. – Видел что-то, что, кажется, видит она.
– Да тебе померещилось. Ничего она не видит. Давай, заканчивай.
Что это было? Что привиделось Бенедикту?
Рош даже знать не хотел – и не смел хотеть. Но не мог не гадать.
После того как Мекаре надежно и прочно, точно покойницу в саван, обернули разноцветными шелками, ее можно было наконец уносить прочь отсюда, из этого жуткого места, оскверненного убежища Маарет. Рош уже вдосталь насмотрелся на комнаты и кладовые, на книги, пергаменты, древности и диковинки, на столы, компьютер и все остальное – более, чем насмотрелся! Все кругом пропиталось смертью. Можно было, пожалуй, взять себе золото или драгоценности, но ничего такого ему не требовалось, да он и не притронулся бы к ним. Даже мысль о том, чтобы похитить сокровища умершей, казалась святотатством. И никакими доводами разума Рош не переубедил бы себя.
Стоя у садовой ограды, он обернулся и, вытащив чеку из принесенной с собой гранаты, швырнул гранату в освещенный дверной проем. Прогремел взрыв. Над зданием взметнулись языки пламени.
Потом Рош с Бенедиктом перенесли свою безмолвную ношу на это побережье, в заранее выбранное убежище, снятое для них смертными поверенными из расчета «чтобы побыстрее», и уложили в прохладном подвале с крохотными окошками, которые предприимчивый Бенедикт в два счета заколотил. Лишь доносящийся из туго спеленутого свертка стук сердца выдавал присутствие жизни.
Бенедикт стоял рядом с Рошем у перил. Ветер с Атлантики был восхитительно прохладен: не резок, как ветра северных морей, но чист, свеж и бодрящ.
– Ну да, я понимаю, ты получишь неприкосновенность, но как тебе удастся получить такую власть над всеми остальными, чтобы, скажем, убить Бенджи Махмуда прямо у всех на глазах?
– А что они сделают? – вопросил Рош. – Предположим, я пригрожу, что улягусь на рассвете спать прямо на солнце – к слову говоря, прежде я и вправду так делал, хотя теперь уж не стану. Захотят ли они, чтобы молодых вампиров пожрало пламя, когда мое тело, тело Источника, подвергнется этакому надругательству?
– А я разве не умру тогда? – спросил Бенедикт. – Если ты это сделаешь, когда получишь Священный Источник?
– Да. Но я ведь никогда не сделаю этого! – прошептал Рош. – Разве не понимаешь?
– Тогда что толку грозить? Если они знают, что ты меня любишь?..
– Но они же не знают! – вмешался Голос. – В том-то вся и штука. Они не знают. Им вообще почти ничего о тебе не известно. – Голос снова пылал негодованием. – И ты можешь укрепить своего друга, сделать его сильнее – дав ему свою кровь. Тогда он, конечно, пострадает, но не погибнет! Почему ты все эти века не давал ему больше крови? Опять же, твоя кровь станет Кровью Источника, а значит – самой сильной. Ты почувствуешь, как в тебе просыпаются новые механизмы силы, мощные моторы, наполняющие тебя новой энергией и яростью…
– Предоставь это мне, – сказал Рош Бенедикту. – И нет, ты вовсе не обязательно умрешь, даже если я и исполню свою угрозу. Обожжешься – да, но не умрешь. И я поделюсь с тобой кровью.
Внезапно он ощутил себя полным дураком, слепо повинующимся приказам Голоса.
– Но ты никогда не сможешь создать нового вампира, – заметил Бенедикт, – потому что в таком случае не сможешь больше угрожать…
– Хватит болтать, – оторвал его Рош. – Теперь у меня уже нет выбора, кроме как идти до конца! Я должен заставить Фарида пересадить в меня Священный Источник. Не говоря уж обо всем остальном. Главное – помни мои указания. Будь готов и в любой момент жди звонка.
– Я готов.
– И что бы ни случилось – сам не звони мне. Держи телефон под рукой. А когда я позвоню и прикажу тебе пытать мальчишку – если они меня вынудят – значит, пытай. Пусть они слышат по телефону его крики.
– Хорошо, – с отвращением произнес Бенедикт. – Но ты же понимаешь, что я никогда прежде никого не пытал.
– Хватит тебе! Ничего тут сложного нет. Посмотри, сколько всего ты уже сделал. У тебя тоже нет выбора, сам знаешь. Придумай, как заставить его кричать. Ну, пальцы переломай, что ли, один за другим. Их десять штук.
Бенедикт вздохнул.
– Пойми же, они ничего мне не сделают, пока мальчишка в наших руках. А когда я вернусь вместе с Фаридом, мы займемся богиней в подвале. Ясно?
– Да, – ответил Бенедикт с тем же горьким смирением.
– Тогда я стану Избранным! А ты будешь моим возлюбленным – как и всегда был.
– Отлично.
Сказать правду, Рош всей душой сожалел о том, что убил Маарет и Хаймана. Всем сердцем мечтал сбежать ото всей этой ситуации. Кровное убийство. Преступное кровопролитие! Ибо именно так называлось то, что он совершил. Тысячи лет назад, еще мальчиком на Крите, он узнал, что кровное убийство – это когда убиваешь кого-то из своих. А Маарет с Хайманом не были ему врагами.
– Ой, ну до чего же жалкая поэзия, жалкая философия, – фыркнул Голос. – Она собиралась прыгнуть с сестрой в жерло вулкана. По меткому выражению нынешнего поколения, ты сделал то, что должен был сделать. Забудь обычаи древних культур. Ты – вампир, наделенный огромной физической и духовной мощью. И я тебе объясню, что такое грех и что такое вина. А теперь ступай к ним, выдвини свои требования, а помощничка своего оставь тут, и пусть он отрежет мальчишке голову, если они не захотят тебе уступить.
– Когда они узнают…
– Они уже знают, – парировал Голос. – Включи звук на компьютере. Бенджамин Махмуд как раз им все рассказывает.
Это была правда.
Рош сел на кушетку рядом с мерцающим экраном лаптопа. Вебсайт Бенджи Махмуда как раз показывал не что иное, как его самого: не застывшую фотографию – видео. Под черной шляпой сверкал взгляд острых глаз, круглое лицо было взволновано.
– Лестат с нами! Лестат побывал в амазонских джунглях в поисках Божественных Близнецов, хранительниц Священного Источника, и Лестат вернулся, дабы поведать нам: великая Маарет убита. Ее спутник Хайман убит. Останки их брошены в постыдном виде – едва забросаны землей. Дом осквернен. А безмолвная и бездеятельная сестра, отважная и стойкая Мекаре, исчезла. Мы не знаем, кто сотворил это, но знаем вот что: мы все сплотимся и вместе дадим злодею отпор.
Рош со вздохом откинулся на спинку белой кушетки.
– Чего же ты ждешь? – спросил Бенедикт.
«Дом осквернен»!
– Пусть себе собираются, – заявил Голос. – Пусть взвесят свои потери. Пусть взвесят, что им грозит потерять. Пусть научатся послушанию. Полночь еще не пробила. А когда пробьет, они уже успеют осознать, как беспомощны.
Рош не удосужился отвечать.
Бенедикт продолжал о чем-то спрашивать.
– Ступай к пленнику, – велел Рош Бенедикту, а сам снова отправился на веранду – посмотреть на море и всерьез прикинуть: не утопиться ли. На самом-то деле, конечно, утопиться он не мог. Оставалось одно: доиграть партию до конца.

Глава 22
Грегори. «Врата Троицы». Посеяв ветер

Приходилось признать: загадочный Лестат достоин восхищения. И не важно, что Грегори и раньше уже любил его. Кто бы не восхитился столь безупречной грацией, столь безупречным чутьем и умением подобрать нужные слова для каждого подходившего к нему вампира? Кто бы не восхитился существом, способным с такой нежностью качать в объятиях свою смертную подопечную, Роуз, а потом с такой великолепной яростью напуститься на Сета, на самого Сета, требуя ответа, как и почему тот подверг «этих смертных детей» ужасной опасности?
А с какой бесподобной легкостью он заплакал потом, приветствуя Луи, Армана и своего давно утраченного отпрыска, Антуана, которого считал канувшим в бездну лет, а ныне обрел здесь – живого и процветающего, друга Бенджи и Сибель! Как участливо держал Антуана за руку, пока тот, дрожа и запинаясь, силился выразить свою любовь! Как терпеливо поцеловал его и заверил, что им предстоит провести вместе еще много ночей – и они сумеют узнать и полюбить друг друга, как никогда прежде!
– Давайте все сядем за стол и обсудим сложившуюся ситуацию, – предложил Лестат, непринужденно взявший бразды правления в свои руки. – Арман, давай организуем все в зале наверху. Я буду там, как только отнесу Роуз вниз в подвал и немножко поговорю с ней. Бенджи, ты тоже должен прийти. Прекрати на время вещание, ладно? Должны присутствовать все. Положение слишком серьезно. Маарет и Хайман убиты, дом сожжен, Мекаре исчезла. Голос посеял ветер – и нам надо вместе решить, как противостоять буре!
Грегори еле удержался, чтобы не зааплодировать. Фейерверк, настоящий фейерверк!
Арман немедленно согласился – как будто для него было самым естественным делом выполнять пожелания Лестата.
Но разве не все только о том и мечтали?
А уж как хорош был Лестат – стремительный, живой, полный энергии! Джеймс Бонд вампирского мира! Как удалось ему даже в столь тяжкий час появиться во «Вратах Троицы» в свежем и умопомрачительно стильном ансамбле от Ральфа Лорена: клетчатая шерстяная куртка, пастельная шелковая рубашка и изящные туфли, коричневые с белым? Гриву сияющих белокурых волос – самых знаменитых волос среди бессмертных – под затылком перехватывала черная шелковая лента, сколотая бриллиантовой брошью. Брошь эта могла бы стать выкупом за короля – но, увы, не за сына Лестата, Виктора.
Длинная клетчатая куртка напоминала покроем фраки минувших лет, когда моды были более дерзкими и нарочито романтичными. Спадающие фалды идеально скрывали висящее на боку у Лестата оружие (какое, разобрать не получалось, но пахло оно сталью и деревом), при этом не нарушая красоты формы и покроя.
О, Лестат являл собой идеальное воплощение нового, современного вампира, современного бессмертного. Кто лучше него мог осознать и оценить, что именно сейчас для всех бессмертных и настал Золотой Век, неизмеримо превосходящий все прошлые века? Кто мог ловчее Лестата оседлать прилив, поймать момент? Быть может, весь нынешний кризис лишь для того и настал, чтобы заставить его осознать, проявить себя?
Стоявшие подле Грегори Зенобия, Авикус и Флавий взирали на Лестата с таким же безграничным восхищением и восторгом. Флавий негромко рассмеялся себе под нос.
– Ну точь-в-точь такой, как о нем говорили! – прошептал он Грегори.
На Грегори накатило головокружительно-смешное чувство, прекрасно знакомое множеству смертных на протяжении тысячелетий: чувство беззаветной преданности вождю, лучше всего выражаемое старой избитой фразой: «За ним хоть в огонь!»
Именно так! Да, я последую за ним, куда бы он ни отправился, я отдам все силы свои, все свои дарования в его распоряжение! Но ведь и все остальные в этом доме наверняка чувствовали то же самое. Разве не прекратились уже споры и тревожные перешептывания? Все, кто только был в доме, толпились в гостиной, в холле, на лестнице. Все объединились меж собой. Даже возлюбленная Грегори, Сиврейн, и непроницаемый, безразличный ко всему Ноткер Мудрый смотрели на Лестата с той же восторженной покорностью. Даже мать Лестата, что стояла в запыленной одежде цвета хаки, прислонившись к парадной двери, взирала на сына не без явственного удовлетворения, словно говоря: «Что ж, возможно, из всего этого и в самом деле выйдет прок».
А Роуз, бедненькая Роуз, бедненькая смертная Роуз, нежное напуганное дитя с огромными, вопрошающими синими глазами и густыми иссиня-черными волосами! Чем скорее ей даруют бессмертие, тем лучше! Разум простого человека не в состоянии вынести тех потрясений, что выпали на долю этой крошки.
Девушка льнула к Лестату, отчаянно и самоотверженно стараясь плакать потише. В белом шелковом платье она напоминала невесту, а он, похожий на статного жениха, держал ее в объятиях, нашептывая ласковые ободряющие слова. Наконец он передал ее Луи.
– Одну минутку, всего одну минуточку, милая, и я снова буду с тобой. Тебе больше ничего не грозит.
Грегори потрясенно смотрел, как Лестат жестом велит матери отойти, распахивает парадную дверь и выходит на небольшое крыльцо, на мостовой перед которым, в тени обрамлявших узкую улочку гигантских деревьев, столпились юные вампиры. Удивительное дело, но все фонари вблизи дома загадочным образом перестали работать пару ночей назад.
Появление Лестата было встречено громоподобным ревом, подобно которому Грегори не слышал за всю свою жизнь. Даже древние армии Царской Крови не приветствовали свою предводительницу с подобным пылом.
Все это время юные отпрыски вампирского племени, игнорируя предостережения Бенджи, час от часу стекались сюда. Они во все глаза наблюдали за домом – не мелькнет ли в окне чье-нибудь лицо – и всматривались в каждую проезжающую машину, а вдруг это прибыл кто-то новый, хотя, строго говоря, мало кто из присутствующих приехал сюда на машине, да и те незаметно проскользнули в подземный гараж под третьим зданием комплекса.
Ни единый бессмертный в доме не осмелился вслух признать существование этих изгоев – ни на единый миг. Лишь Бенджи по радио снова и снова призывал их не собираться вокруг, умолял держаться подальше.
Однако они пришли – и уже не уходили. Их неудержимо тянуло к тому единственному месту, на которое они возлагали надежды на спасение.
И вот Лестат – отважный, решительный, настоящий джентльмен – спустился по ступеням навстречу им.
Раскинув руки, он подозвал их и, когда они обступили его плотным кольцом, властно обратился к ним, призывая проявить мудрость, проявить осторожность, а превыше всего – терпение.
Собравшиеся в доме бессмертные буквально прилипли к окнам, наблюдая это совершенно беспрецедентное зрелище – как принц-павлин во всем блеске матово-кремовой кожи и безукоризненного наряда общается со своими верноподданными.
Ибо они впрямь были его верноподданными, эти толпящиеся вокруг вампирские отпрыски. Каждый стремился заверить Лестата в своей любви, преданности, невиновности, желании «получить хоть шанс», твердом намерении пить кровь лишь у злодеев, никогда больше не ссориться и не драться между собой, исполнять любое его желание – лишь бы он полюбил их, лишь бы защитил их, как подобает правителю.
Отовсюду мелькали вспышки айфонов, даже настоящих фотоаппаратов. Самые высокие и крепкие парни пробивались в передние ряды и, стараясь держаться как можно аристократичней, норовили пожать ему руку, а женщины со всех сторон слали ему воздушные поцелуи. Публика из задних рядов прыгала на месте и отчаянно махала руками.
Бенджи Махмуд, оказавшийся совсем рядом с Грегори, не помнил себя от радости.
– Видите? Видите? – кричал он, скача от восторга, как двенадцатилетний мальчишка, каким и был, когда его забрала Темная Кровь.
– Мне очень жаль, – произнес, обращаясь к толпе, Лестат с глубочайшей искренностью и убедительностью в голосе, – очень жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы опомниться, понять ваши нужды, постичь ваше отчаяние. Простите, что в прошлом я оставил вас, бежал от вас, скрывался от тех, чью любовь сперва пытался снискать, но кого потом жестоко разочаровал. Но теперь я здесь и говорю вам – мы выдержим, мы справимся. Слышите? Бенджи Махмуд был прав. Устами младенцев! Он прав. «Ад не получит власти над нами!»
Толпа снова взревела – точно на узкой улочке разразилась настоящая буря. Что, интересно знать, могли подумать смертные, обитающие в домах напротив? И как же немногочисленные машины, пытающиеся пробиться к Ленсингтону или Мэдисон-авеню?
Но какая, собственно, разница? Это же Манхэттен – толпа такого размера запросто может собраться здесь, например, у ночного клуба, или у какой-нибудь галереи, или на свадьбу. Да и вампиры, если надо, способны в два счета скрыться от глаз смертного мира. Ах, но до чего же лихой, отважный, красивый поступок – выйти прямо к молодежи и обратиться к ней! Кто бы мог подумать, что такое возможно?
Шестьдесят веков предрассудков, таинственности и аристократической спеси скинуты со счетов, низвергнуты за один, но драгоценный момент.
Лестат попятился по мраморным ступеням обратно на крыльцо, замер на миг, вскинув руки, позируя, позволяя всем желающим снять себя на айфоны и камеры – даже улыбнулся какой-то смертной чете – молодым, влюбленным и любопытным туристам в большом городе, которые проходили мимо, гадая, что за знаменитость тут выступает. Чета заспешила прочь, непринужденно скользя через ряды вампиров, а те расступались перед ними, словно обычные подростки-готы, милые и безобидные.
– Ну а теперь позвольте нам заняться делом! – заявил Лестат. – Я прошу вас внимательнейше слушать все, что будет говорить Бенджи, а особенно – нынче ночью. Я лично выйду к вам, как только у меня будет, что вам сказать важного – по-настоящему важного.
Какая-то юная девушка вырвалась из первых рядов и поцеловала ему руку. Мужчины бурно выражали поддержку. От толпы неслись характерные низкие, утробные крики, с какими раньше бросались в битву кровожадные воины, но какие теперь стали характерной принадлежностью спортивных стадионов и соревнований.
– Где нам искать Виктора? – выкрикнул какой-то парень с середины улицы. – Бенджи велел нам искать его – но откуда начинать?
Грегори видел, как потряс Лестата этот неожиданный вопрос. К такому Лестат был не готов. Похоже, он не знал, что, как только Виктора похитили, Бенджи рассказал об этом всему свету. Однако Лестат тут же воспользовался моментом.
– Тот, кто приведет Виктора, целого и невредимого, сюда, вот на это крыльцо, – во всеуслышание объявил он, – сможет досыта напиться моей могучей крови, и я с радостью распахну ему объятия. Клянусь!
Волнующаяся, сверкающая вспышками камер толпа снова взорвалась дружным ревом.
– Но когда вы будете искать, слушать, пускать в ход дары, коими обладаете, раскидывать сети, чтобы уловить его голос, его образ, сведения о том, где он держит пленника – не забывайте об осторожности. Ибо похитившее Виктора существо безжалостно – это изгой, убийца величайших героев нашего племени. Ему нечего терять. Приходите сюда, к нам, или же звоните Бенджи. А покамест – будьте благоразумны, будьте осторожны, ведите себя хорошо! И всего вам хорошего!
Толпа кричала.
Еще раз взмахнув на прощание правой рукой, Лестат, пятясь, вошел в открытую дверь и закрыл ее за собой.
Он стоял, привалившись спиной к темному дереву двери, словно пытаясь отдышаться, а потом поднял голову и обвел взглядом присутствующих. Огромные сине-фиолетовые глаза его лучились светом.
– Куда Луи повел Роуз?
– Вниз, в подвал, – ответил Грегори. – Мы будем ждать тебя на чердаке.
Все собравшиеся двинулись наверх, в гигантский бальный зал, где предстояло держать совет.
К тому времени, как Грегори добрался туда и вошел в тускло освещенное помещение, там уже организовали стол для заседания – попросту сдвинули вместе множество маленьких квадратных столиков, покрытых тонкими золотыми пластинками, так что образовался один громадный сверкающий прямоугольник, вокруг которого расставили кресла.
Импровизированный стол располагался под центральной люстрой, однако на него падал и свет других светильников.
Обитатели и гости дома дружным потоком устремились в зал.
– Нам полагается рассаживаться в каком-то порядке? – вежливо поинтересовался Арджун, приблизившись к Грегори.
Тот улыбнулся.
– Не думаю, что это имеет хоть какое-то значение – во всяком случае, пока никто не сядет вон в то пустое кресло во главе стола.
Внезапно Грегори заметил, что рядом с ним стоит Сиврейн – его древняя, любимая Жена во Крови. Но сейчас не было времени заключить ее в объятия, сказать ей, как обрадовался он чуть ранее, увидев, что она со всей своей свитой заходит в дом через сад.
Навряд ли она могла прочесть его мысли, но все равно знала, о чем он думает.
– Теперь у нас есть будущее, – шепнула она. – Так ли важно, что в прошлом мы упустили столько возможностей?
И Грегори отозвался с тихим вздохом:
– Я искренне верю – ты права. У нас есть будущее.
Однако он успокаивал не столько ее, сколько себя самого.

Глава 23
Лестат. Сонмы советчиков

Когда я вместе с Луи вошел в бальную залу, там собралось уже сорок – сорок пять бессмертных. Я нес на руках Роуз – мы с ней успели наскоро поговорить в тишине и покое подвала, но мне не удалось унять ее страхи (да и коли уж на то пошло – свои собственные), так что я решил держать ее при себе.
– Не бойся, милая, – шепнул я ей. – Теперь ты с нами, теперь все пойдет по-другому.
Она прижалась ко мне, беспомощная и доверчивая. Сердечко ее билось у моей груди быстро-быстро, чересчур быстро.
Я оглядел собрание. Шестнадцать. Вдоль широкого стола, составленного из двух рядов маленьких квадратных столиков, сидело шестнадцать или семнадцать вампиров. Почти все тихонько переговаривались меж собой, разбившись на пары или группки, как Антуан с Сибель и Бьянка с Алессандрой. Некоторые, однако, сидели сами по себе, без единого слова, выжидая и наблюдая: Мариус, Арман, моя мать. Рядом с Мариусом сидел Даниэль, рядом с Сиврейн – Элени и Эжени. В дальних концах огромной комнаты виднелось еще несколько маленьких группок, хотя почему они этак вот держались в сторонке, я понятия не имел. Один или двое среди них, несомненно, были древними, да и остальные – гораздо старше меня.
С того торца стола, что выходил к двери, кресел не было. А по другую – пустовало одинокое кресло, рядом с которым стоял Бенджи Махмуд. Я со свистом втянул в себя воздух. Если они думают, я вот так возьму да усядусь в то кресло, они все спятили. Ладно, выражаясь изящнее и внушительнее – обезумели. Ни за что!
Два кресла по бокам от председательского тоже пустовали.
Луи принес груду шелковых подушек. Пока мы шли вдоль всего зала, остальные мало-помалу умолкали. К тому времени, как Луи соорудил в уголке из этих подушек уютное ложе для Роуз, молчали уже все.
Горячие руки Роуз обхватывали мне шею, сердце неистово колотилось рядом с моим.
Я опустил бедняжку на подушки, укрыл одеялом.
– А теперь лежи тихонько и даже не пытайся отслеживать, что происходит. Отдыхай. Не сомневайся: мы вернем Виктора. Не сомневайся: ты под нашей охраной.
Она кивнула. Я поцеловал горячую щеку и отступил на шаг. Сейчас Роуз казалась невинно-розовой принцессой. Свернувшись здесь, в тенях, укрытая одеялами, она яркими глазами смотрела на собравшийся за столом цвет вампирского племени.
Бенджи знаком предложил мне занять место во главе стола, а Луи – напротив него самого. Сибель, сидевшая сбоку от Бенджи, взирала на меня с завороженным восхищением, а мой нежный отпрыск-музыкант, Антуан, воплощал собой пылкое преклонение.
– Ну уж дудки! – Да, я подошел к столу, но пустое кресло не занял. – Кто это поставил меня главой собрания?
Никто не откликнулся.
Я обвел взглядом два ряда лиц. Скольких я знал – а скольких не знал, и сколько среди них было древних и невероятно могучих! Однако ни одного духа, ни одного призрака.
Но почему? Почему великая Сиврейн привела с собой троих древних вампирш, что сидели поодаль, у застекленных дверей на балкон, не спуская с нас глаз, – но не духов и призраков Таламаски?
И почему все они, все это августейшее собрание, уставилось на меня?
– А теперь послушайте-ка, – заявил я. – Я, как принято нынче говорить, не провел во Крови и трех сотен лет. Почему тут стою я? Мариус, чего ты ждешь от меня? Сиврейн, отчего на этом месте не ты? Или ты? – Я повернулся к одному из самых холеных вампиров среди всего собрания. Грегори. – Да-да, Грегори. Разве найдется среди нас хоть кто-то, кто знает наш мир и мир вокруг нас лучше, чем ты?
Насколько я мог судить, древностью он не уступал ни Маарет, ни Хайману, но облик у него сохранился настолько человеческим, что обманул бы кого угодно. Изысканность, одаренность, безграничная сила – таким я увидел его, одетого в наимоднейшие шмотки, какие только может предложить современный мир. Сшитая на заказ рубашка, а на запястье – золотые часы, дороже любых бриллиантов.
Никто не шелохнулся, не промолвил ни слова. Мариус смотрел на меня с легкой улыбкой. Сегодня он выбрал простой черный костюм, рубашку и галстук. Даниэль, сидевший рядом, был одет так же. Похоже, он уже полностью пришел в себя – несчастное дитя, совсем обезумевшее, потерявшееся после прошлой великой катастрофы. А все остальные кто?
Внезапно голоса начали возникать у меня в мозгу – телепатически, приветственным хором: Дэвис, Авикус, Арджун, Торн, Ноткер, Эверар…
– Отлично, но, пожалуйста, хватит, – взмолился я, вскидывая руку. – Послушайте, я вышел на улицу поговорить с толпой только потому, что надо же было кому-то. Но взять на себя роль вождя еще и тут я никак не могу!
Моя мать, сидевшая примерно на середине стола слева от меня, засмеялась. Совсем негромко, но этот смех привел меня в ярость.
Дэвид, сидевший рядом с ней и, как всегда, выглядевший в твидовом пиджаке типичным оксфордским профессором, поднялся на ноги.
– Мы хотим, чтобы ты возглавил нас. Все так просто.
– И ты должен это сделать, – вставил Мариус, сидевший напротив него. Он тоже повернулся ко мне, но вставать не стал. – Потому что никто другой не чувствует в себе на это ни сил, ни способностей.
– Глупость какая-то! – возмутился я, но никто не услышал моих слов: они потонули в общем хоре согласия и одобрения.
– Лестат, у нас нет времени на все эти игры, – заявила Сиврейн.
Еще одна вампирша, очень властная с виду, подхватила ее слова. Она сидела рядом с Грегори и успела уже телепатически назвать мне свое имя – Хризанта.
Поднявшись, она произнесла негромким мягким голосом:
– Пожелай хоть кто-то из здесь присутствующих взять на себя роль вождя, это произошло бы уже давным-давно. Ты привнес в нашу историю нечто совершенно новое. И я очень прошу тебя: не противься.
У меня имелось множество возражений. Да что я такого особенного сделал? Ну, написал несколько книжек, рассказывал истории, вышел на сцену в образе рок-певца. Нельзя же это все так раздувать и романтизировать!
– Не забыли, я ведь Принц-Паршивец?
Мариус лишь отмахнулся и, коротко рассмеявшись, посоветовал мне «приступать к делу».
– Да уж, пожалуйста, – поддержал темнокожий вампир, представившийся Авикусом. Его сосед, Флавий, белокурый и голубоглазый, лишь улыбнулся, глядя на меня с доверчивым восхищением, которое я читал и на лицах всех остальных.
– Если ты не встанешь к рулю, мы так ничего путного и не сделаем, – промолвила Алессандра. – Лестат, я увидела твое предназначение уже несколько веков назад, в Париже, когда ты так бесстрашно шел сквозь толпу смертных.
– Согласен, – подал голос Арман, но так тихо, словно обращался лишь ко мне одному. – Кто, кроме Принца-Паршивца, способен взять ответственность на себя? Берегитесь любого другого, кто хотя бы попробует!
Дружный смех.
Алессандра, Сиврейн, Хризанта, Элени и Эжени казались королевами минувших эпох: расшитые драгоценностями платья простого покроя, волосы не уступают блеском золотой вышивке на рукавах, пальцы унизаны перстнями.
Даже Бьянка, нежная скорбящая Бьянка, обладала величественной осанкой, поневоле вызывающей почтение. А крохотная Зенобия, остригшая волосы под мальчика, в своем великолепном синем бархатном костюмчике напоминала средневекового пажа, сущего херувимчика.
Каждый из нас привносит в наше царство свой особенный шарм, думал я. И уж конечно, где мне увидеть себя таким, какими видят меня они. Я – вечный бунтарь, озорник и непоседа.
И где, черт возьми, мой сын?!
Где-то в глубине разума промелькнула шальная мыслишка: а ведь тот, кто примет командование, и должен быть предельно несовершенным, уперто-прагматичным и способным на компромиссы, недоступные тем, кто по-настоящему мудр и благ.
– Да! – шепнул Бенджи, перехватив эту мысль.
Я посмотрел на него, его маленькое сияющее лицо – а потом на все собрание.
– Вот-вот, ты уловил самую суть, – кивнул Мариус. – Предельно несовершенным, уперто-прагматичным. Точь-в-точь моя идея.
Дэвид уже снова уселся, но на смену ему вскочил лощеный вампир, тот самый Грегори. Ей-ей, один из самых шикарных бессмертных, каких я только видел. Самообладанием он бы мог поспорить с нашей безвременно утраченной Маарет.
– Возглавь же нас, Лестат, – промолвил он с картинной учтивостью, – и посмотрим, что из этого выйдет. Но покамест – возглавь нас. Виктор похищен. Голос обратил свою ярость на тех из нас, кто не пожелал ему внимать, и теперь стремится перебраться из тела Мекаре, где бы сейчас это тело ни находилось, в иного носителя, избранного по воле Голоса. Безусловно, все мы сейчас должны действовать слаженно и дружно. Но вождем должен стать ты. Прошу тебя!
Он поклонился, сел на прежнее место и сложил руки на золоченом столе.
– Ну ладно, и что нам делать потом?
Терпение у меня кончилось. Хотят сделать меня председателем – да пожалуйста! Но в кресло я садиться не стал, так и остался стоять рядом.
– Кто тот вампир, что похитил моего сына? У кого-нибудь есть хоть приблизительные идеи?
– У меня, – подал голос Торн, сидевший под центральной люстрой, отсветы которой огнем полыхали в его длинных рыжих волосах. Одет он был очень просто, по-рабочему – но на всей его внешности лежал налет этакой лихой небрежности солдата удачи. – Я его знаю: каштановые волосы, синие глаза, да – знаю, но не по имени. В мои времена он охотился в землях франков, но вообще-то он сам гораздо древнее, из первых бессмертных. Это он создал вот их.
Торн показал на Элени и Алессандру.
– Рошаманд, – ахнул Грегори. – Возможно ли?
– Рошаманд, – потрясенно повторила Алессандра, переводя взгляд на Элени и Сиврейн.
– Да-да, он самый, – подтвердил Торн. – Против него у меня не было ни малейшего шанса.
– Да ведь этот бессмертный никогда не дрался с другими, – промолвила Сиврейн. – Как Голос сумел околдовать его? Просто представить не могу. А уж что бы толкнуло его самого на убийство Маарет и Хаймана, так тем более. Безумие какое-то. Он же всегда избегал ссор. Его владения – остров в Северном море. Он всегда держится сам по себе. Непостижимо!
– И все же это был именно Рошаманд, – тихонько проговорил Луис. – Я вижу его изображение в твоих мыслях – именно этот вампир разбил стеклянную стену и выкрал Виктора. И скажу вам кое-что еще. Не слишком-то умело он выполняет то, за что взялся. Хотел уволочь еще и Роуз, но просто не смог – и не причинил никакого вреда ни мне, ни Торну, хотя меня убить ему уж точно ничего не стоило, да и Торна, насколько я понимаю, тоже.
– Он во Крови уже пять тысяч лет, – сказала Сиврейн. – Столько же, сколько и я.
Она бросила на Грегори нежный взгляд. Грегори кивнул.
– Он был моим близким другом, даже больше, чем просто другом, – сказал он. – Однако проснувшись в нашу эру, я не встречал его. Все, что было меж нами, происходило в темные ночи самого начала истории вампиров, в конце первого тысячелетия, и он совершал ради меня очень, очень многое – из одной лишь личной привязанности.
Похоже, какие-то болезненные воспоминания не дали ему продолжать. Он умолк и больше ничего не прибавил к уже сказанному.
Бенджи поднял руку, но заговорил, не дожидаясь, пока ему разрешат:
– Кто-нибудь слышал Голос? Сегодня, здесь?
Он выжидательно обвел всех глазами.
Никто не откликнулся.
Антуан, любимый мой отпрыск из Нового Орлеана, негромко признался, что вообще никогда не слышал Голос. Сибель сказала, что и она тоже. И Бьянка.
Затем поднялся Ноткер – лысый, но очень привлекательный вампир с большими грустными глазами печального щенка: глубокими, красивыми и выразительными, но с опущенными уголками, что придавало ему трагический вид, даже когда он улыбался.
– Последний раз он говорил со мной три ночи назад. Сказал, что нашел себе орудие и что сумеет вырваться из заточения. Велел мне оставаться дома – мое жилище, как многим из вас известно, расположено во французских Альпах – и держать всех своих при себе. Сказал – то, что с ним происходит, меня не касается. Погибнут, мол, только самые молодые и слабые, а мои дети уже достаточно зрелые и сильные, так что им это не повредит.
Он помолчал, а потом продолжил:
– В этой комнате много тех, кого Голос назвал бы молодыми и слабыми. – Он посмотрел на Армана, сидевшего напротив, но чуть левее его, а потом на Луи. На Бенджи, Сибель, Антуана или даже Фарида он и смотреть не стал.
– Скажу вам и еще кое-что, – произнес он. – Этот Голос может довести до безумия. Его уже невозможно остановить. Да, много месяцев назад, до начала массовых убийств, его можно было заглушить, заблокировать – но не теперь. Теперь он слишком силен.
Эти слова удивили меня. С такой точки зрения я еще не думал. Однако все совершенно логично: чем больше вампиров по всему миру убивает Голос, тем сильнее он становится.
– Чистая правда, – заявил Бенджи. – Юные вампиры по всему земному шару тоже подтверждают: от него уже невозможно отгородиться. Убийства придают ему сил.
Фарид поднялся на ноги. До сих пор он тихонько сидел сбоку от Сета. Оба были в чем-то вроде черных бархатных сутан с высокими стоячими воротниками и длинными рядами черных блестящих пуговиц. Он повернулся ко мне.
– Голос хочет, чтобы его перенесли из тела Мекаре в тело этого избранного, им назначенного вампира, – сообщил он. – И хочет, чтобы я тому способствовал. Он уже уведомил меня – той ночью, когда мы все сюда прибыли. Требует нашего с Сетом сотрудничества. Я никогда не отвечал ему. Но правда и то, что Голос стал поразительно силен. Я все еще могу отгородиться от него, но это становится все труднее. Мы должны рассматривать Голос как силу, способную довести до безумия любого, чьим разумом завладеет. Такова теперь общая картина. Я не стану выполнять требования Голоса. Не стану убивать невинную Мекаре. По крайней мере, в данных обстоятельствах.
Он сел, но тут же поднялся Сет. Они с Грегори, вероятно, были самыми могучими из всех собравшихся вампиров. И между ними не сквозило ни тени вражды. Грегори взирал на Сета с надеждой в очах, а тот медленно собирался с мыслями, поочередно оглядывая присутствующих (за исключением лишь тех, кто сидел у стены позади него).
– Нельзя забывать, – начал он, – что Голос знает все, что мы говорим друг другу. Совершенно очевидно, что он способен по своей воле выбирать любого из нас – смотреть нашими глазами и слышать нашими ушами – но не может посещать нескольких вампиров одновременно. Во всяком случае, такое складывается впечатление. Однако, поскольку у нас нет шансов принять решение, которое застанет Голос врасплох, я выскажусь начистоту. Голос не должен перейти в этого Рошаманда. Рошаманд недостаточно силен духовно. Силен во Крови, да, но духовно слаб. Откуда я это знаю? Да просто – судя по его поступкам. Жестокое убийство Маарет и Хаймана – он попросту зарубил их, точно заурядный грабитель. Если Голос войдет в такой разум, то безраздельно воцарится в нем.
Все вокруг стола согласно закивали и забормотали. Всех пугала участь великой Маарет и злосчастного Хаймана. Лично я был в ужасе. Мне не хотелось даже вспоминать последний визит в выжженные владения Маарет, не хотелось вспоминать, как я нашел вырытые наспех могилы. Во мне вдруг вспыхнул яростный гнев на убийцу – на Рошаманда. Однако нам нужно было непременно обсудить это все.
– Такого допускать нельзя, – согласился я. – Нельзя, чтобы Голос вселился в Рошаманда. Ни за что.
Прибыв сюда, я уже рассказал, что обнаружил в джунглях. Обезображенные, наспех забросанные землей тела, обгорелые развалины домов. Повсюду разгром, древние книги уничтожены, сундуки с драгоценностями распахнуты настежь, содержимое разбросано и измазано сажей. Однако сейчас снова коротко упомянул обо всем этом для тех, кто не слышал или недопонял.
– Точно самый заурядный грабитель, – с отвращением заметил я.
Джесси склонила голову. Из глаз ее покатились кровавые слезы. Дэвид обнял ее.
Пандора, что сидела, понурившись и обняв своего спутника, Арджуна, тоже вытирала кровавые слезы.
Следующим слово взял Арман. Он не удосужился ни встать, ни хотя бы чуть повысить голос, но обращался к собравшимся так, что они сами напрягали слух и сосредотачивались, лишь бы только расслышать его. Отличный трюк: шептать, чтобы все сами к тебе наклонялись.
– Каков этот самый Голос по характеру? – спросил он. – Со мной он никогда не разговаривал. Что за душа стоит позади Голоса?
– Да ты и сам, черт возьми, прекрасно знаешь, – ответил Бенджи. – Это же Амель, дружественный Мекаре дух, вселившийся в Акашу и утративший разум на все это время, все эти эпохи и тысячелетия.
– Да, но каков он по характеру? – повторил Арман.
– Начисто лишен какой бы то ни было морали, – произнес вдруг один из самых младших присутствующих, до сей поры не проронивший ни слова – модно одетый черноволосый юноша в щегольском кожаном костюме-тройке и рубашке с высоким воротничком и вызывающе-алым галстуком. Он развернул кресло, чтобы оказаться лицом ко мне. Наскоро представившись – «Эверар» – он продолжал:
– Голос стремится уничтожить всех молодых вампиров, он стравливает их между собой. Поднимает из-под земли древних. Но вы все это и так знаете, каждый из вас знает. У Голоса нет морали. Он лишен собственного характера. Лишен того, что Бенджи называет любовью к собственному племени. Это чудовище без роду и племени. Он грозился уничтожить меня.
– И меня тоже, – добавил Дэвис, умопомрачительно-шелковистый темнокожий красавец. – И он способен вытеснить законного владельца из головы, просто взять и выгнать.
Арджун, темноволосый спутник Пандоры, кивнул.
– Безумие, – прошептал он. – Он подобен дыханию безумия в собственном твоем мозгу.
Алессандра поднялась с места.
– Он вошел в меня. Он поднял меня из земли. Он обладает великим даром убеждения. – Пышные волосы Алессандры обрамляли вытянутое овальное лицо с узкими миндалевидными глазами. До чего же она была прекрасна – даже прекраснее, чем две ночи назад! От безумной королевы кладбища Невинных Мучеников не осталось и тени воспоминаний. Однако голос был прежний: властный, звучный, царственный. – Он убедил меня в том, что я могу высвободиться из могилы, в которой пролежала более двухсот лет. Он вернул мне утраченный разум, но тотчас же натравил меня на прочих парижских вампиров. Он говорил со мной очень лично, доверительно. Он знал мои страдания – и поведал мне о своих. Нельзя допустить, чтобы он вселился в Рошаманда! – Она помолчала, глядя на Элени, Эжени и Бьянку. – Рошаманд лишен моральных устоев. Так всегда было. Когда нас, его отпрысков, взяли в плен Дети Сатаны, он даже не пытался спасти нас. Он испугался открытого столкновения с этими монстрами, бросил нас на произвол судьбы.
Многие вокруг стола закивали, подтверждая ее слова. Правда, Элени явно была не так уверена – однако не стала ничего говорить.
– О нет, по природе он любит мир, однако совсем не слаб, – промолвил Грегори. – Вы видите его в неверном свете. Он никогда не стремился быть воином. Жизнь не устраивала его, однако это еще не значит, что он слаб.
– Но она имеет в виду, – возразила Сиврейн, повышая голос, – что он слишком слаб, чтобы противостоять воле Голоса.
– Кроме того, он достаточно древен, – ледяным тоном добавил Сет, – чтобы принять в себя Голос, а потом подставиться лучам солнца, тем самым убив множество юных вампиров. А Голосу только того и надо. Говорю же вам – Рошаманд недостаточно силен духовно.
– Но почему? – поинтересовался Луи. – За что Голос так не любит молодых вампиров?
– Они уменьшают его силу, – объяснил Сет. – Тут уж никуда не деться. Именно поэтому его телепатическая сила сейчас и возрастает. Неконтролируемое увеличение числа юных вампиров изнуряет его. Его физическое тело – это невообразимая сущность, дающая жизнь нам всем – не безгранично по размеру. – Он покосился на Фарида. Тот кивнул. – И когда отпрысков становится слишком много, он стремится выжечь их. Как именно возрастают его силы – так и остается загадкой. Более остро ли чувствует кровь Носителя? Зорче ли видит его глазами? Отчетливее ли различает звуки? Мы не знаем. Знаем лишь, что в результате массовых убийств его телепатический дар стал гораздо мощнее. Но я готов держать пари: именно он, Голос, на заре новой эры вынудил жрецов оставить Акашу и Энкила на солнце, что повлекло за собой первое Всесожжение. Именно он вынудил Акашу уничтожить стольких членов ее племени перед тем, как она очаровала Лестата для своих еще более темных замыслов.
– Ну, это уж твердо знать никак нельзя, – заметила Пандора, в первый раз за все время подавая голос, да и то застенчиво и неохотно. Она снова вытерла с глаз кровавые слезы. В ней чувствовалась какая-то пассивность, неуверенность в себе – из-за чего она словно бы терялась на фоне других вампирш, хотя ничуть не уступала им дарованиями. Одета она была в платье из мягкой индийской ткани с вышивкой, почти под стать длинному расшитому драгоценностями шервани Арджуна. – За все долгие столетия, что я общалась с ней, я ни разу не видела в ее глазах ни малейшего проблеска мысли, ничего, что могло бы быть Амелем.
– Не уверен, что ты права, – вмешался Мариус с еле заметной вспышкой раздражения. С Пандорой он постоянно терял терпение.
– Я тоже не уверен, – согласился я. – Конечно, я был с Акашей очень недолго. Но все же успел кое-что повидать – те мгновения, когда она замирала, уходила в себя, словно бы ею овладевало нечто незримое. Но мне не хватило времени узнать, что это.
Никто не стал со мной спорить.
– Но вот еще что я должен сказать, – продолжал я. – Не думаю, что Голос совершенно точно так уж неисправим. В этом отношении он такой же, как мы. Мне кажется, за последние двадцать лет Голос сделал главный шаг к совершенно новому путешествию.
Я видел, сколь шокировал многих из тех, кто глядел на меня сейчас. Но Мариуса и Дэвида я не шокировал. Что же до Сета – поди знай.
– Важно ли это сейчас? – спросил я. – Не знаю. Я хочу получить Виктора назад. Я ведь никогда еще не видел своего сына. Я хочу, чтобы он вернулся сюда целым и невредимым – и Голосу это прекрасно известно. Но что до самого Голоса, до самого Амеля – он вовсе не такое уж бессовестное и бесчувственное чудовище.
– Да ты что? – ахнул Бенджи. – Лестат, это уж ни в какие ворота не лезет! Как ты можешь так говорить? Ведь эта тварь убивает нас!
Сибель жестом призвала его замолчать.
– Голос давно уже говорил со мной, – сказал я. – Впервые я услышал его через несколько лет после гибели Акаши. Думаю, оказавшись в поврежденном разуме Мекаре, Голос сумел вернуться в сознание. А мои видеофильмы, песни, все остальное, что я посвящал нашей истории, все эти образы – ну, скажем так, они могли пробудить Голос внутри Акаши, ровно так же, как пробудили и ее саму.
Всем было известно, как Царю и Царице показывали мои эксперименты в области рок-музыки на установленном в святилище огромном экране. На этом можно было не останавливаться.
– Голос с самого начала обратился ко мне. Быть может, именно ко мне – из-за всех этих видео. Не знаю. Но, как ни прискорбно, я не знал, кто он и что он. И не ответил ему так, как следовало бы.
– Хочешь сказать, если бы ты узнал его и ответил ему иначе, сейчас и у нас все было бы по-другому? – спросил Дэвид.
Я покачал головой.
– Не знаю. Но вот, что я вам скажу. Голос – некая сущность, наделенная собственной, вполне отдельной историей. Он страдает. Он не лишен воображения. Чтобы познать любовь и красоту, надо иметь воображение и дар сопереживания.
– Что заставляет тебя так думать? – спросил Мариус с нежным упреком. – Даже безжалостные и аморальные существа способны ценить красоту. И любить.
– А мне кажется, это все правда – все, что говорит Лестат, – промолвил юный Даниэль. Он даже не думал извиняться за то, что противоречит Мариусу: они уже давно были вместе. – И меня это ничуть не удивляет. Каждый из вас, каждый, кого я только знаю, обладает этим даром – ценить красоту и любить.
– Вот-вот, ты лишь подтверждаешь мои слова, – заметил Мариус.
– Довольно об этом, – вмешался Сет. – Я хочу, чтобы Виктора вернули. Он точно такой же сын нам, как и тебе.
– Знаю, – отозвался я.
– Но если Голос наделен даром сопереживания, – вскричал Бенджи, так подавшись вперед, что шляпа у него сползла на лицо, – если Голос обладает воображением и способен любить, значит, его можно образумить! Ты ведь к этому клонишь, верно?
– Да, – отвечал я. – Разумеется. Что ставит нашего друга Рошаманда в очень опасную ситуацию. Голос легко меняет привязанности. Голос отчаянно стремится не только достичь своих целей, но и учиться, постигать новое.
Эверар рассмеялся.
– Ну да, типичный Голос! Само непостоянство. Демон, способный проскользнуть в твой разум, или мой, или чей угодно – как паук, скользящий по скользкой сверкающей паутине – а там уж попытается заставить тебя делать такое, что тебе самому в жизни бы в голову не пришло.
Ни Джесси, ни Бьянка за все это время не проронили ни слова. Они сидели бок о бок: Джесси усталая, изнуренная, сломленная известием о смерти Маарет, и Бьянка, все еще не в силах выбраться из персонального ада из-за гибели своего спутника. Однако внезапно, похоже, чаша их терпения переполнилась. Словно по безмолвному взаимному согласию, Бьянка поднялась и пронзительным голосом спросила:
– Что толку во всем этом? Мы беспомощны пред Голосом и его требованиями! Зачем мы сидим тут и разглагольствуем, разглагольствуем, разглагольствуем без конца, стараясь дойти до самой сути? Этот Голос – ты только посмотри, что он сделал с нами! Посмотри! Неужели никто не собирается оплакивать Маарет? Никто не предложит провести в ее честь минуту молчания? Никто не заступится за память тех, кто мог бы жить вечно, но сейчас мертв и покоится в холодной земле?
Вся дрожа, она устремила взор на Армана, сидевшего по другую сторону стола, рядом со мной. Он тоже смотрел на нее, и лицо его являло собой картину шока и боли. До чего уязвимое, растерянное, потемневшее лицо – совсем не похожее на обычного Армана. Наконец Бьянка отвернулась и перевела взгляд на Мариуса, словно безмолвно требуя от него чего-то. Он тоже взирал на нее с глубочайшим сочувствием. Бьянка опустилась на прежнее место, закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.
Джесси за все это время даже не шелохнулась. Джесси – самая юная, созданная Маарет и ее древней кровью – бледная, дрожащая от человеческих чувств и эмоций, но все же питаемая столь мощной кровью. Фарид, являвший собой точно такой же сплав, гораздо лучше скрывал это.
– Моя любимая тетя и в самом деле помышляла о том, чтобы уничтожить разом все племя, – промолвила Джесси. – Она обещала мне не делать этого – но думала о том постоянно.
– Чистая правда, – кивнул сидящий рядом с ней Дэвид.
– Я понимаю, отчего Рошаманд повиновался повелениям Голоса, – продолжала Джесси. – И знаю также, что, если бы только моя тетя желала жить, она бы остановила его. Она бы справилась с любым из нас, даже с тобой, Грегори, или с тобой, Сет. И тобой, Сиврейн. Она прекрасно умела защищаться. А сила ее, как и ее опыт, была превыше нашего разумения. Нет, она уже умирала – в душе. И потому позволила Рошаманду взять ее жизнь.
Джесси опустилась в позолоченное кресло. Дэвид поцеловал ее в щеку.
Я вскинул руки.
– Да, правда, Маарет помышляла о самоубийстве вместе с Мекаре. О том, чтобы унести Мекаре в пламя извергающегося вулкана. Я видел образы, что посещали ее. Вулкан Пакайя в Гватемале – вот о чем она думала. Мне ненавистно говорить это. Ненавистно признавать это – и она не должна была пасть от руки гнусного Рошаманда. Но это правда.
Все замерли, но было ясно, что ни я, ни Джесси больше ничего на эту тему не скажем, так что наконец Мариус поднялся на ноги с обычным своим властным видом и выждал, пока все взоры не обратятся на него.
– Послушайте, совершенно очевидно: мы не можем ни застать это существо врасплох, ни обмануть его, – начал он. – Мы не можем даже существовать без него. Так давайте определим, какую линию защиты избрать. Мы не станем ни на что соглашаться, пока нам не вернут Виктора – целого и невредимого. Только потом мы выслушаем Голос – пусть он скажет нам, чего хочет.
– Но Рошаманда он не получит! – горячо заявила Алессандра.
– Нет, не получит, – согласился Ноткер. – И могу вам сказать, что самый доверенный помощник Рошаманда, его преданный союзник, точно так же любит мир и не готов к схватке, как и его хозяин.
– И кто же этот союзник? – поинтересовалась Алессандра.
– Почти наверняка – Бенедикт, – ответил Ноткер. – Кто бы еще?
– Ах да, Бенедикт, – встрепенулась Сиврейн. – Ну конечно! Ведь именно с Бенедиктом он и живет на том острове в Северном море. Они с Бенедиктом вместе уже много веков.
– Бенедикт, – прошептала Алессандра. – Только не тот бедненький юноша, такой славный и праведный, которого он увел из монахов!
– Бенедикт? – переспросила Элени. – Да это же тот, у кого Магнус – твой создатель, Лестат, – украл Кровь. Он в добрых два раза старше меня по Крови! И он всегда был слабаком, всегда! Весь его шарм в том и состоит, что он хрупок, точно фиалка или орхидея. Но откуда нам знать, что он – единственный союзник Рошаманда?
– Готов держать пари, – откликнулся Ноткер. – Потому что ни о ком другом я даже не слышал. И, уж коли на то пошло, ваш бедненький, славный и праведный юноша сделал меня вампиром – и у него это неплохо получилось.
По комнате прокатился смешок, но тут же и замер.
– Однако с какой загадкой мы столкнулись, – заметил Ноткер. – Вот Рошаманд, незлобивый Рошаманд, упивающийся красотой, музыкой и поэзией, приводящий в Кровь тех, кто ему приятен, но никогда не имевший сил сражаться за них с другими бессмертными – да еще и Бенедикт, праведный Бенедикт! А ты, Лестат, говоришь, Голос умеет любить. Говоришь, он умеет любить, он наделен душой и воображением. Поистине – непостижимая загадка, как это он выбрал двух таких примечательных вампиров.
– Возможно, – холодно промолвил Сет, – только они двое и смогли вынести планы Голоса, пали жертвой его смехотворных фантазий.
– Почему смехотворных? – удивился Мариус. – Что ты имеешь в виду?
Вместо Сета ответил Фарид:
– Лестат прав. Голос лишь начинает свой путь в качестве существа, наделенного сознанием. Возможно, он и оказывал мрачное и темное влияние на Источник в былые века, однако в мире целенаправленных действий – все еще сущее дитя. И мы не знаем его окончательной цели. Подозреваю, что замена тела – перемещение из немой и почти слепой Мекаре в полного жизни Рошаманда, наделенного многими дарованиями, для Голоса – всего лишь первый шаг.
– Что ж, именно поэтому мы и должны остановить его! – заявил Мариус.
– Можно ли извлечь его из вампирского тела каким-то иным способом? – спросил Бенджи. – Доктор Фарид, ты не мог бы поместить его в какой-нибудь механизм, который мы будем регулярно подкармливать Кровью, но который не будет в состоянии видеть, слышать и путешествовать по своей незримой сети?
– Никакая это не сеть, Бенджи, – терпеливо отозвался Фарид. – Это тело – огромное и невидимое, но вполне ощутимое. – Он вздохнул. – И нет, я не в состоянии изобрести механизм, который будет его поддерживать. Я даже не знаю, с чего начать. Да и сработал ли бы этот план вообще? Ведь когда это существо извлекают из Носителя, мы начинаем умирать – мы все, правда? Ты говорил, так было в прошлый раз, да?
– Именно так, – подтвердил Сет.
– Но когда Источник извлекли в прошлый раз, тело Носителя умирало, – возразил Мариус. – А что будет, если ты извлечешь Источник, когда тело Носителя живет и мозг соединен с сердцем?
– Ерунда, – покачал головой Сет. – Голос живет в мозгу, а когда удаляешь мозг, тело Носителя умирает.
– Ну, вовсе не обязательно… – вставил Фарид.
– Ну конечно, – вздохнул Мариус, пожимая плечами и безнадежно разводя руками. – Мне это никогда не понять. Никогда. Я просто не в состоянии…
Он умолк.
Я всей душой ему сочувствовал. Лично я практически ничего не смыслил в механике того, чему мы все стали свидетелем в день, когда погибла Акаша. Я знал лишь, что Мекаре поглотила ее мозг – и этого хватило Амелю, чтобы укорениться внутри нее.
– Суть в том, что, как бы умны мы ни были, – подытожил Сет, – но все же не можем сконструировать механизм для поддержания Амеля. А если бы даже могли, то не сумели бы изыскать достаточно надежные средства обеспечения его всем необходимым. И при таком сценарии, само собой, мы бы оставались по-прежнему подключены к Голосу. А он, образно выражаясь, постоянно рыскал бы в поисках союзника, чтобы тот его освободил.
– Не сомневаюсь, – согласился я. – И кто бы его осудил? Вы рассуждаете о приборах и механизмах, как будто это создание не обладает восприимчивостью, не способно испытывать мучительную боль. Амель еще как способен испытывать боль! Говорю же вам – должно существовать какое-то решение, не подразумевающее безнадежное заточение Амеля. Ведь ко всему, что происходит сейчас, привело именно его заточение в Мекаре! Да, ее поврежденный рассудок создал вакуум, в котором он и пришел в себя. Сознаюсь – это я разбудил его одновременно с Акашей. Вне всяких сомнений. Но Амель умеет чувствовать, умеет желать, умеет любить!
– Я бы не стал называть его Амелем, – сказал Мариус. – Слишком уж лично получается. Покамест он все еще Голос.
– Я назвал его Голосом, когда не знал, кто он такой, – возразил я. – И остальные, называвшие его Голосом, не знали, кто он.
– Мы, собственно, так до сих пор наверняка и не знаем, – напомнил Мариус.
– Так что ты говоришь, Лестат? – спросил Арман своим мягким тоном. – Что этот дух, Амель, добр по природе своей? Лестат, из всего, что мы узнали от близнецов, выходит, он – злой дух.
– Нет, – покачал головой я. – На самом деле близнецы рассказывали нам не совсем это. И вообще почему он обязательно должен быть от природы всецело добр или всецело зол? Близнецы описывали нам веселого и шаловливого духа, который любил Мекаре и стремился наказать Акашу за то, что та плохо обошлась с ней. Каким-то образом этот дух сумел вселиться в тело Акаши и стать с ней единым целым – слиться с той, кого он так ненавидел. А потом, через шесть тысяч лет, он обнаруживает, что попал в тело той, кого любил, но она для него мертва – мертва для всего вокруг.
– Прелестная история, – промолвила Пандора себе под нос.
– И все же это еще не делает его хорошим! – сказал Арман.
– Но и плохим не делает тоже, – отозвался я. – Рассказывая нам эти древние истории, Маарет совершенно недвусмысленно обозначила: добрые духи – те, что выполняют повеления колдуний, а злые – просто шалят и проказничают. Очень примитивное определение добра и зла, нам от него проку почти никакого.
Я вдруг заметил, что Бенджи подает какие-то знаки Арману – жестами призывает к молчанию. Мариус и Луи тоже жестикулировали примерно так же. «Тише ты!»
Арман заметил всю эту бурную деятельность примерно в то же время, что и я.
Я задумался на несколько секунд, крепко сжав пальцы и поднеся их к глазам, а потом заговорил снова:
– Послушайте, я вовсе не выступаю в защиту Голоса. Не пытаюсь обмануть его, превознося его разумность, развитие или способность любить. Я говорю лишь то, во что верю. Голос может поведать нам многое такое, чего не в состоянии открыть ни одно иное существо во всем мире, даже, пожалуй, находящиеся среди нас духи. – Тут я многозначительно покосился на Сиврейн, ведь я имел в виду Гремта. – Они не полностью доверяются нам! И не очень-то нам помогают. Возможно, эти духи так злы на Амеля, так настроены против него, с сотворения времен враждуют с ним – и потому мы не можем сейчас рассчитывать на них, не можем надеяться, что они нам помогут.
– Этого мы точно не знаем, – отозвалась Сиврейн. – Знаем лишь, что они не помогут. Ты ведешь речь о могущественных духах – возможно, со временем они и придут к нам на помощь, но покамест выжидают, желая понять, что мы намерены предпринять.
– Ну нет, а вот я бы не стала списывать их со счета, – внезапно вмешалась Пандора. – А вдруг они еще все-таки нам помогут.
– Вот именно, – кивнула Сиврейн.
В комнате воцарился хаос. Все загалдели разом, хотя видно было: многие из собравшихся понятия не имеют, о чем это мы. Взять хоть Бенджи. Луи с Арманом тоже оказались не в курсе, зато Мариус с Пандорой знали. Даже франт и пижон Эверар – и тот знал.
– Таламаска тоже покамест помогать нам не станет, – заявил Мариус. – Но они на нашей стороне.
– В Таламаску входят духи? – изумился Бенджи. – А это еще откуда известно?
Мариус торопливо велел ему молчать и слушать – скоро, мол, все объяснят.
Я поднял руку, призывая всех к тишине. Думал, никто и внимания не обратит, но все мгновенно умолкли.
– Я хочу лишь подчеркнуть, что Амель – дух, обладающий неимоверными знаниями, владеющий многими тайнами. И так уж вышло, что он – наш дух! – Я чуть выждал. – Разве вы сами не видите? Нельзя разговаривать о нем, как о каком-то банальном злодее, который вломился в наш уютный мирок лишь для того, чтобы доставлять нам неудобства, запугивать нас, терроризировать и вымогать у нас, чего он ни пожелает. Он – основа самого нашего существования! – Я подался вперед, упершись руками в стол. – Допустим, он убивает. Что ж, мы убиваем тоже. Он убивает безжалостно. А кто из собравшихся тут моих ровесников и тех, кто старше меня, никогда не поступал так же? Это существо, эта сущность – основа того, чем мы являемся. Планировал ли он хоть что-нибудь, помимо порабощения Рошаманда, или не планировал, но у него есть свое предназначение! У всех нас оно есть! Уж чему-чему, а этой мудрости нынешняя сложная ситуация меня научила. Кризис – и непрестанные призывы Бенджи. Мы все – единый народ с общим предназначением, и наше предназначение достойно того, чтобы за него сражаться! Амель чувствует ровно то же, что и мы: что по неведомым ему причинам он обречен на вечные муки – он, существо, мечтающее любить, познавать, видеть и чувствовать. Как и у нас, у него есть предназначение, за которое стоит сражаться.
Мертвая тишина.
Никто даже не шевельнулся – разве что все переглядывались. Наконец Сет очень тихо заговорил:
– Сдается мне, принц Лестат высказался очень убедительно.
Мариус кивнул.
– Так ты говоришь, – начал Бенджи, – что Голос – тоже член нашего племени?
Я засмеялся.
– Ну да!
– И зла в нем столько же, сколько и в нас, – прошептал Арман.
– Нет, – возразил Бенджи, – в нас нет зла. Тебе этого никогда не понять. Никогда!
В лице Сета что-то изменилось. Резко, почти мгновенно. Он поднялся на ноги. Сиврейн и Грегори тоже встали.
– В чем дело? – спросил я.
– Рошаманд. Он идет сюда, – отозвался Сет. – Он уже близко.
– Прямо над нами, – добавил Грегори.
Мариус тоже поднялся.
Я замер, скрестив руки на груди, весь обратившись в слух. Бросил взгляд через плечо на Роуз – бедняжка забылась под одеялом беспокойным сном. Посмотрел на Луи – тот не спускал с меня глаз.
Теперь уже все слышали Рошаманда – громкие, размеренные шаги. Все, если не считать спящей Роуз.
Затворив свой разум наглухо, словно сейф, он нарочито тяжелой поступью спускался по железной лестнице, что вела с крыши в коридор за бальным залом.
И вот он медленно вошел в зал: с виду – поразительно красивый и стройный молодой человек на самом же деле – кровопийца пяти тысяч лет от роду. Темно-каштановые волосы, кроткие, открытые серо-голубые глаза… Стильная шинель из черного бархата с зеленой отделкой необыкновенно ему шла. Он неторопливо приблизился к столу.
– Рошаманд, – представился он. На лице его промелькнула нерешительность, а затем он поклонился всем присутствующим и кивнул тем, с кем был знаком лично: – Сиврейн, дорогая моя… Грегори, Небамун, старый мой друг… Ах, мои милые Алессандра, Элени и Эжени… Эверар, любезнейший Эверар! Приветствия и всему собранию в целом. Что же до тебя, принц Лестат, я, можно сказать, весь к твоим услугам, если только мы сумеем достичь согласия. Твоему сыну пока не было причинено ни малейшего вреда.
Один из спутников Ноткера поднялся, взял стоявшее у стены кресло и принес его к столу.
Однако наш статный и величавый гость неторопливо двинулся в обход стола. Подле Джесси он остановился и, склонившись к ней, произнес негромко и доверительно:
– Я не хотел зла Маарет, не хотел убивать ее. Я всем сердцем, всей душой хотел бы найти способ этого избежать. Я сделал это лишь потому, что она собиралась истребить нас всех. Клянусь тебе, это чистая правда. А Хаймана я убил из страха, как бы увидев, что я натворил, он не попытался отомстить мне.
Джесси словно не слышала – так и сидела, глядя прямо перед собой покрасневшими тусклыми глазами. Даже не шелохнулась. Дэвид тоже не поднимал на Рошаманда глаз.
Рошаманд вздохнул. По красивому лицу скользнуло совершенно иное выражение – небрежное, лихое, пренебрежительное. На долю секунды, не дольше, но я успел заметить его и поразиться контрасту жестокой гримасы и складных прочувствованных речей.
Он повернулся и, возвратившись к другому концу стола, уселся в поставленное напротив меня кресло.
– Ты знаешь, чего я хочу. – Он обращался ко мне. – Знаешь, чего хочет Амель. Ты знаешь, Лестат, знаешь, что твой сын сейчас с Бенедиктом. – Порывшись в кармане, он выудил блестящий айфон, продемонстрировал его всем собравшимся и положил на стол перед собой. – Стоит мне нажать одну кнопку – и Бенедикт убьет Виктора. – Он помолчал немного, обводя всех присутствующих выразительным взором, и снова перевел его на меня. – Но ведь это совсем необязательно, верно? Ну и, разумеется, как вы, без сомнений, догадываетесь, Мекаре тоже спрятана в надежном месте.
Я молчал. Подозреваю, он мог бы силой мысли послать заряд пламени прямо через телефон. Но сознавал ли он свою силу? Кто знает. Я ненавидел его. Прямо видеть не мог.
– Надо ли напоминать тебе, что если со мной что-то случится, Голос заставит Бенедикта немедленно убить твоего сына – и вы никогда не найдете Мекаре.
Все смотрели на него в ледяном молчании.

Глава 24
Лестат. Разрубить узел

Я старался проникнуть в разум противника – извлечь из него хотя бы мельчайший образ, способный указать, где именно содержат Виктора и Мекаре. И все до единого вампиры за этим столом делали то же самое. Тщетные попытки. Я даже не знал, находится Голос в нем прямо сейчас, смотрит ли на меня и нас всех его глазами?
– Мне не составит труда объяснить, чего я хочу, – произнес Рошаманд. – Голос желает перейти в меня, но я опасаюсь предпринимать такую попытку в одиночку, сам по себе. Мне нужна помощь других – особенно же Фарида, вампирского доктора.
Фарид промолчал.
– Если мы достигнем соглашения, я заберу Фарида с собой, а затем, когда все будет кончено, Мекаре будет милосердно освобождена от земных уз, а Голос войдет в меня, я верну Фарида и Виктора – целыми и невредимыми. Тогда уже я буду обладать Священным Источником. И стану, так сказать, вождем нашего племени. – Он посмотрел на Бенджи и холодно улыбнулся. – Уверяю вас, я отнюдь не деспот, и меня не слишком интересует поведение других кровопийц. Как и многие, достигшие высот власти, я стремлюсь к ней не потому, что ищу саму власть, но потому, что не желаю подчиняться чужой.
Он хотел добавить что-то еще, но Сет жестом привлек к себе его внимание.
– А тебя не пугает перспектива жить с этим Голосом – ночь за ночью, весь остаток твоего бессмертного странствия по этому миру?
Рошаманд ответил не сразу. Лицо его потемнело, стало упрямей и мрачней. Он посмотрел на сверкающий телефончик перед собой и снова перевел взгляд сперва на меня, а потом на Сета.
– Я уже дал обязательство исполнять волю Голоса. Голос хочет освободиться от Мекаре. Он может лишь временно завладевать кем-либо из нас, да и тогда сквозь нас видит и слышит недостаточно четко. В Мекаре он в ловушке – заперт в механизме, настолько поврежденном и вышедшем из строя, настолько изувеченном одиночеством и лишениями, что он уже вообще ничего не видит и не слышит.
– Да, – тихонько согласился Фарид. – Мы все это знаем. Мы все понимаем, что испытывает сейчас Голос. Однако Сет спрашивал о тебе. Как ты-то выживешь, когда Голос поселится в тебе навсегда, ночь за ночью?..
– Уж как-нибудь! – нетерпеливо выкрикнул Рошаманд, заливаясь румянцем. – Думаете, у меня есть выбор?
Он вдруг откинулся назад, жестом требуя тишины. Без сомнений, сейчас с ним говорил Голос.
Я старался полностью заблокировать свои мысли, не додумывать их, однако мне со всей отчетливостью видно было, сколь несчастно это сидящее предо мной существо, как раздирают его внутренние конфликты. В обращенных на меня бледных глазах читалось лишь глубочайшее, почти болезненное разочарование.
– Пора заканчивать, – произнес он. – Фарид, вынужден просить тебя проследовать за мной.
– А что будет, – внезапно спросила Сиврейн, – когда Голосу прискучит сидеть в твоем теле, Рошаманд, и он решит переселиться в кого-нибудь еще?
– Ну уж навряд ли! – вспыхнул Рошаманд. – В моем теле Голос сможет познавать мир, сможет видеть и изучать, как никогда прежде. Это создание, Голос… – Внезапно он сбился, словно бы утратил мысль. – Он ведь совсем недавно обрел сознание.
– Именно – и хочет себе теперь тело получше, – ледяным тоном согласился Сет. – Поэтому он избрал тебя, великолепного образчика мужских совершенств. И все же, приняв его в себя, ты поймешь, что он может довести тебя до безумия.
– Мы понапрасну теряем время, – парировал Рошаманд. – Разве не понимаете?
– Что? Что ты стал пешкой или рабом этого существа? – Сет смотрел прямо в глаза Рошаманду, так что я почти не видел его лица, но голос звучал так же презрительно, как и прежде.
Рошаманд откинулся на спинку кресла, поднял руки и снова посмотрел на телефон.
Бенджи внезапно соскользнул со своего места справа от меня и безмолвно заторопился вдоль стола к Рошаманду. Остановившись слева от него, он тоже вперил взгляд в телефон.
– Только коснись – мальчишка умрет! – в ярости взревел Рошаманд и, сверкая глазами, уставился на Бенджи. Рот его кривился, из тесно сжатых губ вырвался ядовитый смешок: – Повторяю, один случайный сигнал с этого телефона – и Бенедикт прикончит Виктора…
– Вот тогда-то мы с тобой и расправимся, – заметила Сиврейн. – Причем самым мучительным образом. Торговаться-то тебе с нами будет уже нечем. С чего ты решил, что добьешься от нас всего, чего захочешь?
– Предупреждаю! – Рошаманд вскинул правую руку. Правую, отметил я про себя. Телефон он держал тоже правой. Значит, правша. – Будет так, как повелел Голос.
Мариус откашлялся и сел прямее, сцепив руки на столе перед собой.
– Голос слишком юн, чтобы править всем нашим племенем. Кроме того, я подозреваю, что, заполучив Священный Источник, ты выйдешь под открытое солнце – и вся наша молодежь погибнет. Голосу ведь только того и надо!
– Ну и что с того! – вскричал Рошаманд.
– Что с того? – переспросил Мариус. – У всех нас есть дорогие нам юные вампиры! Думаешь, я согласен сидеть и смотреть, как ты уничтожаешь Армана или Бьянку? – Он уже не пытался сдержать гнев. – Думаешь, хочу видеть, как погибают Бенджи и Сибель?
– Чего ты хочешь, а чего нет – совершенно не важно, – фыркнул Рош. – Вы хоть понимаете, что если не ответите на мое предложение в ближайшие же несколько минут, если я не свяжусь с Бенедиктом, он убьет мальчишку, как ему велено, а я уберусь отсюда – и уж будьте уверены, так быстро, что вам меня нипочем не поймать! – и все повторится заново. И еще раз, и еще – пока Голос не добьется своего.
– На мой слух, звучит малость цинично, – заметил Мариус.
– На мой тоже, – согласился Грегори, впервые за все это время нарушив молчание.
– Вы просто не понимаете, с кем имеете дело! – Рошаманд смерил его свирепым взглядом. – Небамун! – обратился он уже лично к Грегори, называя его древним именем. – Голос слышит каждое слово, что мы здесь произносим. Он здесь, с нами. Он может приказать Бенедикту убить мальчишку…
– Ах, но станет ли Бенедикт это делать лишь ради самого Голоса, не услыхав ни слова от тебя? – поинтересовался Грегори.
– Думаю, нет, – вступила в разговор Алессандра. – Боюсь, твой кроткий Бенедикт – не самый удачный выбор союзника.
– Не дурите! – Рошаманд начинал приходить в отчаяние. – Вы же не знаете, где Мекаре.
– Так ли это важно, – пожал плечами Мариус, – раз она в целости и сохранности, а ты не можешь извлечь из нее Священный Источник без посторонней помощи.
– Еще как могу! И еще как извлеку! – Рошаманд поднялся на ноги. – Могу покинуть это собрание, убить мальчишку, а потом произвести смену так же, как она была произведена в прошлый раз. Что там – могу даже заставить Виктора мне помогать.
Тут я расхохотался. Не мог с собой совладать. Сложился пополам от смеха, держась левой рукой за живот, – и так, согнувшись и не переставая смеяться, потянулся мысленным даром к телефону и перетащил его на свой конец стола.
– Не смей! Не трогай! – взревел Рошаманд так громко и яростно, что бедняжке Роуз наверняка стало больно. Да и молодняк на улице слышал.
А я хохотал все сильнее. Остановиться не мог. Сам не хотел смеяться, но просто покатывался со смеху.
Схватив телефон, я мгновенно спрятал его в карман, вскочил на кресло, с него на стол и, продолжая неудержимо смеяться, зашагал к Рошаманду.
– Ох, Голос, – кое-как выговорил я меж приступами смеха, – какое же ты дитя! Молодой да ранний! Ну как тебе вообще пришла мысль, что твой глупый план сработает?
Голос мгновенно возник у меня в голове, причем разъяренный до крайности:
– Я убью твоего сына! И ты мне никак не воспрепятствуешь!
– Ну да, да, – все так же смеясь, я шагал по составленным в ряд позолоченным столикам, – знаю. Я уже слышал твои угрозы, правда? Да разве ты еще не понял, что я тут – единственный, кто и в самом деле тебя любит?
Дойдя до конца стола, я сел на краешек – сбоку от Рошаманда. Тот гневно уставился на меня.
Правой рукой выхватив из-под полы топорик, я левой ухватил Рошаманда за левую руку чуть ниже плеча и с громким хрустом опустил топорик на его запястье. Все произошло за десятую долю секунды.
Серповидное лезвие сверкнуло в свете люстр. Отрубленная кисть полетела через стол. Рошаманд в ужасе закричал. Все остальные громко ахнули, подавшись вперед.
Рошаманд растерянно поглядел на руку, из которой хлестала кровь, и дернулся, силясь вырваться из моей хватки.
Как я и надеялся, у него ничего не получилось. Он даже шевельнуться не мог.
Мариус, Сет, Сиврейн и Грегори смотрели на Рошаманда в упор, при помощи мысленного дара удерживая его на месте. Я знал, что они придут мне на помощь!
Кровь все так же струилась из левой руки Рошаманда на стол.
Рошаманд попытался заглушить крик, но не смог.
– Найдется ли в доме место, чтобы сжечь эту руку? – спросил я. – Конечно, я могу испепелить ее прямо тут, но не хотелось бы испортить стол.
– Нет! – взвыл Рошаманд, неистово пытаясь вырваться, извиваясь и дергаясь в моей хватке и в державших его незримых тисках. Я видел, как начинает затягиваться рана на запястье, подчиняясь сверхъестественным вампирским свойствам.
– Позвони своему безмозглому подмастерью, – велел я, – и вели освободить моего сына, а не то я разрублю тебя на куски. И каждый кусок сожгу прямо у тебя на глазах. – Нагнувшись, я заглянул ему в глаза. – Даже не помышляй обрушить на меня свой роковой огонь! А не то остальные испепелят тебя на месте.
Рош застыл в ярости и панике. Ему же хуже.
Я снова размахнулся и снова опустил топор – на сей раз чуть ниже его плеча, отрубив оставшуюся часть руки.
Он так завопил, что аж люстра закачалась.
Рошаманд уставился на обрубок.
Я отшвырнул отсеченную руку на середину стола. Сидевшие там отпрянули. По паркету заскрипели поспешно отодвигаемые кресла.
Рош все так же смотрел на руку и кричал без остановки. Наконец он зажал рот правой рукой и застонал – протяжно и глухо.
Большинство присутствовавших повскакивали на ноги и медленно пятились от стола: их реакция меня ничуть не удивила.
Даже самым стойким духом и умеющим владеть собой вампирам нелегко видеть, как кого-то столь жестоко уродуют – хотя они и знают, что отрубленную конечность можно приставить обратно и она прирастет. Но, конечно, если сжечь отрубленное… тогда и приставлять будет нечего, верно?
– Нам нужна жаровня с углями, – сказал я. – Или и в самом деле просто испепелить обрубки Огненным Даром? – Я обвел взглядом своих союзников и снова повернулся к Рошаманду. – На твоем месте я бы послал Голос ко всем чертям, а сам позвонил бы Бенедикту и велел освободить моего сына.
И я вытащил из кармана телефон и с громким стуком положил его на стол.
– Бенджи, включи громкоговоритель, ладно?
Бенджи повиновался.
– Вижу, дружище, рука у тебя уже подживает, – обратился я к Рошаманду. – Может, отрубить обе ноги сразу?
Рошаманд с величайшим трудом сдерживал стоны и всхлипы. Он вскинул на меня взгляд, исполненный величайшей муки, и снова перевел его на отрубленную кисть и руку.
– Я прикажу Бенедикту убить мальчишку! – пригрозил Голос, объятый такой же паникой и яростью, что и Рошаманд. – Вот сию секунду и велю!
– Ничего ты не велишь, – пробормотал я себе под нос и опуская взор, чтобы окружающие поняли: я разговариваю с нашим главным врагом. – Потому что если бы только Бенедикт был настроен его убить, уже давно бы убил. Нет, он не станет делать ничего подобного, пока не удостоверится, что его создателю ничего не грозит. Готов ручаться, его верность своему создателю несравненно больше верности тебе!
Я обернулся к Рошаманду.
– Давай же! Вели твоему отпрыску Бенедикту отвечать нам четко и ясно – а не то я отрублю тебе обе ноги, а потом этим же топором вскрою тебе грудную клетку.
Рошаманд поднес правую руку ко рту, как будто его вдруг затошнило. Мертвенно-бледное лицо покрывала пленка кровавой испарины, он весь дрожал. С трудом подняв телефон, он попытался набрать номер, но пальцы не повиновались ему, и он то ли отбросил, то ли просто выронил телефон из окровавленных пальцев.
Все ждали.
Из телефона раздался чей-то голос: голос вампира.
– Рош? Рош, ты мне нужен! Рош, все пошло наперекосяк!
Голос осыпал меня проклятиями по-французски. Потом по-английски. Я – выродок, я воплощение скверны. Мне это уже кто-нибудь говорил? Я – ходячее проклятие. Я – все, что только ни есть в мире гнусного и отвратительного.
– Бенедикт, – холодно произнес я, – если ты не освободишь моего сына целым и невредимым, я разрублю твоего создателя на куски. Понял? Я уже отрубил ему правую кисть и руку по плечо. На очереди нос и уши. Потом я сожгу все отрубленное и приступлю к ногам. Хочешь, пошлю тебе фотографии?
Бенджи и в самом деле уже делал снимки телефоном. А на телефоне Рошаманда явственно отображался номер, с которого разговаривал Бенедикт.
Бенедикт зарыдал.
– Но я не могу… Пожалуйста, не калечьте его! Я просто не могу… В смысле… в смысле, Виктор уже и так на свободе. Он освободился. Рош, дайте мне поговорить с Рошем! Рош, мне нужна твоя помощь! Помоги мне, Рош! Она ожила. Проснулась. Вырвалась из пут. Рош, она убьет меня. Виктор освободился. Виктор сбежал. Рош, все пошло наперекосяк!
Рош откинулся на спинку кресла и возвел глаза к темному стеклянному потолку. По телу его пробежала медленная дрожь. Обрубок на плече уже затянулся и больше не кровоточил.
– Ох, Бенедикт, – простонал он.
– Скажи нам, где ты! – встрял Бенджи. – Скажи скорее! Если ты заставишь меня самого отслеживать, откуда идет звонок, клянусь, Лестат отрубит этому гаду язык.
Я засмеялся – просто не выдержал. Голос, словно бы исчерпав запас членораздельной речи, перешел на крики, стоны, злобное шипение и рычание.
– Приди сюда! – молил Бенедикт. – Она за мной гонится! Идет по пляжу.
– Взлетай! – со стоном посоветовал Рошаманд. – Она не знает, что владеет этим даром.
– Да я уже, – залепетал Бенедикт. – Я здесь, на утесе, мне вроде ничего не грозит, но Рош, если я улечу, а она так и останется здесь бродить, и я потеряю ее из виду, мы потеряем ее, Рош, помоги мне. А вдруг она упадет куда-нибудь, где на нее попадет солнце, а тогда, если солнце обожжет ее, мы ее потеряем…
– Тогда ты умрешь, – сказал я. – Где ты? Отвечай же скорей.
– Монтаук, Атлантическое побережье, самая оконечность Лонг-Айленда. Олд-Монтаук-роуд. Ради бога, приходите!
Фарид с Сетом тут же направились к двери.
– Я с вами! – закричал я.
– Нет уж, пожалуйста, останься тут и не выпускай его! – возразил Сет, кивая Сиврейн и Грегори. – А нам доверь задачу привести их всех сюда. – Он посмотрел на телефон. – Бенедикт, только попробуй мальчика хоть пальцем тронуть – и мы убьем тебя, как только отыщем. А твой создатель погибнет здесь, на месте. Ты никогда больше его не увидишь.
– Я его не трону, – заверил Бенедикт. – С ним все в порядке. Я и не хотел причинять ему вред. Он цел и невредим. Идет от берега к дороге. Я его вообще не трогал.
– Я с вами, – заявила вдруг Джесси, поднимаясь с кресла. Дэвид немедленно последовал ее примеру. – Если кто и способен успокоить Мекаре, так это я. А то вам не удастся перенести ее в безопасность. Возьмите меня с собой.
– Нас обоих, – уточнил Дэвид.
– Ну конечно же, ступайте, – согласился я. – Все вместе.
Сет кивнул. Они вышли из комнаты.
Голос бранил меня на все корки на каком-то древнем наречии, обещал уничтожить меня, сулил мне самые ужасные кары. Я сидел на краю стола, свесив одну ногу и притянув к подбородку другую, держал в правой руке топор и прикидывал, стоит ли еще немножко рубануть нашего пленника – совсем чуть-чуть, просто чтобы Бенедикт услышал, как он кричит. Никак не мог решить.
В голове у меня крутилось одно: вот чудовище, убившее Маарет, великую Маарет, не причинившую ему ни малейшего вреда. Чудовище, напавшее на нее с той же жестокостью, с какой я напал на него теперь.
До меня доносился тихий плач Сибель. Кто-то из женщин, судя по голосу, Бьянка, пытался ее успокоить. Но она все плакала и плакала.
Боевой дух начисто покинул Рошаманда. Сиврейн и Грегори все так же пристально смотрели на него, пригвождая к месту, но я сильно сомневался, что теперь это так уж необходимо.
Смирившийся, побежденный, он тупо уставился прямо перед собой, но больше уже не дрожал, не покрывался испариной. По лицу его пробежало прежнее выражение высокомерно-презрительного равнодушия, примерно равнозначное пожатию плечами – и он словно бы весь ушел в себя.
– Это еще не конец, – прорычал мне Голос. – Это только начало. Перед тем, как все закончится, я сведу тебя с ума. Ты будешь ползать на коленях, умоляя меня оставить тебя в покое. Думаешь, все закончено? Ни за что!
Я отключился от него. Вот так вот просто. Взял и отключился. Но ненадолго. Через долю секунды он прорвал мой мысленный заслон. Все, как предупреждали: он стал сильнее.
– Я сделаю твое существование невыносимым – отныне и впредь, покуда не достигну своей цели, а уж тогда с лихвой расплачусь за все, что ты сделал с ним – и со мной!
Алессандра медленно направилась к нам и, обойдя Рошаманда сзади, остановилась у него за креслом и бережно положила руки ему на плечи.
– Пожалуйста, не калечь его больше, – попросила она меня. – Ты разрубил гордиев узел, Лестат. Великолепно! Все – просто великолепно. Но ведь его обманул Голос. Заманил в свои сети, как и меня.
– Думаешь, можешь заставить меня замолчать? – не унимался Голос. – Думаешь, это так просто? Теперь-то, когда я вошел в силу? Думаешь, у тебя это получится теперь, когда я стал сильнее?
– Ох, Голос, – вздохнул я. – Может, нам с тобой обоим надо еще многому и многому научиться.
Он заплакал. Рыдания звучали у меня в голове так громко и отчетливо, точно Голос находился совсем рядом, в этой же комнате. Я снова попытался отключиться от него. И снова безуспешно.
Распахнув куртку, я вытер кровь с топора о подкладку – шикарную коричневую шелковую подкладку – и привесил топор за ручку под мышку.
– Пожалуйста, верни мне кисть и руку, – попросил Рошаманд.
– Когда ко мне вернется мой сын, – ответил я.
К моему изумлению, из трубки послышался тихий плач.
Голос молчал, но тихое шипение сообщило мне, что он еще здесь.
– Рош, ты там? – спросил Бенедикт хрипло.
– Да, Бенедикт. Ты ее видишь?
– Она просто идет по песку. Она меня видит. Знает, где я. Медленно направляется в мою сторону. Рош, это ужасно! Поговори со мной, Рош!
– Я слушаю, Бенедикт, – устало отозвался Рош.
– Она знает, что это я нанес роковой удар, – зарыдал Бенедикт. – Рош, это все моя вина! Я никак не перестану об этом думать… Не могу, никак не могу – из-за той короткой мыслевспышки, что уловил от нее, когда ее укутывал. В той вспышке она была с сестрой, и Маарет была жива и здорова, сидела рядом и глядела на меня – вот что я увидел в ее разуме. А после твоего ухода, Рош, я перехватил еще одну мыслевспышку, там они снова были вдвоем, и тогда-то я и понял, что она очнулась, и не знал, что делать – а потом Виктор… Виктор поджег дом.
Мы все сидели и слушали его, не произнося ни слова. Даже Голос слушал. В дальнем уголке моя любимая Роуз сидела, прижавшись к стене и подтянув коленки к груди, закрывая глаза рукой.
– Он разжег там огонь, Рош. У него же были спички и ароматизированные свечки, я же не думал, вот совсем не думал… Он поджег полотенца в душевой кабинке, а потом подсунул их под дверь, а дверь-то деревянная…
– Понимаю, Бенедикт, – промолвил Рош с протяжным вздохом, не отрывая усталых глаз от отрубленной руки.
– Я пошел туда, чтобы затушить огонь и попытаться уговорить его вести себя прилично, набраться терпения. Сказал – никто не собирается на самом деле причинять ему вред! И тут вдруг услышал шум снизу, из подвала. Она шла наверх! Я сразу понял. Шла за мной. Я разговаривал с Виктором, и вдруг смотрю, Рош, а она уже в дверях. Рош, я ужасно перепугался. Прямо до смерти. И никак не мог выбросить из головы ужасное воспоминание, как поднимаю тесак над головой Маарет. Она знала. Она прочла. Все, думаю, хочет расправиться со мной, разорвать этими вот белыми руками. Но она всего лишь прошла мимо меня – к Виктору. К Виктору, Рош, – и как начнет гладить его по лицу и целовать. А я убежал.
Он разразился рыданиями.
Рош приподнял брови с горькой иронией, отражавшей истинное его «я» куда вернее, чем прежнее высокомерное презрение. Но взора от руки и кисти не отвел.
– Мне пора, – убито сообщил Бенедикт. – Они там, внизу, на пляже, вместе с ней. И Виктор с ними. Но куда мне идти?
– Приходи сюда, – пригласил я. – И забери своего создателя. Как только сын окажется со мной, целый и невредимый, я верну Рошу все отрубленное.
Больше ничего я обещать не стал.
Поднявшись, я развернулся лицом ко всем остальным, гадая, многие ли из них по-прежнему хотят, чтобы я был их вождем.
Что ж, я дал им отведать вкус моей власти – вкус того, на что я способен: а ведь для всякого, в ком сохранилась хоть толика человечности, куда как сложнее сделать то, что сделал я, чем просто уничтожать себе подобных незримой силой или гибельным огнем. О да, я продемонстрировал им, каким вождем могу стать.
Я ожидал встретить в их взглядах отвращение, хоть и надеялся, что оно будет разбавлено неодобрительным сочувствием, однако не прочел на обращенных ко мне лицах ни того, ни другого. Все взоры были прикованы ко мне столь же искренне и пылко, как и прежде. Ну да, Сибель плакала, а Бьянка ее утешала, но ни от кого я не ощутил и тени враждебности.
Флавиус – тот даже улыбался мне. Зеновия с Авикусом хранили спокойствие. Пандора, казалось, всецело ушла в свои мысли, а Арджун взирал на меня с неприкрытым восхищением.
На лице Грегори играла полуулыбка. Да и Арман глядел на меня с почти таким же выражением. Что там Арман – Луи, и тот слабо улыбался, хотя улыбка на его лице сочеталась с каким-то иным выражением, дать точное определение которому я не мог. Ноткер смотрел на меня открыто и дружелюбно, Сиврейн холодно разглядывала Рошаманда. Элени не скрывала восторга, а Элени безмятежно наблюдала за происходящим.
Арман поднялся. Взор его был, как всегда, кроток и невинен.
– Они прибудут через сад за домом, – сообщил он. – Давай я тебя провожу.
– По-моему, его надо казнить, – произнес Бенджи, хмуро уставившись на Рошаманда. – Ему ведь нет дела ни до кого из нас, только до этого Бенедикта и его самого.
Рошаманд и глазом не моргнул. Предложение Бенджи ничуть не удивило его – если он вообще слышал.
– Лестат, – продолжал Бенджи, – ты наш принц. Казни его.
– Его подло обманули, – тихо напомнила Алессандра.
– Они убили великую Маарет, – проворчал себе под нос Ноткер и легонько пожал плечами, выразительно приподняв бровь. – Убили ее. И ни с кем не посоветовались. Им следовало прийти к тебе, ко всем остальным – к нам.
– Голос околдовал их, – возразила Алессандра. – Голос лжив и коварен.
Голос снова пробудился у меня в голове, захныкал, забормотал, а потом заорал во всю мощь, наглухо выбивая саму способность мыслить разумно и здраво. Но я быстро обрел контроль.
– Убейте его! – требовал Голос. – Он все испортил!
Я чуть не засмеялся вслух, но сжал губы и ограничился горькой улыбкой.
Однако Рошаманд знал, что сказал мне Голос: он прочел это у меня в голове. Он посмотрел на меня и медленно отвернулся. В холодном, отстраненном лице ничто даже не дрогнуло.
– Я дал слово, – ответил я Бенджи. – По возвращении Виктора мы вернем ему эти запчасти. Не могу же я нарушить слово.
Обойдя стол, я подошел к Роуз.
Бледная, дрожащая, она лежала на атласных подушках. Я взял ее на руки и двинулся вслед за Арманом к выходу.

Глава 25
Лестат. Сад Любви

Огромный сад был окружен кирпичной стеной и обрамлен юными зеленолиственными дубками, доросшими уже до уровня третьего этажа. Меж поросших цветами клумб и лужаек петляли извилистые дорожки. Всю эту красоту подсвечивали искусно расположенные электрические фонарики, спрятанные у корней деревьев и зарослях кустов. На куртинках травы тут и там стояли маленькие японские каменные светильники, в которых мерцали язычки пламени.
Мерный успокаивающий гул Манхэттена охватывал этот потаенный мирок так же крепко, как и смутно вырисовывавшиеся очертания высоких зданий вокруг. Садики трех домов слились воедино, образуя маленький рай, любовно ухоженный уголок, зеленый и полный жизни, точно сады старого Нового Орлеана – не подвластный суете окружающего мира, существующий лишь для немногих счастливцев, кто знал его тайну или обладал ключом от его надежных ворот.
Мы с Роуз вместе сидели на скамье. Она потрясенно притихла. Я тоже молчал. О чем тут было говорить? В белом шелковом платьице она казалась перепуганной нимфой. Я слышал, как быстро-быстро бьется в груди ее маленькое сердечко, улавливал поток лихорадочных мыслей, силящихся хоть как-то упорядочить смятенный разум.
Я крепко обнимал ее правой рукой.
Мы смотрели на миниатюрные кущи розовых гортензий и сверкающих лилий, на обвившие стволы деревьев побеги луноцвета и на блестящие белые гардении, источавшие пьянящий аромат. Высоко над головами светилось отражением городских огней безбрежное небо.
Они возникли словно из ниоткуда. Фарид, сжимающий в объятиях ослепительного смертного юношу. Буквально секунду назад мы все еще были одни – а в следующий миг увидели, что они стоят у стены, перед величественной аллеей. Юноша – молодой мужчина – бросился к нам, обогнав темную фигуру чуть помедлившего в замешательстве Фарида.
Роуз кинулась ему навстречу, влетела в распахнутые объятия.
Доведись мне встретить его когда-нибудь прежде – случайно столкнуться с ним на перекрестках нашего мира, – я был бы потрясен его сходством со мной, ярко-золотыми локонами, именно такими, какими были мои волосы до того, как Темная Кровь осветлила их, а регулярное пребывание на солнце придало им почти белоснежный блеск. Да, именно так они когда-то и выглядели – пышные, естественные, именно такие. И лицо, что глядело на меня сейчас, было знакомо мне не хуже волос: лицо того мальчика, каким я когда-то был.
Я различал в нем черты своих братьев, давно забытых братьев, погибших неоплаканными в горах Оверни. В жуткие дни революции, хаоса и соблазнительных видений дивного нового мира толпа разъяренной черни растерзала их и бросила тела гнить без погребения. Череда острых ощущений застала меня врасплох – запах нагретого солнцем сена, соломенный тюфяк на кровати в залитой солнцем каморке в гостинице, едкий и кислый вкус вина, дремотное одурение после попойки, и вид из гостиничного окна на полуразрушенный замок, словно бы вырастающий из самих скал – чудовищное порождение гор. Замок, где я появился на свет.
Роуз нежно выпустила юношу. Он подошел ко мне, и я заключил его в объятия.
Он уже чуточку перерос меня, да и сложением оказался чуть шире и крепче: дитя современной эпохи изобилия и достатка. А сердце его источало благородство и величие духа, почтительную любознательность, жажду узнавать, любить, переполняться эмоциями. Ни тени страха!
Я осыпал его поцелуями – безудержно и страстно. Кожа его, безупречная кожа юного смертного, была свежа и благоуханна, а в глазах, устремленных в мои глаза, не читалось ни зла, ни сомнения. Ни я, ни мы все не казались ему воплощениями зла. И хотя все это не укладывалось у меня в голове, но я был растроган до слез.
– Отец, – прошептал он.
Я кивнул, не находя слов, а потом пробормотал:
– Да, похоже на то – и так оно и есть. Никогда еще мир не преподносил мне такое сокровище!
Но разве могла эта сбивчивая фраза выразить чувства, что захлестывали меня?
– Ты не сердишься? – спросил он.
– Сержусь? Да как бы я мог на тебя сердиться? – поразился я, снова прижимая его к себе так крепко, как только смел. – За что?
Я никак не мог прочесть его жизнь – предо мной витали бессвязные обрывки, мимолетные видения, не складывавшиеся в связную историю.
И тут все перекрыл Голос. Судя по всему, его обуревал гнев:
– Наслаждайся моментом! Наслаждайся – больше таких радостей тебе не знавать!
И он запел у меня в голове – громко и гнусаво затянул отвратительный и непристойный латинский гимн, который мне уже доводилось не раз слышать раньше.
Я не разбирал ни слова из того, что говорил мне Виктор. Как ни пытался я отключиться от Голоса, он неумолимо распевал этот гнусный гимн. Роуз стояла за спиной у Виктора. Видно было, как ей страшно. Виктор повернулся и обнял ее.
Я увидел, что совсем рядом стоит Мекаре: белее мела, рыжие спутанные волосы сияют в свете садовых фонариков, платье измято и порвано, ноги босы. Роуз тоже заметила ее. Мекаре сопровождали Джесси с Дэвидом, вид у нее был слегка ошарашенный, но вполне кроткий.
Дэвид и Джесси повели ее к заднему крыльцу, однако стоило ей завидеть Виктора, как она во все глаза уставилась на него и замедлила шаг, хоть и продолжала покорно идти. Но потом увидела еще и меня – и замерла на месте.
В голове у нее снова вспыхнула яркая картинка – тот самый образ, что описывал Бенедикт (он, кстати, тоже как раз появился в саду вместе с Сетом). Картинка, на которой Маарет и Мекаре вместе сидели в каком-то тихом и мирном месте. Я видел их со всей отчетливостью. Голос продолжал нести что ни попадя. Сестры – юные, ясноглазые – сидели вдвоем среди зелени, в лучах солнца. На миг обе они, давным-давно умершие дочери иной весны, посмотрели на меня, а потом все исчезло.
– Ты видел, Голос? – спросил я. – Видел это место?
– О да, я видел, я вижу, ровно так же, как и ты, потому что ты это видишь, о да, я вижу, и я знал это место, я был там в обличье духа! И что с того?
Голос продолжал выкрикивать проклятия и ругательства на всевозможных древних наречиях, давным-давно утративших смысл и значимость.
– Склеп! – простонал он. – Могила!
Мекаре – склеп, могила – вошла в дом. Несчастный плачущий Бенедикт следовал за ней по пятам, даже не посмотрев в нашу сторону. Такой покорный, такой смиренный, прелестный, как и его создатель, весь заплаканный, с покрасневшими глазами. Манера держаться у него по-современному будничная, небрежная, ни тени значительной важности, свойственной древним вампирам. Посмотришь и подумаешь – обычный студент, мальчишка.
Сет остановился.
– Что будешь с ним делать? С ними обоими?
– Это ты меня спрашиваешь? – раздраженно поинтересовался я. – А может, на совете решим? – Голос так бушевал у меня в голове, что я сам себя с трудом слышал. – Я поклялся лишь вернуть Рошаманду отрубленные части – но что потом?
– Убить обоих! – вмешался Голос. – Они подвели меня. Убейте их – и как можно мучительней!
– Ясно же, что все остальные примут твое решение, – заметил Сет. – Теперь ты наш вождь. Зачем ждать совета? Скажи свое слово.
– Ну, меня еще не помазали на царство, – возразил я. – А если б уже и помазали, все равно я бы созвал совет прежде, чем обрекать кого-либо смерти. Не трогайте их пока.
Голос взвыл.
Пока я беседовал с Сетом, Виктор стоял рядом, глядя на меня с таким видом, будто малейший оттенок, малейшая деталь моего тона или выражения лица глубоко интересны ему, занимают его, завораживают, околдовывают.
– Как скажешь, – пожал плечами Сет. – Но сомневаюсь, что кто-либо осудит тебя, если ты казнишь их обоих.
Казнишь. Слово-то какое.
– Очень печально, коли так, – промолвил я. – И так не будет.
Вот, значит, какова концепция монархии, да? Абсолютная тирания. Приятно знать.
Если Сет и прочел мои мысли, то никак этого не выказал. Лишь кивнул.
Они с Бенедиктом вошли в дом.

Глава 26
Лестат. Заложники Фортуны

Мы проговорили в библиотеке несколько часов кряду. Сперва я боялся, что Голос непрестанной болтовней и воплями не позволит нам – но я ошибался.
Библиотека, одна из нескольких библиотек этого трехчастного дома, оказалась милой и славной: никакого новаторства, сплошной проверенный временем европейский стиль, неизменно греющий мое сердце. Все стены до самого потолка заставлены книгами. Знаменитые названия – тут тебе и великие романы с пьесами, и классическая история, и гении современной прозы. И расписной потолок – произведение искусства, изукрашенные карнизы, великолепный центральный узор, средних размеров люстра с хрустальными подвесками, разбрасывающими по комнате теплые блики. Фрески итальянской работы чуть поблекли со временем, потемнели от легкого налета дыма и сажи, но мне так нравилось, куда больше вульгарной яркости новодела.
В углу, как водится, стоял письменный стол. Компьютеры с плоскими экранами, все такое. И, конечно, неизбежные огромные кожаные кресла, расставленные перед старинным камином из серого мрамора. Две склоненные фигуры в греческом стиле – нагие атлеты с горой мускулов – поддерживали каминную полку. А зеркало – как же без зеркала! От каминной полки до потолка: широченное и высоченное, в золотой рамке с массой розочек по самому верху. Примерно такие же комнаты и камины я и сам всегда заказывал.
Камин был газовый, но все равно прекрасный. В жизни не видел настолько мастерски выполненных фарфоровых поленьев.
Мы с Виктором разговаривали там несколько часов и никак не могли наговориться. А потом к нам присоединилась Роуз: мы не звали ее, но она просто не могла оставаться в стороне, так ей хотелось посвятить это время нам.
Сначала мне приходилось сильно напрягаться, чтобы расслышать Виктора за воплями Голоса. Но за считаные минуты Голосу не то наскучили эти забавы, не то он попросту истощил запас ругательств и оскорблений, так что он перешел на сонное бормотание, которое было легко пропускать мимо ушей. А может, он и сам нас заслушался: ведь он никуда не пропал, все время оставался внутри меня.
Виктор рассказывал мне свою жизнь, но я никак не мог уместить это все у себя в голове. Ребенок, вскормленный кровопийцами, с младенчества знающий, что его отец – я. Ребенок, человеческий ребенок, выращенный на записях рок-концертов и песен, в которых я рассказывал историю нашего племени. Виктор знал все мои песни наизусть. Когда ему было десять, его мать причастилась Крови. Ему мучительно было наблюдать ее преображение, хотя он и пытался скрыть свои чувства и от нее, и от Фарида с Сетом. Но разве скроешь хоть что-нибудь от родителей, способных читать мысли? А они и были его родителями – все трое. Теперь он приобрел четвертого. Он сказал – это дар судьбы. Он всегда знал, что ему суждено тоже причаститься Крови, что каждый год приближает его к тому, чтобы снова стать ближе к своей матери, Сету и Фариду.
Я лишь согласно кивал. Больше всего на свете мне сейчас хотелось молчать и слушать. Виктор рассказывал прямо и бесхитростно, однако манерами речи напоминал человека куда старше, чем был на самом деле. Он ведь почти никогда не общался с обычными детьми, да и со смертными в целом – мать и Фарид сами воспитывали и учили его. Когда Виктору исполнилось двенадцать, Сет начал давать ему уроки истории и искусствоведения. Затем последовало несколько мучительных лет в Оксфорде – он поступил туда рано, как ребенок-вундеркинд, и безуспешно старался там слиться с толпой других смертных, полюбить и понять их, узнать их поближе.
– Я никогда не боялся ни единого вампира, – объяснил он, – пока этот самый Рошаманд не вломился к нам через стенку. Ну, то есть я и с ним знал, что он меня не убьет, во всяком случае, сразу – как и Бенедикт. Тот вообще добрый, как Сет с Фаридом.
Голос молчал. Я остро чувствовал, что он вбирает каждое слово Виктора.
– Когда я поджег в ванной полотенца и подсунул их под дверь, Бенедикт сразу же ко мне примчался. Простейшая уловка. Он от испуга совсем голову потерял, он ведь и вообще умом не блещет. Я с самого детства понял, что бессмертные вовсе не всегда очень уж умны, ловки или талантливы. Они развивают свои дарования в течение многих веков. Бенедикт, он очень доверчивый. До Фарида или моей матери ему далеко. С другой стороны, потому-то он и опасен, очень опасен. Он живет по указке Рошаманда. Запирая меня в ванной, он без умолку твердил, что, мол, тут мне будет удобно, меня никто не обидит, уж Рош-то об этом позаботится. Рош совсем не злой. Рош меня очень скоро освободит. Рош, Рош и Рош, всю дорогу.
Виктор встряхнул головой и пожал плечами.
– Поджечь эти полотенца было проще простого. А дому ничего не грозило. Я сам же все и потушил – струей из душа. А Бенедикт стоял рядом и ломал руки. Извинялся передо мной, умолял смириться, заверял, что Рошаманду я нужен только для переговоров, что все уладится и я еще до рассвета буду с тобой.
– Что ж, тут он оказался прав, – усмехнулся я. – А что Мекаре? Что произошло, когда она поднялась наверх?
– Я думал – Бенедикт прямо там и помрет, на месте. Если бы бессмертные могли умирать от инфаркта, он бы уже давно был мертв. Дверь вдруг распахнулась, и она как опустится на лестничную площадку, совсем рядом. Глаза ее были устремлены на него – и к нему она и двинулась, жутковатой такой разболтанной походочкой. Даже страшно смотреть. Но потом вдруг заметила меня – и уставилась во все глаза. Прошла мимо Бенедикта в ванную, он еле отпрыгнуть в сторону успел. А она подошла прямо ко мне. Опять же, я никогда не боялся вампиров, никогда, а она ведь лишь немногим старше Сета. Меня больше всего поразило, какая у нее кожа белая, белая и сияющая. Ну конечно, я все знаю о ней, я сразу понял, кто она.
Он покачал головой, мысленно снова переживая тот удивительный миг. Я пытался расшифровать выражение его лица. Не униженность, не смирение, о нет, скорее – чистота сердца, принимающего все происходящее и не зацикливающегося на себе. Даже в ранней юности я не был и вполовину так добродетелен и чист душой, как он.
– Я почтительно приветствовал ее, как сделал бы и при любых иных обстоятельствах, – продолжал он тем временем. – Потом она дотронулась до меня, но очень бережно. Руки у нее были холоднее льда, но касание легкое-легкое. Она поцеловала меня. Вот тут-то он как рванет прочь. Сперва она даже не прореагировала, точно не заметила. По-моему, она принимала меня за тебя и даже не задавалась вопросом, как это возможно. Она смотрела на меня с таким выражением, точно хорошо меня знает – но потом вдруг оглянулась, обнаружила, что он сбежал, развернулась и двинулась прочь.
Я подождал немного – выждал, пока она спустится по лестнице и выйдет за дверь. А потом бросился на поиски телефона. Хотел позвонить Фариду или Сету. Рошаманд ведь забрал у меня мой телефон, вот я и думал, он, наверное, где-то тут, в доме. Но найти не смог. А обычного телефона в доме не было. Наверное, я бы мог попытаться связаться с Бенджи по компьютеру Бенедикта, но тогда мне это в голову не пришло, очень уж хотелось скорее убраться оттуда. Я боялся, вдруг Бенедикт снова вернется. Или Мекаре. Не знал, что делать. Так что просто выскочил на дорогу и пошел к воротам. Не успел до них добраться, как появился Сет.
Я кивнул. Примерно так я себе все и представлял. Да уж, Бенедикт для такого дела был наихудшим помощником. Но ни он, ни Рошаманд не были дурными от природы. Таков уж великий закон природы: самые заурядные посредственности и искренне желающие добра бездарности способны легко и крайне эффективно погубить того, кто во много раз превосходит их величием души.
Но умерило ли это соображение мой гнев? Настроило ли на снисходительный лад? Нет и нет! Маарет умерла постыдной смертью – и я буквально клокотал от ярости: с тех самых пор, как увидел пожарище в Амазонии и обгорелые останки. Великая Маарет! Однако пока мне приходилось подавлять обуревавшие меня чувства.
Настала короткая пауза. Голос не преминул напомнить мне, чтобы я наслаждался этим коротким тет-а-тетом с моим ненаглядным сыночком, больше случая, мол, уже не представится. Однако угроза прозвучала неубедительно, как-то жалко и вполсилы.
Виктор начал расспрашивать меня, что происходило тут – и едва он заговорил, Голос примолк.
Не очень-то хотелось сознаваться ему, что я тут сделал, но куда деваться – Роуз все видела, так что пришлось рассказать.
– Мы, вампиры, как бы давно ни жили на свете, отчасти остаемся людьми, – промолвил я. – А мало кто из простых смертных способен, не дрогнув, глядеть, как отрубают руку или ногу. Это был лучший способ парализовать его, в один-два удара полностью изменить расклад сил. Честно говоря, я сильно подозреваю, что большинство вампиров не способны сделать такое на холодную голову, не в боевом угаре, там-то мы все – мясники, отчаянно рубящиеся за жизнь. Иначе ситуация стала бы патовой. Конечно, риск был, но мне пришлось на него пойти. Сумей Рош сбежать…
– Я все понимаю, – заверил Виктор.
Он был всецело согласен со мной и не хотел играть никакой роли в затеянной Голосом игре.
Я знал, что Голос внимательно слушает нас. Не могу сказать, откуда я это знал, но знал твердо – и чувствовал, насколько он поглощен нашей беседой.
Мы с Виктором проговорили еще долго. Он рассказывал мне, как учился в Оксфорде, а потом в Италии – и как полюбил Роуз.
Они очень, очень подходили друг другу, Роуз и Виктор. Роуз расцвела, стала настоящей красавицей, и дело не только в изящном сложении и сочетании черных волос и голубых глаз. Печать тайны на прелестном лице поднимала ее от уровня обычной красоты в совершенно иные сферы, полные соблазна. Однако в ней чувствовалась уязвимость, поразившая Виктора до глубины души. Роуз была травмирована, надломлена, и Виктору не хватало жизненного опыта, чтобы постичь то, что она пережила. Возможно, от этого его еще сильнее тянуло к ней, неудержимо хотелось всегда быть с ней рядом, оберегать ее, стать с ней единым целым.
Я лишь диву давался, что именно ей суждено было стать той смертной, которую он полюбит. Он, мой единственный сын! Я пытался оградить ее от меня самого и моих тайн. Но все тщетно. Мне следовало с самого начала осознать, что ничего не выйдет. Последние два года я из самых лучших побуждений держался в стороне от нее, думая, что лучше ей справляться с трудностями этого мира самой, без моей помощи. И что же? Она едва не погибла – однако в результате оказалась в объятиях моего сына. Я знал, как и почему так получилось – но все равно не переставал поражаться.
И еще я знал, чего хочет Виктор теперь. Знал, чего хочет Роуз. Эти Ромео с Джульеттой, полные жизни и огня, мечтали о смерти, уверенные, что в смерти родятся заново.
Роуз сидела, притулившись к Виктору, в большом кожаном кресле. Он нежно обнимал ее. Лицо девушки побледнело от усталости, казалось, она вот-вот лишится чувств. Ей явно требовался отдых.
Но мне надо было еще кое-что им сказать. К чему тянуть?
Я поднялся и потянулся. Голос словно бы безмолвно поторапливал меня, но чепуху не молол. Подойдя к каминной полке, я положил на нее руки и уставился на пляшущее газовое пламя.
До рассвета оставалось уже недолго.
Приличия ради я попытался представить, какой может стать жизнь этой парочки, если мы откажем им в Темном Даре. Но тут и думать было нечего. Совершенно нечего. Как бы я смог жить дальше с таким решением на совести? Да и им бы наверняка не хватило бы ни душевных, ни умственных сил оправиться после такого отказа.
И все же я был просто обязан все взвесить и хорошенько обдумать. Вот и взвесил. Я знал, как страдает Роуз, как винит себя за все обрушившиеся на нее несчастья – хотя ее вины в том не было никакой. Знал, как страстно они с Виктором любят друг друга. Эта связь будет придавать обоим сил еще много веков – а ведь теперь мне надлежало думать обо всем нашем племени по-новому. Хватит считать, будто мы прокляты – мы никогда не были прокляты! Довольно самоугрызений и отвращения к себе. Довольно бесцельно барахтаться в океане вины, безысходности и тщетной борьбы со своей природой! Теперь я должен видеть нас так, как нас видят два этих юных создания – живым и восхитительным народом, к которому они мечтают присоединиться.
Словом, пора мне всерьез пересмотреть свои взгляды на собственную мою природу, природу, что я разделяю со всеми Бессмертными.
Я повернулся к Роуз и Виктору.
Роуз встрепенулась. Оба они глядели на меня без отчаяния, но с тихим доверчивым смирением.
– Что ж, ладно, – произнес я. – Если вы желаете принять Темный Дар, быть по сему. Я не против. Нет. Я лишь попрошу, чтобы тот, кто даст его вам, был искусен в этом мастерстве. Если Мариус согласится, то выбор мой падет на него – он непревзойден в этом деле и передает кровь своим отпрыскам много раз, снова и снова, добиваясь тем самым почти совершенства.
В ту же секунду, едва стоило Роуз и Виктору в потрясенной тишине осознать все значение моих слов, с ними обоими произошла невыразимая перемена. Я видел, что у Виктора рвется с языка множество вопросов, но по лицу Роуз разлилось выражение безмолвного достоинства – впервые за все это время. Она снова стала прежней Роуз: Роуз, знающей, что такое счастье, а не дрожащей измученной малюткой, поддержкой которой последние несколько месяцев служит лишь хрупкая и отчаянная вера.
– Мариус подходит и по другим причинам, – продолжил я. – Ему две тысячи лет, и он очень силен. Конечно, найдутся и те, кто гораздо сильнее его, но их кровь обрела почти чудовищное могущество, а его лучше постигать со временем. Поверьте мне, я знаю, о чем говорю, ведь я пил Кровь Великой Матери и обрел гораздо больше силы, чем стоило бы. – Я помолчал. – Да, пусть это будет Мариус. А старшие могут поделиться с вами кровью потом, таким образом вы получите толику их силы, что будет великим даром уже само по себе.
Эти мои соображения, похоже, глубоко впечатлили Виктора. Я видел, как трудно было ему возразить мне.
– Но, отец, всю свою жизнь я любил Фарида, а Фарид создан сыном Акаши.
– Да, Виктор, – согласился я. – Это правда, но когда Фарид получил кровь Сета, ему было уже сорок пять лет. Ты же еще совсем мальчик, а Роуз юная девушка. Примите же мой совет, хоть я и не настаиваю на нем. Если хотите, можно отложить решение на завтра, и тогда уже в любой момент совершить сам обряд.
Виктор поднялся на ноги. Роуз встала рядом с ним – прямая, уверенная.
– Спасибо, отец!
– Рассвет уже совсем скоро. Вы должны укрыться в подвале.
– Но зачем? Зачем нам теперь прятаться в подвале? – Виктору эта идея пришлась явно не по вкусу.
– Так безопасней всего. Вы же не знаете, что там еще мог натворить Голос.
– Что правда, то правда, – Голос у меня в голове зашелся визгливым смехом.
– Он вполне мог поработить еще каких-нибудь вампиров и заставить их отправить за вами смертных, – сказал я. – Поэтому я хочу, чтобы вы до рассвета отсиживались в укрытии. В этом доме огромный штат охранников-смертных, что очень хорошо, но лучше перестраховаться. Пожалуйста, сделайте, как я прошу. Я же тем временем останусь тут, в этой комнате, тут уже все устроено. Мы очень скоро снова увидимся.
На прощание я прижал обоих к груди в долгом объятии, и они ушли.
Дверь запиралась на обычный кованый ключик и на большой медный засов. Я запер оба.
Ждал, Голос снова возьмется за свое. Но вокруг стояла тишина, слышался лишь тихий, убаюкивающий шелест язычков газового пламени на искусственных поленьях. Эти огни, язычки пламени подчинялись собственному ритму, вели собственный причудливый танец. Когда я выключил свет, помещение погрузилось в приятный полумрак.
Я готовился выдержать натиск Голоса.
Постепенно меня начало одолевать привычное и неизбежное оцепенение. Над Манхэттеном поднималось солнце. Я сбросил ботинки, вытянулся на длинной ковровой кушетке, опустил голову на груду пухлых крошечных подушечек и закрыл глаза.
Перед мысленным взором у меня вспыхнула та же картинка: близнецы. Я словно бы очутился рядом с ними на этой зеленой полянке в лучах теплого солнца. Я слышал жужжание насекомых, роящихся над полями и в зеленой тени дерев. Близнецы улыбались мне, говорили со мной, и казалось – мы говорим так всегда.
А потом раздался плач Голоса.
– Но как мне называть тебя? – спросил я. – Как твое настоящее имя?
И он со слезами ответил мне:
– Так, как она всегда меня называла. Она знала. Меня зовут Амель!

Глава 27
Лестат. Свет мой, зеркальце, скажи…

На закате я вместе с Бенджи вышел в эфир. Когда я проснулся, Голос нашептывал мне всякие гадости, но теперь затих.
Мы находились в студии на четвертом этаже, там же, где микрофоны, телефонные линии и компьютеры. С нами были Антуан и Сибель. Антуан занимался телефонами.
Я несказанно гордился своим красавчиком Антуаном, гордился его сочинениями, его игрой на пианино и скрипке, гордился тем, как здорово он управляется со всеми этими современными устройствами – но сейчас было не время для настоящего воссоединения с ним. С этим придется подождать. То, что впредь я уже не упущу его из виду, было понятно без слов. Он – мой отпрыск, я возьму на себя всю полноту ответственности за него.
Однако сейчас меня больше всего занимала передача. Бенджи напомнил мне, что вампиры по всему миру слушают нас сейчас, что даже молодняк, толпящийся у нас под окнами, может ловить передачу при помощи мобильников и что все, что я скажу, будет записано, а запись передачи выйдет в эфир завтра.
Он подал мне сигнал – и я начал говорить: тихим голосом, на частоте, не улавливаемой слухом смертных.
Я объяснил, что Виктор, несчастная жертва похищения, возвращен в целости и безопасности, а порядок в нашем мире восстановлен. Рассказал юным вампирам, кто такой Голос и как можно от него защититься. Сообщил, что он и есть – Амель, дух, который оживляет нас всех и лишь недавно обрел самосознание. Что я непосредственно общаюсь с ним и приложу все силы, чтобы успокоить его и не дать ему больше никому навредить. Под конец я заверил их, что, на мой взгляд, Всесожжения, скорее всего, закончились – по сведениям Бенджи, последние две ночи их не было – и что Голос теперь занят иными вещами. А потом я пообещал им вот что: через несколько ночей я приду побеседовать с ними в каком-нибудь месте, где мы сможем собраться вдали от смертных глаз. Нет, я еще не знаю, где это будет. Но как только узнаю, тут же им сообщу – и дам время собраться.
Закончив эту короткую речь, я услышал отголоски рева снизу – призрак звуковой волны, докатывающейся от стен, проникающий даже в уединенную студию. Бенджи победоносно улыбнулся, глядя на меня, как на бога.
– Пока же делайте то, что я вам скажу, – произнес я в микрофон. – Вы и так знаете, что я сейчас вам скажу. И все же я повторю. Никаких ссор, никаких стычек между собой. Ни один, ни один вампир не должен поднимать руку на другого! Это запрещено! Охотьтесь лишь на злодеев, невинных не трогайте. Никаких исключений! Не забывайте о чести! Не замарайте ее. Если не знаете, что такое честь, посмотрите определение в онлайн-словарях – и заучите наизусть. Ибо если мы забудем о чести, мы пропали.
Несколько мгновений я сидел молча. Слушатели на улицах внизу снова ревели и грохотали. Я заглянул в себя, собираясь с мыслями. В студии мигали огоньки – на нас обрушился шквал звонков со всего света. Я слышал, как Антуан приветствует каждого звонящего перед тем, как нажать кнопку и поставить его в общую очередь.
Голос не проронил ни слова. Мне же оставалось еще кое-что добавить о нем – и я не стал тянуть. Да, я был краток, но сказал то, что хотел:
– Дети Ночи, поймите, что Голос обладает многими познаниями, которые может разделить с нами. Может одарить нас множеством даров! Он сам по себе способен стать драгоценнейшим даром. В конце концов, Голос – источник того, что мы есть, и он лишь недавно начал общаться с нами, рассказывать нам то, что хочет нам сообщить. Нет, мы не должны позволять ему навязывать нам свою волю, одурачивать, заставлять убивать друг друга. Ни за что! Но и нам надлежит проявлять к Голосу терпение. Уважать его. Да-да, я совершенно всерьез: мы должны уважать Голос, помнить, чем и кем он является.
Я немного помедлил. Я сказал еще не все.
– Голос – это тайна, – произнес я наконец. – И не надо относиться к этой тайне с поспешным и неразумным презрением.
В голове у меня что-то безмолвно сжималось, точно слова мои вызвали в Амеле живую реакцию и он хотел дать мне знать, что слышал. Однако он молчал.
Я продолжал говорить. Говорить о многих вещах – тихо, доверительно, адресуя свои слова одновременно и микрофону, и великому безмолвию у себя внутри. Я рассказывал об искусстве Маленьких Глотков, о том, как добывать себе пропитание, не отнимая ни у кого жизнь, и как утолить жажду без излишней жестокости, рассказывал о красоте сострадания.
– Даже смертные придерживаются этих правил при охоте. Разве не лучше мы их?
Я рассказывал о территориях, где злодеи и преступники все еще собираются в больших количествах, о местах, где царят злоба и нищета. Рассказывал и об огромных поселениях, где таких отъявленных негодяев не сыскать и в помине – и о том, что такие места не должны становиться охотничьими угодьями бессмертных.
– Это лишь начало, – заявил я. – Мы выживем. Выживем и поймем, кто мы такие.
Во мне прочно укоренилась уверенность: именно так все и будет. Или, вернее сказать, я нашел в себе эту уверенность – наверное, она всегда там была.
– Мы не станем презирать весь мир только потому, что презираемы сами! Из нынешнего кризиса мы вынесем новую волю к победе и процветанию!
Я снова умолк, но остановиться все еще не мог.
– Процветание! – повторил я. И прибавил еще: – Ад не получит над нами власти! Ад не властен над нами!
С улиц снаружи снова донесся глухой рокот криков и аплодисментов – словно отзвук далекого вздоха. Мало-помалу все стихло.
Я отодвинул микрофон и, объятый безмолвным порывом чувств, покинул студию, оставив Бенджи отвечать на звонки.
Спустившись в гостиную на первом этаже, я увидел там Рошаманда и Бенедикта в окружении Сиврейн, Грегори, Сета, Фарида и остальных. Все были поглощены пылкой беседой. Никто, даже Рошаманд с Бенедиктом, не стал спрашивать, нельзя ли их уже наконец отпустить.
Столько всего надо было сделать, столько всего решить, столько вампиров по всему миру не могли еще понять, что происходит – но здесь и сейчас, под этой крышей, все было хорошо. Я чувствовал это. Ощущал всем существом.
Рошаманд, переодетый во все чистое и прирастивший обратно отрубленную руку, рассказывал Элени, Эжени и Алессандре про свою жизнь после того, как он много веков назад покинул Францию. Грегори задавал вопросы по ходу дела, и так оно и шло, точно еще прошлой ночью меж нами не шла война, а я никогда не разыгрывал из себя лютое чудовище. Как будто Рошаманд не убивал великую Маарет.
Увидев меня в дверях, Рошаманд лишь кивнул мне и, почтительно выждав пару секунд, возобновил рассказ о выстроенном им замке на побережье северных морей. По отношению ко мне он никаких эмоций не проявил. Мне же вид его был ненавистен, хоть я никак и не демонстрировал своих чувств. Я мысленно все представлял себе, как он убивает Маарет. Представлял – и не мог перестать. И простить его тоже не мог. Так что все это любезное сборище оскорбило меня до глубины души. Очень оскорбило. Но что ж с того? Сейчас мне надлежало думать не только о себе, но о всех сразу.
Ничего, решил я, настанет еще время поквитаться с ним. А учитывая, что и он, скорее всего, возненавидел меня за то, что я с ним сделал, возможно, это время настанет куда быстрее, чем мне хотелось бы.
С другой стороны, возможно разгадка его жестокости заключалась в его пустоте, глобальном равнодушии ко всему, что бы он ни делал.
Впрочем, еще один вампир разглядывал его холодно, издалека: темноволосый щеголь Эверар, отпрыск Рошаманда, обосновавшийся теперь в Италии. Он тихонько сидел в углу, взирая на Рошаманда с ледяным презрением, однако я уловил идущие из его разума вспышки образов – старинные костры, ритуалы, зловещие латинские гимны. Он сознавал, что я тут, что я читаю у него в душе, но даже и не пытался скрыть свои терзания, а словно бы нарочно позволял мне ловить обрывки мыслей.
Выходит, этот отпрыск ненавидит своего создателя? Но почему? Из-за Маарет?
Медленно, не поворачивая головы, Эверар перевел на меня взгляд. Смятение в его разуме улеглось, и я получил отчетливый ответ: да, он ненавидит Рошаманда, но причин для ненависти у него столько, что и не выскажешь.
И как, скажите на милость, поддерживать покой и порядок среди столь могучих созданий, будь ты хоть трижды принц? Решительно невозможно! Пугающая перспектива.
Я повернулся и вышел из комнаты.
Наверху Сибель играла на пианино. Наверное, в студии. Должно быть, у Бенджи перерыв в вещании. Умиротворяющая мелодия. Я всем существом внимал ей, слышал со всех углов и закоулков этого великого и прекрасного дома тихие, мирные голоса.
Но как же я устал, смертельно устал! Очень хотелось увидеть Роуз и Виктора, но сначала надо было поговорить с Мариусом.
Я отыскал его в библиотеке, совсем не похожей на ту, которую успел уже полюбить сам – куда как более пыльной и загроможденной. Она располагалась в среднем из трех особняков и была битком забита картами, глобусами и стопками газет и журналов. Книг тоже хватало – до самого потолка. Мариус сидел за потертым и залитым чернилами старинным дубовым столом, с головой уйдя в какой-то огромный том про историю Индии и санскрит.
Сегодня он облачился в длинный балахон до пят, в излюбленном Сетом и Фаридом стиле, только из темно-красного бархата. Понятия не имею, где он его нашел, но это ведь типичный Мариус, до мозга костей. Длинные густые волосы свободно струились по плечам. Тут, под этой крышей, не требовалось никакой маскировки, никаких уступок нормам современного мира.
– О да, они знали толк в одежде, – сказал он мне. – Не представляю, зачем я вообще мучился с этими варварскими выдумками.
Он говорил сейчас как типичный римлянин. Под варварскими выдумками подразумевались штаны.
– Послушай, – сказал я, – Виктора с Роуз надо причастить Крови. Надеюсь, это сделаешь ты. У меня есть на этот счет свои соображения, но что ты сам-то скажешь?
– Я уже говорил с ними, – ответил он. – Польщен и буду рад. Им я уже сказал.
У меня словно гора с плеч упала.
Я плюхнулся в кресло напротив него – широкое резное кресло в стиле Возрождения, такие, верно, любил Генрих Восьмой. Скрипучее, но удобное. Постепенно я начал замечать, что вся комната выдержана более-менее в тюдоровском стиле. Окон здесь не было, но Арман создал эффект окон, разместив по стенам массивные зеркала в золотых оправах, да и камин был типично тюдоровский: с черными завитушками и тяжелыми железными подставками под дрова. Потолок перечеркивали черные балки. Арман всегда был гением стилизации.
– Выходит, остался один вопрос – когда, – вздохнул я.
– Уж верно, ты не захочешь причащать их, пока не будет принято хоть какое-то решение насчет Голоса. Нам всем бы надо снова собраться, а? Как только захочешь.
– Ты мыслишь терминами римского сената, – заметил я.
– Но почему он сейчас не в моей или в твоей голове? – озабоченно спросил Мариус. – Почему он притих? Я бы решил, что он отправился наказывать Рошаманда с Бенедиктом, так нет же.
– Он у меня в голове, Мариус, – ответил я. – Я его чувствую. Я всегда знал, когда он пропадал и исчезал. Но сейчас знаю, что он здесь. Это как если тебе прижали палец к голове, щеке или уху. Он здесь.
На лице Мариуса отразилось сперва раздражение, а потом неприкрытая злость.
– Зато он прекратил безжалостные интриги там вот, а это главное.
Я повел рукой, указывая на улицы перед домом, где по-прежнему толпился молодняк, да и на весь мир, раскинувшийся на запад, восток, север и юг.
– Подозреваю, нет толку писать тебе записки на бумаге, – вздохнул Мариус, – все равно он их прочтет твоими глазами. Но зачем принимать в наши ряды юную парочку, пока мы не удостоверимся, что эта тварь не намерена истребить все племя?
– Он никогда этого не хотел, – возразил я. – Да окончательное решение и все равно невозможно, пока он жив. Даже в самом подходящем носителе он все равно может строить планы, путешествовать из разума в разум и подстрекать. Я вижу тут лишь один-единственный выход.
– И какой же?
– Чтобы он получил гораздо более широкое поле зрения, неизмеримо большую задачу и цель, которые бы заняли целиком и полностью.
– А сам-то он этого хочет? – усомнился Мариус. – Или ты просто размечтался? Ты ведь романтик, Лестат. О, я знаю, тебе нравится воображать себя таким крутым, таким прагматиком. Но ты романтик и всегда был романтиком. А Голос, скорее всего, хочет жертвенного агнца, идеального вампира-носителя, древнего и могучего, с полностью функционирующим мозгом, которым он овладеет и будет беспощадно использовать, постепенно стирая личность самого носителя. Рошаманд был как раз из таких, только ему не хватило злобности и глупости…
– Да, в этом есть смысл, – перебил я. – Но я устал. Хочу вернуться в то маленькое убежище, что обрел в соседнем здании.
– Арман называет это французской библиотекой.
– Да-да, именно там. Место – как для меня делалось, идеальней не придумаешь. Мне надо отдохнуть. Подумать. Но ты причащай Роуз с Виктором – в любое время, как пожелаешь. Я бы даже сказал – чем скорее, тем лучше. Не жди, не жди никаких решений, возможно, их и не будет никогда. Возьми, да и сделай – и пусть они станут сильными, решительными, наделенными даром телепатии. Ты как никто умеешь дать нужные наставления, так что я предоставляю это все тебе.
– А если я захочу сопроводить это небольшой церемонией?
– Почему бы и нет?
Мне вспомнилось, как Арман описывал процедуру своего обращения: Мариус привел его в расписной зал в своем венецианском дворце и там провел обряд под полыхающими разноцветьем красок фресками, предложив ему кровь, точно святое причастие, и сопроводив церемонию самыми уместными словами. До чего же отличалось все это от собственного моего превращения, во время которого безжалостный Магнус, ставший теперь мудрым призраком, но в те времена бывший всего лишь несчастным и злобным вампиром, нещадно терзал меня.
Я заставил себя остановиться, не вспоминать. По выражению смертных, я устал до мозга костей. Я поднялся было, чтобы уйти, но вдруг замер.
– Если теперь мы – единый народ. Если нам суждено стать истинным братством, то надо бы разработать собственные церемонии, ритуалы и обряды – окружить атмосферой торжественности вхождение в наши ряды новых членов. Так что сделай все, как тебе пожелается, и пусть это станет прецедентом, образцом на будущее.
Мариус улыбнулся.
– Тогда позволь мне с самого начала ввести одно новшество. Я проведу обряд вместе с Пандорой – она примерно одного возраста со мной и тоже очень искусна в создании новых вампиров. Мы с ней разделим процесс создания на двоих, так что мои дары пойдут как Роуз, так и Виктору, и ее дары также распространятся на них обоих. Видишь ли, сам по себе я не мог бы одновременно причастить Крови обоих, не потеряв в качестве создания.
– Конечно, – согласился я. – Как пожелаешь. Всецело на твое усмотрение.
– Таким образом мы сможем свершить ритуал с должным достоинством и изяществом – для двоих сразу.
Я кивнул.
– А что, если на выходе окажется, что они телепатически глухи друг к другу и к вам обоим заодно?
– Быть посему. В этом есть своя мудрость. Пусть они обретут тишину, молчание, что сподвигнет их к совершенствованию. Когда это телепатия приносила нам ощутимую пользу?
Я согласился с ним и двинулся прочь. Когда я был уже в дверях, он снова окликнул меня:
– Лестат, осторожней с Голосом!
Я обернулся и пристально посмотрел на него.
– Не иди на поводу у эмоций, не спеши слишком уж сочувствовать ему.
Он поднялся и вышел из-за стола, простирая ко мне руки.
– Лестат, никто не остался равнодушен к страданиям, которые это существо претерпело в теле носителя с померкшим зрением и глухими ушами, в теле, что не способно передвигаться, писать, думать или говорить. Мы знаем.
– В самом деле?
– Дай Сету с Фаридом время все хорошенько обдумать, пока это существо молчит.
– Что обдумать? Как построить какую-нибудь гнусную машину?
– Нет. Но, кто знает, может, удастся все же найти какое-нибудь средство – какой-нибудь юный вампир, сотворенный специально для этой цели, с сохранными чувствами и органами, но не наделенный чрезмерно развитым интеллектом. И коли уж это будет совсем юный вампир, его можно будет контролировать и физически.
– И, само собой, его будут держать в плену, под замком?
– Неизбежно, – признал Мариус, опуская руки.
Голос внутри меня испустил долгий душераздирающий вздох.
– Лестат, если он у тебя в голове, значит, он хочет завладеть твоим разумом. Пожалуйста, если он начнет подталкивать тебя к самому краю, непременно позови на помощь нас, нас всех!
– Я понимаю, Мариус. Я так и не сумел познать самого себя, но уж когда я не я – понять смогу. Это уж точно.
Он улыбнулся мне, но почти с отчаянием, и покачал головой.
Я вышел и отправился во французскую библиотеку.
За мое отсутствие там явно кто-то успел побывать – должно быть, один из бесшумных, странных смертных слуг Армана, что сновали по дому, точно покорные сомнамбулы. Все протерто и отполировано, а на спинку темно-зеленой ковровой кушетки повешено зеленое шелковое покрывало.
На столе горели две небольшие лампы.
Я ненадолго включил компьютер – просто получить подтверждение тому, что и так знал. Бенджи не прекращал вещания. Ни одного сожжения юных вампиров на всей планете. Ни слова от Голоса – нигде, никому. Ни одного звонка отчаявшихся жертв.
Я выключил компьютер.
Я знал – Голос со мной. Это деликатное прикосновение, эти незримые пальцы, сжимающие мне шею сзади.
Усевшись в самое широкое из кожаных кресел – то самое, в котором вчера льнули друг к другу Роуз с Виктором, – я посмотрелся в высокое зеркало над каминной полкой. Мне вспомнилось, как Голос морочил меня галлюцинациями в зеркалах – моими же собственными отражениями, которые он так ловко умел искажать у меня в голове.
Да, конечно, типичные галлюцинации. Интересно, на что он способен при помощи этого своего дара? В конце концов, телепатия умеет гораздо больше, чем просто вторгаться в чужой разум с цепочкой логически согласованных меж собой слов.
Я добрые четверть часа гадал обо всем этом, сонно поглядывая в гигантское зеркало и сняв все мысленные барьеры. Хотелось ли мне, чтобы он, как прежде, возник там моим двойником? Хотелось ли увидеть проказливое умное лицо – не совсем мое, носящее печать его интеллекта и души?
Но зеркало отражало лишь книжные полки у меня за спиной – лакированное дерево, бесконечные томики разной толщины и высоты.
Меня начало клонить в сон.
В зеркале что-то появилось. Я сморгнул, думая, что зрение обманывает меня, но видение стало четче и яснее. Крохотное бесформенное облачко с красным отливом.
Оно вихрилось и росло, потом съеживалось и разбухало снова, то словно бы выцветало, то снова наливалось багрянцем и сгущалось.
Оно двигалось ко мне, плыло, движимое биением и вращением бесчисленного множества красноватых щупальцев, прозрачных и тонких, как паутинки – ни дать ни взять подводное существо с миллионами чуть светящихся отростков.
Я не мог отвести от него глаз. Зеркало словно бы превратилось в обычное стекло. Облачко двигалось ко мне из темного и туманного иного мира, в котором чувствовало себя как дома.
Внезапно оно приобрело сходство с красноватой головой Медузы. Крохотное темное личико окружено было ореолом извивающихся змеевидных щупалец, вот только без змеиных голов. Все в целом так и оставалось рубиново-красным, полупрозрачным. Пока я завороженно смотрел, лицо – ибо то было именно лицо – заметно увеличилось в размерах, стало примерно со старинную серебряную монету в полдоллара. Бесчисленные щупальца удлинились, стали еще тоньше и деликатнее. Они плясали, плясали и извивались, тянулись за раму зеркала.
Я вскочил на ноги и подошел к камину. Посмотрел прямо в стекло.
Лицо все росло и росло, я уже различал на нем крохотные блестящие глазки и что-то вроде рта – круглого эластичного рта, постоянно меняющего очертания, но силящегося оставаться именно ртом. Масса алых щупалец заполонила все зеркало, до самой оправы.
Лицо все росло, а вместе с ним увеличивался и рот, черный провал, растянутый в улыбке. Черные, полные жизни глаза сверкали.
Казалось, диковинное существо и в самом деле приближается ко мне, приближается к разделяющей нас стеклянной преграде. Вот лицо уже сравнялось в размерах с моим лицом.
Темные глаза обрели вполне человеческие ресницы и брови. Проявилось и подобие носа, а вокруг прорези рта возникли губы. По всему зеркалу растеклась густая прозрачная краснота этого видения, мягкий, ускользающий алый отблеск, цвет крови, пропитывающей трубочки отростков и само лицо, медленно темнеющее лицо.
– Амель! – вскричал я, судорожно ловя ртом воздух…
Темные глаза отрастили себе зрачки и воззрились на меня, губы изогнулись в той же улыбке, что и безгубая прорезь рта совсем недавно. На лице расцвело выражение неизъяснимой, безграничной любви.
К любви примешивалась и боль, нескрываемая боль. Они, любовь и боль, так слились воедино, что мне едва хватало сил смотреть на это лицо. Во мне, в самом моем сердце, тоже проснулась вдруг безумная боль, расцвела пышным цветом, вышла из-под контроля. Я долго так не вытерплю!
– Я люблю тебя! – воскликнул я. – Люблю!
И без дальнейших слов потянулся навстречу ему, заверяя его, что распахну ему объятия, познаю его, приму в себя его любовь, его боль. Я приму в себя твою суть !
Я услышал рыдания, но звука на самом деле не было. Рыдания поднимались окрест, точно шелест дождя, потихоньку распространяющегося все шире, разбивающегося о поверхности вокруг, выбивающего дробь по улицам, крышам, листьям и сучьям.
– Я знаю, что толкнуло тебя на все, что ты совершил! – промолвил я вслух. Я плакал. Глаза мои наполнились кровью.
– Я бы никогда не причинил твоему мальчику вреда, – прошептал Голос внутри меня – только вот он исходил из того лица, трагического лица, глядящего мне прямо в глаза, из тех губ.
– Я верю тебе.
– Я никогда не причиню вреда тебе.
– Я дам тебе все, что знаю, – пообещал я, – если и ты ответишь мне тем же! Если мы сможем полюбить друг друга. Навеки, безраздельно! Я не потерплю, чтобы ты входил в кого-нибудь, кроме меня.
– О да, – отвечал он. – Я всегда любил тебя, только тебя. Всегда! Танцор, певец, пророк, жрец, принц.
Я потянулся к зеркалу, прижался ладонями к стеклу. О, эти огромные глаза, о, этот безмятежный рот с чуть изогнутыми выразительными губами!
– В одном теле, – сказал он. – В одном разуме. Одной душе. – Он испустил долгий страдальческий вздох. – Не бойся меня. Не бойся моих страданий, моих криков, моей панической мощи. Помоги мне. Умоляю, помоги! Ты мой спаситель. Призови же меня к себе из тьмы гробницы!
Я потянулся к нему всеми фибрами своего существа, прижался руками к стеклу, распластался по нему. Душа моя рвалась проникнуть за зеркальную гладь, войти в кроваво-красное изображение, в лицо, в Голос.
И тут видение исчезло.
Я сидел на полу, словно меня отбросило, оттолкнуло от зеркала, и глядел в безжизненное стекло, вновь отражавшее лишь содержимое комнаты.
В дверь постучали.
Где-то в доме пробили часы. Как много ударов! Возможно ли?
Я поднялся и подошел к двери.
Была уже полночь. В вестибюле замерло эхо последнего удара.
Перед дверью стояли Грегори, и Сет, и Сиврейн, и Фарид, и Дэвид, и Джесси, и Мариус. Остальные толпились неподалеку.
Что привело их всех сюда? И именно сейчас? Я терялся в догадках. Что я им скажу?
– Мы о многом хотим поговорить с тобой, – отозвался Грегори. – Мы не слышим Голос. Никто из нас. В мире тихо – во всяком случае, по словам Бенджи. Но, без сомнений, это лишь временное затишье. Нам надо составить план.
Несколько долгих мгновений я стоял молча, сцепив руки под подбородком. А потом воздел вверх правую руку, подняв палец.
– Вождь ли я вам? – Слова давались мне с трудом, даже самые простейшие фразы. – Примете ли вы мое решение касательно перемещения Голоса?
Сперва никто не ответил. Я никак не мог стряхнуть завладевшее мной оцепенение. Больше всего хотелось, чтобы все ушли и оставили меня в покое.
– Но разве Голос возможно переместить? – наконец негромко спросил Грегори. – Он заточен в теле Мекаре. Мекаре притихла. И Голос притих. Но он снова возьмется за старое. Снова начнет злоумышлять, строить планы.
– А Мекаре, она ведь живая, – добавила Сиврейн. – В каком-то самом примитивном, жестоком смысле она осознает, сколь трагично ее положение. Ей-ей, она знает.
Фарид, кажется, высказался в пользу переговоров с Голосом, но я почти не слышал его.
Сет поинтересовался, не объявлялся ли Голос у меня.
– Ты ведь общаешься с ним, верно? Но запечатал свой разум, отгородился от нас. Ты сражаешься с Голосом в одиночку.
– Разве возможно сейчас принять какие-либо иные решения? – спросила Сиврейн. – Тот, кто впустит Голос в себя, рискует, что тот доведет его до безумия. Да и как извлечь Амеля из Мекаре, сохранив ей жизнь? У нас нет иного выхода, кроме как вступить с ним в переговоры, оставив жить по-прежнему в ней.
Я выпрямился. Надо выглядеть бодрым и уверенным, даже если я слаб и разбит. Пусть все считают, будто я полностью контролирую происходящее. Пока же мне надо хорошенько все обдумать одному, все взвесить, исследовать все то, чем я пока не готов делиться с другими.
Грегори пытался прочесть мои мысли. Все пытались. Но я хорошо умел выставлять блоки. В темном и тесном святилище своего сердца я по-прежнему видел кроваво-красное, страдающее лицо. Видел и не переставал дивиться ему.
– Отбросьте страхи, – промолвил я, еле ворочая языком. Собственный голос казался мне чужим. Я пристально посмотрел на Грегори, потом на Сета, потом обвел взглядом всех остальных – даже Мариуса, схватившего меня за руку.
– Мне надо побыть одному. – Я отстранил Мариуса. На ум мне вдруг пришла латинская фраза: – Nolite timere . Не бойтесь.
Жестом призвав их всех проявить терпение, я начал закрывать дверь.
Нежданные гости молча отодвинулись.
Мариус склонился ко мне и, поцеловав меня, сообщил, что они все останутся в доме до утра. Никто не покидает собрание. Все остаются здесь – и когда мы будем готовы говорить с ними, немедленно явятся.
– Завтра вечером, в девять часов, мы с Пандорой подарим Виктору и Роуз Темный Дар.
– А, да, – улыбнулся я. – Хорошо.
Наконец дверь снова закрылась, я вернулся в комнату и снова уселся на кожаное сиденье кресла перед камином.
Шло время. Наверное, с полчаса. Периодически я открывался звукам дома вокруг и раскинувшегося за его стенами огромного метрополиса, но потом снова затворялся в себе – точно я был магнитом, сердцевиной сознания, неизмеримо большего, чем мое собственное.
Кажется, часы в вестибюле пробили час. Перезвоны, перезвоны… Прошло еще сколько-то времени – на сей раз больше, и часы зазвонили снова. Дом был тих. Лишь из студии доносился голос Бенджи – он бережно и терпеливо беседовал с молодежью, со всеми теми несчастными, изолированными на дальних континентах, в неведомых городах, кто еще отчаянно жаждал обрести в его словах утешение и покой.
Как же легко отстраниться от всего этого… Часы пробили опять – словно бы музыкальный инструмент, послушный моей руке. Надо признаться, я всегда любил часы.
Снова это видение – потоки солнечного света, зелень полей. Тихое музыкальное жужжание насекомых, шелест деревьев. Близнецы сидели вместе, и Маарет что-то говорила мне на древнем наречии, звуки которого забавляли и успокаивали меня, но слова забывались, едва успев слететь с ее губ – если это вообще были настоящие слова.
За дверью послышались медленные и гулкие шаги – тяжелые шаги. Заскрипели старые половицы, воздух наполнило мерное биение могучего сердца.
Дверь медленно отворилась. На пороге возникла Мекаре.
Со вчерашнего вечера за ней бережно и любовно ухаживали. Сейчас она была облачена в черную шерстяную хламиду с серебряной отделкой. Длинные волосы, вымытые и расчесанные, сияли. Кто-то надел ей на шею великолепное ожерелье из серебра с бриллиантами. Широкие длинные рукава спадали почти до пола, свободное одеяние обрисовывало стройную девичью фигурку, превратившуюся с течением лет в каменную статую.
Лицо ее в свете камина казалось белее снега.
Взор светло-голубых глаз был прикован ко мне, однако кожа вокруг глаз, как всегда, казалась мягкой. Отсветы камина играли на золотистых бровях и ресницах, на белоснежных руках и лице.
Она подошла ко мне – медленно, точно усилие давалось ей с болью, которую она не желала признавать, но которая, тем не менее, тормозила каждое ее движение – и остановилась правым боком к камину.
– Хочешь отправиться к сестре, да? – спросил я.
Нежно-розовые, точно розовая сердцевина морской раковины, губы медленно-медленно расплылись в улыбке. На неподвижном, словно маска, лице мелькнул проблеск понимания.
Я поднялся на ноги. Сердце неистово колотилось в груди.
Мекаре подняла руки, развернув их ладонями внутри. Теперь пальцы у нее находились на уровне глаз.
Левая рука замерла неподвижно, а правая метнулась к правому глазу.
Я вскрикнул, но все произошло слишком быстро, я не успел ничего предотвратить. Вырванный глаз валялся на полу, по шее у Мекаре струилась кровь, а сама Мекаре так же молниеносно продолжала вкапываться двумя пальцами внутрь пустой глазницы, сминая и разрывая мягкие внутренние кости черепа, расположенные за глазом. Слышался тихий треск.
До меня дошло.
Мекаре умоляюще подалась вперед, ко мне, из груди ее вырвался тихий отчаянный вздох.
Взяв ее голову обеими руками, я припал губами к кровоточащей глазнице. Могучие руки Мекаре ласково гладили меня по голове. И я принялся сосать – с такой силой и мощью, как никогда еще не втягивал в себя кровь. Вместе с кровью в меня хлынул мозг, густой, тягучий и сладкий, как кровь. Сгустки вязкой ткани наполнили мне рот, щекоча мягкое нёбо, потекли ниже, в горло.
Мир потемнел. Померк.
А потом вдруг взорвался светом. Я не видел ничего, кроме света. Сверкающие галактики расцветали и рассыпались огнями, мириады бесчисленных звезд пульсировали и гасли, а свет становился ярче и ярче. Я услышал собственный свой крик – далекий, слабый.
Тело Мекаре обмякло в моих объятиях, но я не дал ей упасть. Я прижимал ее к себе, продолжая неутомимо вытягивать кровь и жидкую ткань, продолжая жадно сосать, слушая, как мерное биение ее сердца становится все громче и оглушительней – и вдруг оборвалось. Я глотал и глотал, в рот мне теперь текла одна только кровь. Сердце у меня разрывалось.
Я опустил Мекаре на пол, но ничего не увидел. Снова сплошная тьма. Тьма. Катастрофа. А потом – свет, ослепительный свет.
Я лежал на полу, раскинув руки и ноги. По всему телу у меня прокатывалось, растекалось жгучее течение. Оно словно бы обшаривало меня, орган за органом, часть за часть, струилось через отделы сердца, заполоняло каждую клеточку, перебирало все подряд – кожа, руки, ноги, лицо, голова… Подобно электричеству, оно прожигало путь по проводам моего тела. Свет делался все ярче и ярче, руки и ноги у меня неконтролируемо подергивались, но в целом ощущения были совершенно экстатическими, и постепенно они завладели всем моим телом – ткани и кости внезапно словно бы собрались заново, стали этим невесомым и прекрасным существом – мной.
Тело мое превратилось в этот свет – пульсирующий, дрожащий, мерцающий свет, яркий и ослепительный. Он изливался, бил из пальцев на руках и ногах, из детородного органа, из черепа. Он вновь и вновь зарождался во мне, в глубинах моего бьющегося сердца, растекался во все стороны, и я казался себе просто огромным, небывало огромным, сгустком непрестанно расширяющегося света, слепящего света, дивного и совершенного.
Я снова закричал и услышал свой крик словно со стороны. Я и не осознавал, что кричу, просто вдруг услышал.
Свет вспыхнул с новой силой, и я подумал, что ослеп навсегда, но тут различил потолок у себя над головой и круглую люстру – яркие призматические цвета дробящихся лучей. Комната снова образовалась вокруг меня, словно спустилась с небес. Вдруг оказалось, что я не лежу ничком, а стою на ногах.
Ни разу за все века своего существования я не ощущал подобного могущества. Даже взмывая в поднебесье при помощи Облачного Дара – наслаждаясь полнейшим бесстрашием, бесшабашностью и безграничностью обретенных сил.
Я словно бы уже вознесся к звездам – а ведь даже из комнаты еще не вышел.
Я посмотрел на Мекаре. Мертва. Осела на колени, а потом завалилась на правый бок, так что вырванного глаза стало не видно, а слева лицо ее выглядело как всегда – прекрасно и безупречно. Глаз полуприкрыт, точно во сне. До чего же хороша, до чего безупречна – цветок, оброненный на дорожку в саду, всей своей жизнью предназначенный для этого мимолетного момента.
В уши мне ворвался рев ветра. Ветер и пение, словно я очутился в царстве ангелов. А потом – голоса, голоса отовсюду, вздымающиеся и утихающие, точно шум волн, неумолчные голоса, всплески голосов – словно кто-то плескал на стены моей вселенной расплавленное золото красок.
– Ты со мной? – прошептал я.
– С тобой, – отозвался он у меня в голове – ясно и отчетливо.
– Видишь ли ты то же, что и я?
– Да, и это прекрасно.
– Слышишь ли ты то же, что и я?
– Да, и это прекрасно.
– Взор мой остер, как никогда прежде, – сказал я.
– И мой.
Нас обволакивало облако звуков – безграничных, нескончаемых, сплетающихся в одну великую симфонию.
Я поглядел на руки. Они пульсировали, как и все мое тело, как и весь дивный мир кругом. Никогда еще собственные руки не казались мне таким чудом и совершенством.
– Это твои руки? – спросил я.
– Мои, – уверенно отозвался он.
Я повернулся к зеркалу.
– Твои глаза? – спросил я, глядя в глаза своему отражению.
– Мои.
Я тихо и протяжно вздохнул.
– Мы прекрасны, ты и я.
Я разглядел в зеркале, за собственным своим все еще потрясенным лицом, отражения всех остальных. Они пришли ко мне.
Я повернулся. Все до единого пришли сюда, выстроились вдоль стены. И все пребывали в ошеломлении, все взирали на меня – и молчали. Никто не проронил ни слова, никто не бросил на тело Мекаре на полу взгляд, полный ужаса и удивления.
Они всё видели! Видели мысленным взором! Все видели и все знали. Я не проливал ее драгоценную кровь. Не поднимал на нее дерзновенную руку. Я всего лишь принял ее приглашение. Все знали, что произошло, все почувствовали это – так же безошибочно, как я в тот давний день ощутил, что Мекаре забрала Источник у Акаши.
Никогда еще никто из них – да вообще никто в мире – не казался мне таким ярким и полным особой индивидуальности. От каждого словно бы исходило свечение хрупкой силы, каждый отмечен был печатью собственной неповторимой энергии, каждый обладал собственным уникальным даром.
Я никак не мог насмотреться на них, надивиться на красоту их лиц, на тонкую смену мельчайших выражений, что пробегали у них по глазам и губам.
– Виват, Принц Лестат! – вскричал Бенджи. – Все кончено!
– Ты наш Принц! – заявил Сет.
– Теперь ты – помазанник, – прибавила Сиврейн.
– Ты избран им и ею, – вторил Грегори, – тем, кто дает жизнь нам всем, и той, что была Царицей Проклятых.
Амель тихонько рассмеялся у меня в голове.
– Ты мой возлюбленный, – прошептал он.
Я стоял молча, вслушиваясь в еле уловимое шевеление у себя внутри – словно бы крохотные тонкие щупальца тянулись из моего мозга вниз по позвоночнику, в руки и ноги. Я видел их, видел слабые золотистые электрические разряды.
Из глубин моей души – печальной, мятущейся души, кладовой всего, что я когда-либо испытал и пережил – рвался наружу вопль: «Никогда больше я не буду одинок! »
– Нет, никогда! Ты больше никогда не будешь одинок! – откликнулся Голос.
Я снова обвел взглядом всех остальных, всех, кто толпился вокруг в благоговейном ожидании. Я видел немое восхищение на лице Мариуса, тихое меланхолическое доверие на лице Луи, детский восторг на лице Армана. Я читал их сомнения, подозрения, вопросы, на миг притихшие под гнетом потрясения. Я знал, что они думают, что переживают.
И как мне объяснить им, как именно я пришел к этому: я, причащенный ко Тьме насилием, искавший искупления в краденом человеческом теле, последовавший за неведомыми духами в царство непостижимых небес, а потом – кошмарной преисподней. Я, павший обратно на эту грешную землю – сломленный, изувеченный, побежденный. Как объяснить, почему этот и только этот дерзкий, пугающий союз мог дать мне силы и страсть, позволяющие странствовать по дорогам веков и тысячелетий, сквозь бездны не познаваемого, неподвластного никому времени?
– Я не стану Принцем Проклятых, – покачал головой я. – Не наделю новой силой эту устаревшую поэзию! О нет! Ни за что! Теперь мы навеки изберем Путь Дьявола своим путем – и дадим ему новое имя: в честь нас, нашего племени и нашего странствия. Мы переродились!
– Принц Лестат! – снова воскликнул Бенджи, и Сибель эхом подхватила этот клич. Антуан, Луи, Арман, Мариус, Грегори, Сет, Фарид, Рошаманд, Эверар, Бенедикт, Сиврейн, Ноткер, Бьянка и все остальные в едином порыве вторили им, а следом неслись голоса тех, чьих имен я еще не знал.
Виктор с Роуз стояли в тени неподалеку. И Виктор тоже восклицал мое имя, и Роуз вслед за ним, и Бенджи провозгласил его снова, вскинув вверх руки с крепко стиснутыми кулаками.
– Они прекрасны, – заметил Амель. – Мои дети, частицы меня самого, мой народ.
– О да, возлюбленный, они всегда были прекрасны, – согласился я. – Всегда.
– Прекрасны, – повторил он. – Ну как их не любить.
– И мы любим их, – заверил я. – Очень-очень любим.

Часть IV
Княжество Тьмы

Глава 28
Лестат. Речь Принца

Первое мое решение на поприще монарха состояло в том, чтобы отправиться домой во Францию. Монарх намеревался править из своего наследного замка де Лионкур, расположенного на одном из самых уединенных плато Центрального массива – замка, где он родился на свет. Решено было также и то, что роскошный особняк Армана на Сен-Жерме-де-Пре отныне и впредь станет придворной штаб-квартирой в Париже.
«Вратам Троицы» предстояло служить королевской резиденцией в Нью-Йорке. Церемония посвящения Роуз и Виктора, как и планировалось, была назначена на завтрашний вечер здесь же, во «Вратах Троицы».
Через час после преображения – когда я наконец был готов – мы унесли останки Мекаре из библиотеки и похоронили их в цветнике за домом, в том уголке сада, что днем был открыт лучам солнца. Проводить ее в последний путь сошлись все – включая Рошаманда и Бенедикта.
Казалось, тело Мекаре сделано из чистой пластмассы, хоть мне и не по нутру столь грубое сравнение. Последние капли крови вытекли из нее, пока она лежала на полу, и к тому моменту, как мы понесли ее к могиле, она стала полупрозрачной. Даже волосы обесцветились, рассыпались мириадами серебряных, тонких, словно иглы, прядок. Сиврейн вместе с моей матерью и другими женщинами уложили ее на носилки, вставили на место выпавший глаз и накрыли тело черным бархатом.
Пока Мекаре укладывали в неглубокую, но самую, что ни на есть, сообразную случаю могилу, мы все молча стояли вокруг. Иные из нас собрали по саду лепестки цветов и теперь осыпали ими ее ложе. Остальные тоже принесли цветы. Я в последний раз отвернул край черного бархата и склонился поцеловать хладный лоб Мекаре. Рошаманд с Бенедиктом не подходили к ней и не приносили цветов – боясь, вероятно, порицания всех остальных. Эверар де Ланден, отпрыск Рошаманда, последним положил на тело покойной несколько роз.
Наконец мы принялись засыпать могилу землей, и вскоре Мекаре скрылась из глаз.
Решено было, что двое вампиров из числа врачей-помощников Сета с Фаридом в следующем же месяце отправятся в Амазонию, чтобы извлечь и перевезти останки Хаймана и Маарет сюда, где их можно будет похоронить рядом с Мекаре. Ну и, конечно, я понимал, что Фарид с Сетом не преминут взять из этих останков образцы тканей. Возможно, они и у Мекаре взяли, почему бы и нет, ситуация-то не рядовая.
Дэвид с Джесси тоже собирались туда – собрать все, что уцелело от библиотеки и архивов Маарет, из личных ее вещей и принадлежностей, а заодно все документы, оставленные ею для смертной семьи или для самой Джесси.
Все это вгоняло меня в неутолимую тоску, но я заметил, что других печальные хлопоты скорее успокаивали. На память мне невольно пришла та давняя ночь, когда Акаша погибла от руки Мекаре. Я вдруг со стыдом осознал, что даже понятия не имею, что сталось с ее телом.
Ни о чем и ни о ком не беспокоиться, не переживать, ни о чем и ни о ком не заботиться – таков был мой обычай в те давние дни, полные стыда и печали. Тогда я верил, что мы безнадежно прокляты, что мы все – навеки жертвы Крови. Так многие смертные считают себя навеки виновными жертвами Первородного Греха. Я думал, мы не достойны торжественных церемоний. Не верил в ту маленькую общину, что Арман старался спасти из тех жутких ночей, когда он создал близ берегов Флориды Ночной остров и надеялся собрать там нас всех.
Что ж, теперь я увидел во всем этом смысл. Увидел великие достоинства подобного союза для всех – древних и юных.
Еще до свершившейся со мной перемены я чуть не умирал от усталости, и теперь, как бы взволнован и возбужден ни был (а слова эти слабо передают все то, что я чувствовал), – все равно изнемогал от усталости. Мне отчаянно требовалось побыть одному. Точнее – наедине с Амелем.
Однако прежде чем идти спать, вернуться во французскую библиотеку, я счел необходимым, чтобы мы все снова собрались в бальном зале наверху, снова уселись за длинным позолоченным столом, который так и остался стоять там со времени нашей первой встречи.
Бессмертные обитатели дома, все до единого, не сводили с меня глаз, стараясь понять, как именно Амель влияет и воздействует на меня. Я прекрасно понимал, что происходит, а потому без колебаний решил провести с ними чуть больше времени и дать им удовлетворить любопытство.
Мы вернулись к длинному золоченому столу и расставленным вокруг креслам. Я, как и прежде, занял место во главе. Роуз с Виктором держались у стенки, вместе с вампирами, которых привели сюда Ноткер и Сиврейн, теми самыми, которых я хотел получше узнать до отъезда.
Не знаю уж, что испытывали Акаша и Мекаре в качестве носителей Источника. Для меня же присутствие во мне Амеля многократно усилило и расширило все чувства, придало новой, неизмеримой энергии. Я обвел присутствующих новым, поразительно живым взором – и по-новому увидел их всех вместе и каждого по отдельности.
– Пожалуй, обряд передачи Виктору и Роуз Темного Дара следует проводить именно здесь, в зале, – промолвил я. – Надо разобрать столики и снова расставить их вдоль стен. И принести сюда как можно больше цветов из манхэттенских магазинов. Помощники Армана из числа смертных вполне успеют заняться этим днем. – Арман немедленно согласился. – Кроме того, я считаю, что сам зал на время обряда надо предоставить исключительно Роуз с Виктором и Пандоре с Мариусом, а остальные тем временем пусть ждут в других помещениях.
Никто не возражал.
– По завершении же обряда можно будет по очереди приглашать и всех остальных. Пусть они тоже поделятся с обращенными своей древней кровью. Грегори, Сиврейн и Сет – вы, полагаю, согласитесь. А вы, Мариус и Пандора, с радостью одобрите. Вы же, Виктор и Роуз, счастливы будете принять этот дар. Потом и я поделюсь с вами моей кровью.
Согласный рокот.
– Потом пусть Мариус с Пандорой возьмут новообращенных вниз, в сад, – продолжал я, – на время физической смерти и сопутствующих ей страданий. Когда же все кончится, пусть они облачатся в новые одежды и вернутся в дом уже перерожденными. А после вы, Мариус и Пандора, поведете ваших отпрысков на их первую охоту.
Мои слова снова были встречены с энтузиазмом и одобрением.
Рошаманд попросил позволения тоже что-то сказать.
Я дал ему слово.
После того как он приставил обратно отрубленную руку, она, как я и не сомневался, отлично прижилась и работала без малейших проблем. Облаченный в прекрасно сшитый серый кожаный пиджак и светло-серый джемпер, он выглядел просто красавчиком: шикарный, элегантный и обворожительный. Как будто вовсе не он зарубил великую Маарет, а потом похитил моего сына и угрожал убить его, если мы не согласимся на его, Рошаманда, требования.
– Я пойму, если все присутствующие решат, что я здесь уместен лишь в роли смиренного пленника, – промолвил он. – Но я бы охотно дал молодой чете свою кровь – если они согласятся ее принять. Возможно, я сумею тем хоть отчасти искупить свою вину.
Виктор и Роуз посмотрели на меня, выжидая моей реакции. Я устремил пристальный испытующий взгляд на Рошаманда и Бенедикта. Первый оставался под этим долгим взором ошеломляюще невозмутим, второй же откровенно страдал. Наконец я дал согласие и на это – если Мариус с Пандорой не станут возражать, а Виктор с Роуз пожелают принять его дар.
Честно говоря, мне самому не верилось, что я это делаю – но ведь теперь у руля стоял Принц, а Принца-Паршивца больше не существовало.
Так сказать, предложение принято.
– Я от всего сердца сожалею, – продолжал Рошаманд с поразительным хладнокровием. – Воистину, за всю свою долгую жизнь среди бессмертных я никогда не искал ссоры даже с теми, с кем мне и хотелось бы поссориться. Я крайне сожалею. Я даже не стал спасать своих отпрысков от Детей Сатаны, чтобы ни с кем не воевать. Прошу наше племя простить меня и принять в свои ряды.
Бенджи вперил в него яростный взгляд сощуренных черных глаз. Арман смотрел на меня, приподняв брови, а Джесси холодно разглядывала Рошаманда, сложив руки на груди. Выражение лица Дэвида прочитать я не мог, но и так знал, о чем он думает.
Как нам поступить с этим вампиром, если мы откажемся принять его в племя? И какую опасность представляет он для нас?
Насколько мог судить я – никакой. Вот если его не принять, тогда да, может стать опасным, особенно если все остальные станут относиться к нему как объявленному вне закона – как то было в древности с врагами диктатора Суллы, становившимися законной добычей для любого законопослушного римлянина. А я не Сулла.
Я тихо прислушивался к голосу Амеля, мне страшно хотелось узнать его мнение. Столь многое изменилось меж нами, что теперь для меня он не был даже призраком старого Голоса. Но если я недооценивал всю полноту происходящего, то хотел получить хоть намек.
И вот в тишине я различил его слабый шепот:
– Я использовал его. Не следует ли нам благодарить судьбу за то, что он потерпел поражение?
– Хорошо же, – произнес я и повернулся к Рошаманду: – Твои извинения приняты. Теперь ты один из нас. Я не вижу в тебе угрозы ни для кого из собравшихся здесь. Кто не согласен со мной? Говорите сейчас или же умолкните навсегда.
Никто не проронил ни слова.
В глазах величественной рыжеволосой Алессандры стояли слезы.
Рошаманд кивнул и сел на прежнее место. Возможно, мне просто померещилось, но Эверар вроде бы бросил на меня быстрый пронзительный взгляд и чуть заметно помотал головой.
Бенедикт сидел со все столь же сконфуженным и растерянным видом, так что следующую свою реплику я обратил прямо к нему:
– Ты тоже теперь в ладу со всем. Что бы ты ни натворил, что бы ни толкнуло тебя на это – теперь все забыто.
Но я знал, что слова мои не утешили его. Он много лет еще будет терзаться угрызениями совести.
Было уже почти четыре утра. Два часа до рассвета.
Я молча стоял во главе стола, чувствуя на себе все столь же испытующие и пристальные взгляды собравшихся, особенно же – Фарида и Сета, хоть я и сам не понимал, почему именно их.
– Нам предстоит многое сделать, – снова заговорил я. – Нам всем. Мы должны разобраться, что же это все означает для нас и для всех прочих вампиров по всему земному шару – то, что мы теперь единое гордое племя, гордый Народ Тьмы, гордая раса, стремящаяся к процветанию и благоденствию. И поскольку уж благодаря общему приглашению и совершенно уникальному выбору править этим народом выпало именно мне, я намерен делать это из своей крепости в Оверни. Я живу там в отцовском замке, почти полностью отстроенном и восстановленном – в просторном каменном здании, где удобных покоев не меньше, чем в этом дивном доме, в котором все мы сегодня собрались. И я буду вашим Принцем.
Я сделал небольшую паузу, давая им возможность осознать сказанное, и продолжал:
– Я стану Принцем Лестатом. Похоже, именно этот титул мне так или иначе предлагали уже давно. И двор мой будет размещаться в моем же замке – приглашаю вас всех прибыть туда и помочь составить конституцию и законы, по которым мы станем отныне жить. Мне понадобится ваша помощь, чтобы решить множество разных вопросов. И я охотно передам тем из вас, кто согласится принять на себя этот груз, многие дела и задачи, что помогут нам продвинуться к новому и куда более прекрасному существованию – которое, как я надеюсь, с нами разделят все вампиры мира.
Бенджи чуть не плакал.
– О, как мне бы хотелось записать эту речь! – воскликнул он. Сибель велела ему помолчать, а Арман негромко рассмеялся, но все же жестом призвал его держать себя в руках.
– Если хочешь передать мои слова целиком и полностью, то сколько угодно, – сказал я ему. – При всех даю тебе разрешение.
Он быстрым движением распахнул пиджак и продемонстрировал включенный айфон во внутреннем кармане.
– Мариус, – я уже повернулся к следующему. – Прошу тебя написать для нас правила, по которым ты жил и процветал столько веков. Мне не приходилось встречать никого, кто бы сравнялся с тобой в вопросах этики.
– Приложу все усилия, – отозвался он.
– И Грегори, – продолжал я. – Грегори, ты добился в мире смертных потрясающих успехов! Тебя я попрошу разработать кодекс поведения для взаимодействий вампиров и смертных – чтобы Пьющие Кровь могли сохранять и преумножать не только свои материальные богатства, но и секретность. Прошу тебя, поделись с нами всем, что ты знаешь и умеешь. Мне есть что рассказать на этот счет, Арману тоже, но ты – непревзойденный мастер.
– С превеликой охотой, – заверил Грегори.
– Мы должны помочь сбившимся с пути юным вампирам раздобыть бумаги и документы, нужные для передвижений в физическом мире. Надо сделать все возможное, чтобы предотвратить появление такого класса вампиров, как мародеры, бродяги и неудачники.
Бенджи и так уже был вне себя от восторга и возбуждения. Однако я еще больше потряс его тем, что следующим повернулся к нему.
– А ты, Бенджамин, вне всяких сомнений, должен стать нашим министром массовой информации и связи – и где бы в мире я ни находился, каждый вечер я буду выходить на связь с тобой. Нам с тобой надо будет обсудить радиопрограмму и вебсайт, решить, что еще можно предпринять с помощью Интернета, чтобы вернуть в стадо всех заблудших овечек.
– Конечно! – радостно вскричал он и, сорвав с головы шляпу, взмахнул ею в воздухе, словно салютуя мне. Впервые я увидел его милое круглое личико и шапку кудрявых темных волос без головного убора.
– Ноткер, – продолжал я. – Ты привел с собой музыкантов, певцов, скрипачей – и вместе с Сибель и Антуаном они подарили нам исключительное удовольствие, сыграв так, как способны играть лишь вампиры. Отправишься ли ты со мной в Овернь и поможешь ли создать там придворный оркестр и хор? Я бы хотел этого всем сердцем!
– О, мой Принц, я счастлив служить тебе, – отозвался Ноткер. – И собственные мои скромные владения находятся лишь в нескольких минутах пути от тебя, в Альпах.
– Сет и Фарид, – сказал я. – Вы наши врачи, ученые, отважные испытатели. Чем я могу помочь вам? Как все мы можем поддержать ваши неустанные труды?
– Да ты, полагаю, и сам знаешь, – незамедлительно ответил Сет. – Мы очень многое можем узнать от тебя и от… Амеля.
И это еще слабо сказано. Горящие глаза.
– Всегда можете рассчитывать на мое сотрудничество. Вы тоже получите при моем дворе свои покои и все прочее, что вам только может понадобиться. Я же всегда буду открыт для вас и поделюсь с вами любыми знаниями и любым опытом.
Фарид счастливо улыбался. Даже Сет, казалось, покамест был удовлетворен, хотя и питал самые серьезные подозрения по поводу того, что последует дальше.
– Никогда впредь не должны мы – никто из нас! – жить обособленно, в отрыве от других, в изгнании. – Я снова выждал немного и медленно обвел взглядом присутствующих, поочередно встречаясь глазами с каждым из них. – Давайте все принесем эту клятву. Мы должны общаться друг с другом, должны научиться поддерживать друг друга и друг другу помогать, как полагается единому племени. Ибо теперь мы – единое племя, уже не Дети Тьмы, а Народ Сада Зла.
Тут я остановился. Народ Сада Зла. Но правильное ли это название для нашего племени? Станет ли оно окончательным? Надо это обдумать – поразмыслить над тем, как называть нас – проконсультироваться, прислушаться, какое прозвание получит наш народ в неизбежном поэтическом ореоле. Пока же я сделал все, что мог. И я так устал. Устал, как собака.
Я жестом дал знать, что мне нужно несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. И с изумлением услышал тихие аплодисменты. Казалось, все в едином порыве присоединились к ним, но затем утихли и они.
Сколько еще всего надо сказать!
Я снова подумал о Магнусе – том самом призраке, что явился ко мне в золоченой пещере Сиврейн в Каппадокии. Вспомнил Гремта, великого духа, что также присутствовал там.
– Необходимо поднять еще один вопрос, – промолвил я. – Вопрос Таламаски. И того, что сообщили нам с Сиврейн о членах ордена.
– И мне тоже, – вставила Пандора. – Я тоже, как и вы, встречалась с Гремтом, тем самым духом, что фактически и создал Таламаску.
– Со мной они тоже связывались, – прибавил Мариус. – Нам всем было бы очень полезно как можно скорее встретиться с ними.
Я снова прислушался, не подаст ли голос Амель, но он молчал. Лишь теплое еле ощутимое объятие где-то в глубине, под кожей, давало знать о его присутствии. Я устремил взгляд в себя и немного выждал.
– Познание, принц Лестат, – прошептал он еле слышно. – Познание, о котором я и не мечтал никогда.
Я поднял голову.
– Да, и мы в самом деле встретимся с ними, встретимся с теми, кто согласен будет открыться нам – и помимо всего прочего решим, как нам быть с древним орденом Таламаски, который эти призрачные отцы-основатели, судя по всему, отпустили на волю волн, жить собственной жизнью.
Сет потрясенно слушал и явно хотел узнать как можно больше.
– А теперь, если больше вопросов нет, – сказал я, – мне бы хотелось отдохнуть. Я устроил себе логово во французской библиотеке, и оно ждет меня, а я никогда еще так не нуждался в отдыхе.
– Еще кое-что, – остановил меня Сет. – Теперь ты носитель Источника. Ты и есть Источник. Наша первопричина, глубинная суть.
– И что? – уточнил я терпеливо и выжидательно.
– Твоя судьба – наша судьба.
– И?
– Поклянись никогда не ускользать от нас, не пытаться от нас спрятаться или скрыться, не рисковать собой – как надлежит и любому земному монарху, от которого зависит мир его королевства.
– Да, я понимаю, – заверил я, подавив мгновенную вспышку гнева. – Теперь я ваш. – До чего же мне трудно было произнести эти слова! По спине пробежал холодок дурного предчувствия. – Я принадлежу своему королевству. И знаю это.
Внезапно в разговор вмешался Эверар, юный вампир из Италии.
– Но это существо внутри тебя попритихло? Он умолк?
Не знаю уж почему, но все собравшиеся встрепенулись, забеспокоились. Наверняка каждый из них задавал себе этот вопрос, уж как иначе-то.
– Да, Амель утих, – подтвердил я. – Амель доволен и спокоен.
– А может, он сейчас попросту где-то еще, – заметила моя мать.
– Вот-вот, – согласился Эверар, – и снова готовит нам какие-нибудь чудовищные неприятности.
– Нет, – покачал головой я.
– Но почему? – подивился Рошаманд. – Почему он доволен и спокоен?
Он задал свой вопрос очень искренне, а в лице его я впервые различил отблеск неподдельной боли.
Прежде, чем ответить, я немного подумал.
– Потому что теперь он видит и слышит отчетливей, чем прежде. А он так давно об этом мечтал. Видеть, слышать и познавать мир, физический мир, наш мир. И он наблюдает, учится, познает новое, как никогда прежде.
– Но, – подала голос Зенобия, подруга Грегори, – уж верно, он видел и слышал, когда находился в теле Акаши, еще до Мекаре.
– Нет, – возразил я. – Не видел и не слышал. В те времена он еще не умел этого.
Пауза.
Находящиеся в комнате великие умы осознают сказанное.
Амель во мне издал тихий выразительный смешок, без тени насмешки, зато исполненный чуда, на какое я и надеяться не смел.
Я поднял руку, призывая аудиторию к терпению.
Очень хотелось спать. Утро уже подкрадывалось к самым младшим из нас коварными обжигающими пальцами. Скоро подкрадется и ко мне.
– Роуз и Виктор, – произнес я. – Грядущий день станет последним днем на земле, когда вы можете видеть солнце, когда оно еще друг вам. – Горло у меня вдруг сжалось. Я сглотнул, стараясь говорить ровно. – Проведите же этот день по своему усмотрению, но будьте мудры и осмотрительны, и возвращайтесь к нам на закате… подтвердить свое решение.
Мой сын так и сиял. Роуз рядом с ним оглядывалась в безмолвном изумлении. Я улыбнулся, поднес пальцы к губам и послал детям ласковый воздушный поцелуй.
Потом я быстро покинул комнату. Будет еще время обнять их – и поплакать, да, поплакать, сжимая в объятиях их теплые и нежные смертные тела. Через тринадцать часов, когда ночь накроет вековой мантией бескрайний Сад Зла, предначертанный нам мир.
Укладываясь спать во французской библиотеке, я тихонько обратился к Амелю:
– Ты так тих, удивительно тих, но я знаю, что ты здесь.
– О да, я здесь, – ответил он. – Все ровно так, как ты им и сказал. Ужели ты сомневаешься в собственном объяснении? – Наступила пауза, но я знал, что он собирается сказать что-то еще. И дождался. – Много лет назад, еще смертным мальчишкой в вашей французской деревеньке… У тебя был друг, друг, которого ты любил.
– Никола.
– И вы с ним много разговаривали.
– Да.
– Часами напролет – днями, ночами, неделями и месяцами…
– Да, мы очень много разговаривали тогда, мальчишками.
– А помнишь ли ты, как вы называли их, эти ваши долгие часы разговоров?
– Мы называли это – говорить по душам, – сказал я, гадая, откуда ему это известно. Потому, что я это знаю? Способен ли он рыться в моей памяти, даже когда я сам этого совсем не вспоминаю? Меня клонило в сон, глаза слипались. – Беседы по душам, – повторил я. – И они длились и длились…
– Ну вот, а у нас теперь – наши беседы по душам, правда? – спросил он. – И наши беседы будут длиться вечно. Нам некуда спешить.
Меня омыло дивное тепло, словно бы окутало одеялом любви.
– Да, – прошептал я. – Да.

Глава 29
Лестат. Торжественная церемония

На закате разнеслась весть, что я предстану перед своими подданными в парке – в уединенном уголке, надежно скрытом от людских глаз. Облачившись в новенький камзол из алого бархата, черные брюки и позаимствованные у щедрого Армана элегантные ботинки, я на старомодный лад обвязал горло атласным платком и собрался уже отправляться в путь, как обнаружил, что Сет и Грегори идут вместе со мной. Они ни за что в мире не позволили бы своему принцу выходить в народ без охраны. Торн и Флавий тоже безмолвно присоединились к нам.
Я не стал возражать.
В восемь часов на назначенном месте собралось около семидесяти пяти юных вампиров, так что мне не слишком трудно было поприветствовать каждого рукопожатием и лично пообещать, что в будущем мы станем вместе трудиться на благо нашего народа. Все они причастились Крови в молодом возрасте. Большинство из них пришло в черном: одни одеты в элегантном и романтичном старинном стиле, другие щеголяли самыми впечатляющими нарядами современности. Однако встречались среди них и оборванцы в лохмотьях, с копной грязных нечесаных волос – однако все окружали меня с равным энтузиазмом, с распахнутыми сердцами и трогательной готовностью следовать за мной куда угодно. Было там и несколько вампиров постарше, ровесников Луи или даже мне. Но не древнее.
Встав в центре образованного ими круга, я провозгласил, что отныне я их принц и никогда не подведу их. Рассказывать, что я стал хранителем Священного Источника, я не стал – не счел нужным объявлять это столь вульгарным образом и в таком месте. Да и вообще, пусть лучше это станет известно не от меня лично. Однако я заверил, что Голос больше не станет лютовать – с этим покончено.
Здесь царила умиротворяющая тьма, даже определенный покой: вдалеке виднелись выстроившиеся по бокам парка небоскребы Манхэттена, над головами у нас нависали ветви деревьев. Однако я знал, что надо побыстрее заканчивать. Вокруг полно любопытных смертных. Не хватает еще, чтобы нам помешали.
Я пообещал, что отныне все они могут рассчитывать на мои наставления.
– Я скоро обзаведусь двором, и любой из вас сможет прийти ко мне, ибо там найдется место для странников – для всех странников. А голос Бенджи Махмуда не перестанет снабжать вас ценными советами. Но если мы все прекратим вечные стычки и сражения между группировками и начнем жить в гармонии друг с другом, окружив наш народ строгой тайной, у нас должны быть законы – да-да, то самое, с чем я сражался всю свою жизнь – законы, а с вашей стороны – добрая воля и готовность повиноваться им ради вашего же собственного блага.
Снова тот негромкий, но могучий рев одобрения, что доносился до нас с тротуаров перед домом лишь ночь тому назад.
– Вы должны покинуть этот город и больше не собираться толпами перед «Вратами Троицы». Убедительнейше прошу вас, разойдитесь.
Кивки, одобрительные возгласы со всех сторон.
– Как ни велик этот город, а все же ему не под силу прокормить столько охотников, так что найдите себе охотничьи угодья там, где вы сможете питаться злодеями, не трогая невинных. Поймите! Именно так вы и должны поступить, иного выбора нет.
Снова согласный хор одобрения. Какими же пылкими и чистыми казались они сейчас, объединенные общим порывом.
– Нету таких причин под луной и под звездами, – продолжал я, – что помешали бы нам добиться процветания. И мы добьемся его!
Еще более громкий рев. Внутренний круг толпы напирает вперед, хотя Грегори с Сетом пытаются сдержать его.
– Пока же дайте мне время, – призвал я. – Дайте мне возможность. Погодите, покуда снова не услышите вестей от меня – и обещаю: терпение ваше будет вознаграждено. И разнесите во все края земли весть: отныне я – ваш вождь, вы можете довериться мне. Вместе мы сумеем добиться всего, что только пожелаем!
Затем я простился с ними и ушел, напоследок снова пожимая руки направо и налево. Грегори, Сет, Флавий и Торн сопровождали меня к выходу из парка. Мы игнорировали множество вопросов, на которые пока я не мог отвечать.
Войдя в особняк, я сразу же увидел в гостиной Гремта Страйкера Ноллиса и Магнуса – я узнал их с первого взгляда. Сегодня вместе с ним был внушительного вида беловолосый древний вампир и другие призраки – поразительные призраки, столь же реальные и материальные с виду, как и Магнус. В число их входил жизнерадостный и сияющий дух Рэймонда Галланта. Встречался ли он уже с Мариусом? Я очень на то надеялся. Но Мариуса в гостиной не оказалось.
Зато там оказались Арман, Луи и Сиврейн. Все трое молча уставились на меня. Меня слегка встревожило присутствие этого древнего вампира, ведь раньше он у нас не появлялся. Однако видно было: атмосфера на встрече царит дружественная и приятная. Сет с Грегори не вошли в гостиную вслед за мной, а остались в холле вместе с Флавием и Торном. Их, похоже, ничто не обеспокоило.
Гремт с Магнусом носили те же одежды, что и в прошлый раз, но древний вампир, телепатически представившийся мне как «Тесхамен», предпочел красивый современный костюм. Остальные призраки были одеты в таком же стиле, кроме одной дамы в модном длинном платье и обтягивающем черном пиджачке. Все вместе они смотрелись просто потрясающе.
Интересно, а Луи с Арманом знают, что это все призраки? Догадываются, что Гремт – дух? И кто такой этот Тесхамен, вампир, явно прекрасно знакомый с этими привидениями, но до сих пор не дававший нам знать о себе?
После секундного замешательства Луи оставил общество, а Арман отступил в тень. Сиврейн нежно обняла вампира и тоже вышла.
Часы пробили половину. Через тридцать минут я должен встретиться с Роуз и Виктором.
Я приблизился к Гремту и осознал, что, общаясь с ним в первый раз, слегка его побаивался. Тогда я не признавался в этом даже сам себе, но теперь вдруг понял – именно потому, что более не испытывал ни тени страха. Напротив, во мне поднялась волна приязни к нему, прилив теплоты – ведь теперь я различал в нем вполне понятные мне чувства и эмоции. Оказывается, даже он не лишен их.
– Ты знаешь, что произошло, – промолвил я. Он пристально смотрел на меня – скорее даже, сквозь меня, сквозь мои глаза в глаза Амеля. Кто знает. Но Амель молчал. Он был здесь, как и пребудет теперь навеки, но не проронил ни звука.
И Гремт – ни звука. Глядя на него, было совершенно невозможно заподозрить, что по природе он самый настоящий дух, а не один из нас, бессмертных, до того полным жизни казался он, таким полноценным физически. И сейчас его переполняли эмоции. Видно было, как он нервничает.
Я заговорил первым:
– Мне бы хотелось в самом скором времени поговорить с тобой: сесть вместе, если только ты согласишься, и побеседовать – с тобой, Магнусом и всеми вами. Как только смогу, я вернусь в дом своего отца во Франции, в стране, где я родился на свет. Навестите ли вы нас там?
Снова никакого ответа. Наконец Гремт словно бы собрался, взял себя в руки. По телу его пробежала легкая дрожь, и он ответил:
– Да. Да, безусловно, благодарю тебя. Нам бы очень хотелось принять твое приглашение. Прости, что помешали тебе, явившись незваными. Я понимаю, что сейчас тебя ждут в другом месте. Мы просто не могли больше оставаться в стороне.
Вампир Тесхамен, беловолосый и элегантный, шагнул вперед и представился тихим приятным голосом:
– Надеюсь, ты простишь нас за столь неожиданный визит. Но, видишь ли, мы так желали встретиться с тобой – и после всего случившегося просто не могли более медлить.
Что они знали о случившемся? Ну да, конечно, как им не знать! Разве могло быть иначе? Призраки, духи – разве есть пределы тому, что они могут узнать. Возможно, они незримо витали в доме, когда Амель вошел в меня.
Тесхамен, похоже, хотел меня успокоить.
– Лестат, – с теплотой в голосе проговорил он, – мы – древние старейшины Таламаски. Тебе ведь уже говорили об этом. Мы – основатели ордена. В некотором смысле мы и есть настоящая Таламаска, вечная Таламаска, которой больше не требуются смертные. И мы жаждем побеседовать с тобой.
Арман молча и неподвижно стоял у стены.
– Ну так и я страстно желаю с вами побеседовать, – отозвался я. – И прекрасно понимаю, почему вы пришли. Подозреваю, что понимаю и то, почему вы отъединились от ваших смертных собратьев по ордену. Во всяком случае, так мне кажется. Но прежде, чем повидаться с вами, мне надо время – подготовить замок во Франции. Но прошу вас снова навестить меня там, и поскорее.
– Меня зовут Хескет, – представилась женщина-призрак. – Мы тоже жаждем этой встречи. Даже и сказать нельзя, как жаждем.
Ее густые белокурые волосы роскошными волнами струились вокруг лица, удерживаемые заколками из платины и жемчуга, а потом спадали по плечам. Такая прическа никогда не выходит из моды.
Хескет протянула мне затянутую в перчатку руку. Ну само собой, на ощупь эту руку было невозможно отличить от обычной живой человеческой руки. Интересно, зачем они добиваются такого физического совершенства? Глаза у нее буквально завораживали – и не только благодаря необычному темному оттенку серого в них, но и потому, что были расставлены чуть шире, чем у обычных людей, тем самым придавая ее лицу таинственность. Все черты ее, все детали – брови, ресницы, полные губы – были предельно убедительны и соблазнительны. Я поневоле гадал, что причиной всего этого и прочих великолепных иллюзий, которые я сейчас лицезрел. Мастерство, магнетизм, эстетические глубины, гений? Или – душа?
Остальные призраки держались поодаль. Один из них, крепкий привлекательный юноша с темно-оливковой кожей и вьющимися темными волосами, кажется, плакал. Я подметил, что Арман стоит почти у него за спиной, очень близко. Однако сейчас не было времени обращать внимание на такие детали и гадать, что они означают.
– Что делает нас именно такими, какие мы есть? Все тобой перечисленное, – промолвил Гремт, отвечая на мои невысказанные вслух мысли, что, разумеется, напомнило мне о его способности к телепатии. – О, нам надо столько всего тебе рассказать, столько всего… Конечно, мы навестим тебя во Франции, как только ты позовешь нас. У нас есть дом неподалеку от ваших краев, очень старый дом, еще с самых наших первых времен. – Внезапно он приободрился, чуть ли не возликовал. – Как давно мы мечтали об этом!
Он умолк, точно сказал слишком много, но выражение лица у него осталось столь же радостным.
Призрак Магнуса, плотный и вещественный, как и прежде, стоял в сторонке, но на его лице читалась искренняя и пылкая любовь.
Все это растрогало меня.
– Друзья мои, послушайте, – обратился я к ним. – Сегодня под этой крышей происходят важные события, и я не могу пригласить вас остаться и уже сейчас сесть рядом с нами. Поверьте мне, поверьте в мою добрую волю. Но очень скоро мы соберемся снова, уже под крышей моего дома во Франции.
Кажется, мы слегка повторялись, да? Совсем как танец.
– О да! – Глаза Гремта пылали, точно физический облик его находился в такой же зависимости от чувств его и страстей, как и у простого смертного.
Однако к выходу он не двинулся. Никто из них и с места не стронулся.
И тут меня осенило. Да они же намеренно тянут время, ведут официальные и ничего не значащие разговоры, а сами тем временем стараются приглядеться ко мне поближе! Скорее всего вдумчиво изучают бесчисленные и мельчайшие физические признаки, о которых я и понятия не имею.
Они же знают, что Амель во мне. Знают, что мы с ним стали единым целым. Знают, что Амель изучает их, как и я – как сами они изучают меня.
Должно быть, в лице моем или манере держаться появилось что-то темное, даже угрожающее: они все вдруг подобрались, переглянулись, подавая друг другу какие-то еле заметные сигналы, и все выжидательно воззрились на Тесхамена.
– Что ж, с вашего разрешения, я откланяюсь, – промолвил я, из последних сил стараясь сохранить учтивость. – Меня ждут другие. Через несколько ночей я отправлюсь домой, дабы приготовить свой замок для совершенно нового…
Тут я осекся. Совершенно нового – чего?
– Для совершенно нового царствования, – мягко подсказал Магнус. На губах его играла все та же любящая улыбка.
– Совершенно новый этап – подойдет больше, – поправил я. – Не уверен, что хочу называть это царствованием.
Он улыбнулся, словно слова мои показались ему не только выразительными, но и трогательными. Сам не знаю, что я испытывал по отношению к нему – любовь или ненависть. Нет, пожалуй, все же не ненависть. Слишком уж переполняло меня счастье – счастье, что я жив.
У меня снова возникло все то же ощущение, будто они изучают меня, причем так, как я даже приблизительно постичь не могу – вглядываются в меня, выискивая признаки того, что сидит глубоко внутри. Однако Амель молчал. Никак не помогал мне разобраться с ними. Да, он был здесь, но глухо молчал.
Тесхамен взял меня за руку. Его ладонь оказалась куда холоднее моей и на ощупь напоминала ледяную плоть Детей Тысячелетия. Однако лицо лучилось теплотой.
– Прости, что потревожили тебя так скоро, уже сегодняшней ночью, – сказал он. – Но нам так хотелось увидеть тебя собственными глазами. А теперь да, мы пойдем. Приношу извинения за наше поведение. Боюсь, ты даже и не представляешь, насколько мы взволнованы и полны нетерпения.
– Понимаю, – кивнул я. – Спасибо, друзья.
Но я уже не мог заглушить подозрения. Нежданные гости тем временем двинулись к выходу и, сбившись в кучку, прошли мимо меня в холл, а потом и на улицу.
Арман вышел вместе с ними, обвив рукой стан темноволосого призрака, того самого, что недавно плакал. Дверь захлопнулась.
Я осознал, что остался в пустом холле наедине с Луи. Все остальные разошлись.
– Ты знаешь, кто они? – прошептал я.
– Знаю то, что они мне рассказали, – ответил он, пристраиваясь к моему шагу. – И знаю, что они сказали тебе. Остальные тоже явно знают, кто они такие – но не боятся их. Однако все ждут, чтобы ты взял власть в свои руки, чтобы ты сам приветствовал их и пригласил в свои французские владения. Ты – вождь, Лестат, даже не сомневайся. Уж это все понимают. И те призраки, духи или кто они там такие – понимают не хуже прочих.
Я остановился. Обхватил Луи, привлек его к себе.
– Я Лестат, – негромко произнес я. – Твой Лестат. Тот самый Лестат, которого ты всегда знал. Как бы ни изменился я, но всегда останусь прежним.
– Знаю, – ласково ответил он.
Я поцеловал его. Припал устами к его устам долгим безмолвным поцелуем, отдался на волю молчаливого прилива чувств, стиснул его в страстных объятиях, прижал крепко-крепко. Шелковая кожа, мягкие блестящие черные локоны, пульсация крови. Время словно бы ушло, растворилось. Казалось, мы с ним снова очутились в нашем старом тайном убежище, теплом тропическом гроте, где когда-то делили уединение, где веял сладкий аромат цветущих олив и слышался тихий шепот напоенного влагой ветерка.
– Я люблю тебя, – прошептал я.
– Сердце мое принадлежит тебе, – тихонько ответил он.
Хотелось плакать.
Но времени не было.
Как раз в этот миг появились Грегори, Сет и Сиврейн. Она сообщила мне, что они проверили бальный зал и там все готово. Мариус с Пандорой ждут. Свечи зажжены.
– Прости, что так вышло с нежданными гостями, – сказала Сиврейн. – Похоже, истинный принц нынче нарасхват. Но теперь тебе пора к тем, кто уже заждался.
Виктор и Роуз сидели во французской библиотеке.
Оба они избрали для церемонии простой, аскетичный стиль. Роуз надела длинное, до самого пола платье из черного, льнущего к телу шелка. Длинные рукава, открытая голая шейка. Виктор облачился в арабский сауб из черной шерсти. На фоне строгой простоты одеяний ослепительная красота молодых казалась еще ярче, губы еще розовей, а пылкие глаза – еще более невинными и полными трепета жизни.
Мне хотелось побыть с ними, однако я понял, что вот-вот заплачу, что не в силах совладать с собой, и чуть не сбежал. Но, разумеется, сбежать я не мог. Надо было исполнить свой долг перед детьми.
Я обнял обоих и спросил, по-прежнему ли они полны решимости войти в наши ряды.
Ну разумеется!
– Я знаю, что для вас уже нет пути назад, – кивнул я. – И знаю, что вы оба уверены, будто полностью готовы к избранному пути. Знаю. Но и вы должны знать, сколь глубоко я скорблю о том, чем вы могли бы стать со временем – и уже никогда не станете теперь.
– Но почему, отец? – спросил Виктор. – Да, мы знаем, что еще очень юны. Мы не спорим. Но мы уже умираем – как и все юные существа. Почему же ты не радуешься за нас? Почему ты не счастлив?
– Умираете? О да, это правда. Не стану возражать. Но разве можно винить меня в том, что я гадаю, какими вы стали бы через десять лет смертной жизни – через двадцать, через тридцать? Разве юноша умирает, превращаясь в мужчину в расцвете сил? Разве умирает нежный бутон, расцветая в прекрасную женщину?
– Мы хотим навсегда остаться такими, как сейчас, – промолвила Роуз. Голос ее звучал так сладко, так нежно! Она не хотела ранить меня – стремилась лишь утешить и ободрить. – Уж кому и понять нас, как не тебе?
Мне? Что толку напоминать им, что я не выбирал себе вампирскую участь. Мне не предоставили такой возможности. И что толку в сентиментальных раздумьях о том, что, проживи я всю жизнь смертным и скончайся в девяносто лет, даже кости мои ныне бы истлели в земле?
Я собирался уже снова обратиться к детям, как вдруг услышал внутри тихий-тихий шепот Амеля.
– Исполни клятву, – прошелестел он. – Они не умирают. Они пришли к тебе, как принц и принцесса, дабы стать членами твоей свиты. Мы – не мертвые. И никогда не были мертвы. О нет! Мы бессмертны.
Я был потрясен тем, как вкрадчиво и вместе с тем звучно разносится его голос. Если подумать – тот же самый тон, каким он говорил с того момента, как вошел в меня. И все же это снова был тот самый Голос, что я слышал много десятков лет.
– Придай им мужества, – прошептал он. – Впрочем, предоставляю это все тебе. Они несравненно больше принадлежат тебе, нежели мне.
Я внутренне поблагодарил его и посмотрел на детей.
Виктор стоял слева от меня, глаза наши находились на одном уровне, а Роуз запрокинула вверх прелестное овальное личико, обрамленное блестящими черными локонами.
– Да, я понимаю, – промолвил я. – Понимаю. И мы не можем просить вас подождать. Не должны. Нельзя рисковать, что какой-нибудь жуткий несчастный случай в любой миг отнимет вас у нас. Когда Кровь предложена, больше не ждут и не готовятся.
Роуз поцеловала меня в щеку. Виктор терпеливо стоял рядом и улыбался.
– Ну ладно, детки, – сказал я. – Великий момент настал.
Я не мог удержаться от слез. Часы вот-вот должны были пробить девять.
Наверху, в бальном зале, уже ждали Мариус и Пандора. Чистейшим эгоизмом было бы задерживать церемонию.
Огромный особняк полнился благоуханием цветов.
– Это – величайший дар, – прошептал я. Взор мой туманили слезы. – Дар, который только и можем подарить мы – дар вечной жизни.
Роуз и Виктор прижались ко мне.
– Ступайте же, – велел я. – Они ждут вас. Еще до восхода солнца вы будете Рождены для Тьмы, но узрите свет, какой прежде не в силах были даже вообразить. Как сказал когда-то Мариус, «бесконечный свет, в котором является понимание всего сущего». Когда я увижу вас снова, то дарую вам мою кровь – как благословение. Тогда вы и в самом деле станете моими детьми.

Глава 30
Сирил. Молчание, слышное на весь мир

Он снова проголодался и злился, что его потревожили так скоро. Он прислушался – и был поражен царящей вокруг пустотой. Он лежал в пещере в блаженной темноте и одиночестве. Их больше нет – думал он. Никого нет.
Безмолвные города вокруг. Безмолвная земля. Лишь крики, грохот да человеческие голоса.
Вот только этот голос по радио – этот вампир из Америки, что вещает при помощи компьютера или телефона где-то тут, в токийской глуши.
– Голос теперь один из нас. Голос – основа нашего племени.
Что бы это могло означать?
Сирил выскользнул в теплую ночь.
По радио, кажется, выступал уже кто-то другой – причем не очередной впавший в отчаяние юнец, со слезами взывающий к Бенджи Махмуду об утешении и помощи. Ничуть. Спокойный голос непринужденно вещал что-то о тишине и покое, что объяли «весь наш мир».
Еще до полуночи Сирил посетил тишину Пекина и тишину Гонконга.
Что разбудило его на самом деле – жажда или любопытство? Случилось что-то очень важное – такое же важное, как пробуждение Царицы много лет назад, как появление Голоса.
Все куда-то делись – все остальные!
Он перенесся в Мумбаи, потом в Калькутту, оттуда – в города Двуречья и к могучему Нилу.
Никого. Исчезли, все исчезли – все эти разнесчастные мелкие чудовища, отчаянно сражающиеся за ступеньку на лестнице, что ведет к вечной жизни.
И вот наконец в ранний час перед рассветом он стоял в древней Александрии – в огромном городе, ненавистном ему из-за того, сколько костей и крови было погребено под его каменными мостовыми в древних катакомбах, где некогда поклонялись злобной Царице, что вырвала его из жизни много-много веков назад.
Даже здесь из радио лился голос Бенджи Махмуда – только теперь уже в записи:
– Настала новая эра! Новое время. Мы – народ Тьмы, мы – Народ Вечной Жизни. Принц сказал свое слово. Принц правит нами.
Принц? Сирил что-то ничего не понимал. Какой еще принц?
Он прошел по узкой улочке, прислушиваясь к передаче, пока не оказался в маленькой темной таверне, полной ленивыми пьянчугами-смертными, легкой добычей. Ошметки всех наций. Ненавистная пульсирующая, дерганая музыка. А в углу, на грязном маленьком столике рядом с отгороженной занавеской из бусинок стенкой – компьютер, через который Бенджи Махмуд обращался к миру.
Хорошенькая смертная девчонка, затягиваясь длинной розовой сигареткой, слушала Бенджи Махмуда и тихонько смеялась. Вот она увидела Сирила. Иди сюда, красавчик, ближе, ближе…  Кожа у нее была усыпана комочками слипшейся пудры, глаза обведены сурьмой. А улыбка – алая улыбка маленькой ведьмы.
Сирил присел рядом с ней в тени. Вонища кругом царила отвратительная, но он не задержится. Зато кровь девчонки пахла чисто. Ложь умирает в крови. Зло очищается кровью.
– Знаешь, – сказала она ему по-английски, – наслушаешься его, сам вампиром захочешь стать.
И снова засмеялась циничным гортанным смехом, поднимая стакан с желтым напитком и обливая черное платье.
– Забудь, – сказал он, целуя ее.
Когда его зубы пронзили шею девушки, она беспомощно дернулась, пытаясь оттолкнуть его. Продана в двенадцать лет. О, крошка, давай, расскажи мне все!  А кровь пела и пела древнюю, незыблемую и неизменную песнь.
Он шел прочь от города.
Прочь от влажного дымного воздуха Средиземноморья, в глубь материка, к вековечным пескам. Он ляжет спать там, в египетских землях, в краю своего рождения. Заснуть – быть может, на много лет. А почему бы и нет?
И вот он уже стоял один-одинешенек под безбрежным черным небом, вдали от человеческих звуков и запахов. Холодный ветер пустыни омывал его, счищая налипшую в чужеземных краях грязь.
Вот тогда-то в голове у него и вздохнул Голос.
– О, только не это! – вскричал Сирил. – Уходи! Убирайся! Не мучь меня здесь!
Однако Голос обратился к нему с новыми, неслыханными ранее модуляциями, новой звучной глубиной. Это было прекрасно. И все же – это был прежний Голос, а сказал он вот что:
– Сирил, возвращайся домой. Вернись к своему народу. Наконец мы стали единым целым.

Глава 31
Роуз. Народ луны и Звезд

Голос Пандоры звал откуда-то издалека:
– Роуз, пей!
Мариус тоже звал ее. Слышала она и отчаянные мольбы Виктора:
– Роуз, пей!
Обжигающие капли стучали по губам, текли в рот. Яд. Она не могла даже пошевелиться.
Гарднер крепко держал ее, нашептывал в самое ухо: «Неужели ты снова разочаруешь меня, Роуз? Роуз, как смела ты так поступить со мной!» Со мной, со мной, со мной.  Эхо утихло, заглушенное гневным голосом жены священника, миссис Хейдс: «Если ты не осознаешь свой грех, не осознаешь его по-настоящему, не покаешься и не признаешь все те ужасные вещи, что натворила, все то, что ты знаешь сама, не видать тебе спасения!» А потом вступила бабушка, прямо из той крохотной адвокатской конторы в техасском городке Афины – но каким-то образом она все равно была тут, с Гарднером. «Нам этот ребенок не нужен, мы даже не знаем, кто ее отец ».
Гарднер сжимал ее все крепче, дыхание его обжигало лицо, пальцы смыкались на горле. Как это возможно, когда у нее все равно нет тела? Она плыла во тьме, погружалась все глубже и глубже. По небосклону катились черные тучи, густые, клубящиеся, непроглядные.
Виктор кричал, Пандора и Мариус неустанно звали ее, но голоса их слабели вдали.
О, когда Пандора держала ее, какие дивные чудеса успела она повидать. Она видела Небеса, слышала музыку сфер. Что может быть величественнее?
Пальцы Гарднера впивались в шею. Сердце пустилось вскачь, а потом замедлилось. Медленнее, все медленнее, а она была так слаба, так немыслимо, невозможно слаба. Она умирала. Да-да, наверняка умирала.
– Ты хоть понимаешь, Роуз, что означает твое обращение со мной? – допытывался Гарднер. – Ты выставила меня дураком, Роуз. Ты уничтожила мою жизнь, мою карьеру, все мои мечты, все планы. Все загублено – ты погубила все, Роуз!
– Знай мы хоть, от кого она, – с тягучим техасским акцентом вторила ему старуха, – но, видите ли, мы совершенно не общались с дочерью, правда-правда, мы просто…
Не хотите меня брать. Да и с какой бы стати? Кто и когда хотел иметь со мной дело, если не получал за это плату – за то, чтобы жить со мной, чтобы учить меня, чтобы обо мне заботиться… чтобы меня любить. Почему это никак не кончается? Почему я тону, погружаюсь все глубже и глубже?
К ней спешил дядя Лестан. Дядя Лестан. Он весь сиял – и шагал к ней. Дядя Лестан в своем красном бархатном камзоле, в черных ботинках. Бесстрашный, неудержимый. Он шагал к ней, распахнув объятия.
– Роуз! – вскричал он.
Она из последних сил выкрикнула его имя:
– Дядя Лестан, забери меня! Пожалуйста, не дай им… Помоги мне!
Гарднер придушил ее сильнее, мешая говорить.
Но дядя Лестан склонился над ней. Лицо его сияло в свете свечей, бесчисленных свечей.
– Помоги! – простонала она, и он нагнулся поближе и поцеловал ее. Шею пронзили иглы, ужасные острые иглы.
– Крови не хватает! – воскликнул Мариус.
– Хватает, чтобы впустить меня, – возразил дядя Лестан.
Тьма вокруг сгущалась, набирала вес, массу, тяжесть. Гарднер, миссис Хейдс и бабушка говорили хором. «Она умирает», – сказал кто-то, должно быть, кто-то из девочек из той школы, ужасной школы, но остальные смеялись и скандировали: «Притвора, лгунья, шлюха!» Смех раскатывался во тьме, а Гарднер декламировал нараспев: «Ты моя, Роуз, я прощаю тебя за все, что ты сделала. Ты моя!»
Дядя Лестан схватил Гарднера за горло и поволок прочь. Гарднер рычал и отбивался, прокусил дяде Лестану руку, но тот дернул его за голову, растягивая шею профессора, точно сморщенный эластичный носок. Роуз ахнула, закричала – а голова Гарднера тем временем словно растаяла: рот стек вниз, глаза стекли вниз, жидкие, черные и омерзительные. То, что осталось от головы, болталось на сморщенной сломанной шее, а тело осело в море крови. Прекрасной крови.
– Роуз, пей мою кровь! – велел дядя Лестан. – Я – Кровь! Я – жизнь!
– Не делай этого, дитя! – истошно завопила миссис Хейдс.
Роуз протянула руку к золотым локонам дяди Лестана, его сияющему лицу.
Твоя кровь.
Горячая жидкость наполнила рот девушки. Из уст ее вырвался протяжный стон. Она вся превратилась в сплошной стон, снова и снова глотала эту божественную влагу. Кровь Небес!
Тело Гарднера плыло в потоке крови, темно-рубиновой, почти черной. Лицо миссис Хейдс словно бы растянулось во все стороны, превратилось в огромную блестящую белую маску призрака. Дядя Лестан схватил и разорвал ее. Точно ветхую вуаль. Голос миссис Хейдс замер, лицо угасло. Как будто сожгли флаг. Дядя Лестан швырнул остатки в поток бурной крови. Течение подхватило и бабушку, злую старуху из Техаса, и она уплывала все дальше и дальше, протягивая руки, бледнея, исчезая в кровавой реке.
Совсем как у Данте – река крови, стремительная, алая, пузырящаяся, черная, прекрасная.
– Ад не властен над нами, – промолвил дядя Лестан.
– Нет, не властен, – прошептала она, и они вместе начали подниматься вверх, вверх, совсем как тогда, над греческим островом, что разваливался на куски под ними – на куски, падающие в пенное синее море.
– Дитя крови, кровавый цветок, кровавая Роуз, – твердил дядя Лестан.
В его объятиях она была в безопасности. Приоткрытые губы девушки прижимались к его шее, и кровь его толчками входила в ее тело, билась под кожей, растекалась волной колючих мурашек. Она видела его сердце, кроваво-красное сердце, пульсирующее и яркое, видела длинные прекрасные побеги его крови, что окружали ее сердце, смыкались вокруг, и его сердце словно бы полыхало огнем, и ее сердце тоже – а когда он говорил, словам его вторил другой, зычный и гулкий, голос.
– Прелестнейший цветок Сада Зла, – сказал он. – Жизнь вечная.
Роуз посмотрела вниз. Дымящиеся клубы тьмы исчезали, таяли. Темная река крови пропала. Под покрывалом тумана мир сверкал и переливался тысячами и тысячами крохотных огоньков, а над ними раскинулось небо – со всех сторон их окружало безбрежное небо, целые галактики песен, историй и музыки – музыки сфер.
– Возлюбленная Роуз, теперь ты с нами, – промолвил дядя Лестан. С ней, с нами , добавил второй, гулкий голос.
Слова втекали в нее с потоком крови, пульсирующей в руках и ногах, горящей под кожей. Мариус нашептывал Роуз на ухо, что она теперь принадлежит им, а губы Пандоры касались ее лба, а Виктор – Виктор сжимал ее в объятиях вместе с дядей Лестаном. Невеста моя! 
– Ты всегда была моей, – сказал дядя Лестан. – Для этой участи ты родилась. Моя отважная Роуз! И теперь ты с нами, ты одна из нас. Мы народ луны и звезд.

Глава 32
Луи. «Час наконец настал»

Сегодня в особняке «Врата Троицы» было тихо. Лишь Сибель с Антуаном играли дуэт в гостиной, а Бенджи наверху доверительно беседовал с лучшим другом. Лучшим другом для него был весь мир.
Рошаманд с Бенедиктом и Алессандрой отправились в оперу. Арман и Дэниел Моллой пошли вместе поохотиться под теплым дождем.
Флавий, Авикус, Зенобия и Дэвис вернулись домой в Женеву вместе с пылким и отчаявшимся вампиром по имени Убивец, что постучался в двери, облаченный в старые брезентовые штаны и оборванную куртку из оленьей кожи, и умолял впустить его. Друг Дэвиса, юного возлюбленного Грегори. Конечно, его встретили распахнутыми объятиями.
Джесси и Дэвид вместе с Сетом и Фаридом отбыли в Амазонию, в старое убежище Маарет.
Сиврейн со всей семьей тоже вернулась домой, а Ноткер со своими певцами и музыкантами – в Альпы.
Мариус остался. Он трудился в Тюдоровской библиотеке над сводом законов, что должен был со временем предъявить Лестату. С ним остался и Эверар де Ланден. Он сидел, уткнувшись в старинную книгу поэзии Елизаветинской эпохи, и время от времени отрывал Мариуса от занятий, чтобы тот объяснил ему очередную фразу или слово.
Лестат тоже покинул особняк: вместе с Габриэль, Роуз и Виктором, Пандорой и Арджуном, Бьянкой Сольдерини, Грегори и Хризантой он отправился в свой замок приготовиться к первому пышному приему в новом дворе, на который должны были съехаться решительно все. Как хороши, как совершенны были Роуз и Виктор! Как же страстно они любили друг друга, как счастливо принимали новое видение мира, новые возможности, новые надежды. Ах, молодежь, молодежь – такая наивная, но до чего же отважная!
Дождь почти не достигал этой садовой скамейки за особняком, укрывшейся под вековыми дубами. Капли воды пели в кронах ветвей над головой.
Луи сидел, прислонившись спиной к стволу дерева. На коленях у него лежала открытая книга – собственные его мемуары, «Интервью с вампиром». Мемуары, вдохновившие всю серию «Вампирских хроник». Сегодня он надел любимый темный камзол, чуть поношенный, но донельзя уютный, старые фланелевые брюки и белую рубашку, навязанную ему Арманом: жемчужные пуговицы, роскошный атлас. Сам Луи атлас не жаловал.
Необычно тепло для сентября. Но Луи это нравилось. Нравился пропитанный сыростью воздух, нравилась музыка дождя, нравился бесконечный мерный гул большого города – такая же неотъемлемая часть его, как великая река была частью Нового Орлеана. Бесчисленные толпы народа вокруг – и полнейшая безопасность, уединение крохотного огражденного сада, где лилии открывали дождю белые горлышки и припудренные желтые язычки.
На открытой странице Луи прочел слова, сказанные им много лет назад Дэниелу Моллою – в те времена, когда Дэниел, пылкий и восхищенный смертный, завороженно внимал рассказу Луи, его пленочный диктофон казался такой экзотической новинкой, а они, не замеченные всем миром Бессмертных, сидели вдвоем в скудно обставленной пыльной комнате на Дивисадеро-стрит в Сан-Франциско.
«Я искал в этой живой смерти любовь и добро. Но это оказалось невозможно с самого же начала. Вы не обретете любви и добра, пока делаете то, что сами считаете злом, когда знаете, что то, что вы делаете – неправильно».
Луи всей душой верил в эти слова. Именно они определили, каким вампиром он был тогда – и каким оставался много лет.
Но разве это темное убеждение не жило еще в глубине его сердца, под внешним лоском смиренного и всем довольного создания, каким казался он на посторонний взгляд?
Честно говоря, он и сам не знал. Он прекрасно помнил, как тогда рассуждал о погоне за «призрачным добром» в его человеческом обличье. Он снова вперил взгляд в страницу.
«Никто, ни в каком обличье не разубедит меня в том, что я почитаю за правду: в том, что я обречен, что и душа моя, и разум прокляты».
Изменилось ли это? После того как Лестат потряс все королевство Бессмертных своими безумными выходками и манифестами, Луи чуть лучше научился ночь за ночью жить в некотором подобии счастья, снова искать утешения в музыке опер, симфоний и концертов, в великолепии старинной и современной живописи, в простом чуде человеческой стойкости и жизни вокруг. К тому же с ним были Арман, Бенджи и Сибель. Он понял, что прежняя теология не принесла ему прока, да, верно, и никогда не приносила: неизлечимая раковая опухоль, а не искра, способная разжечь новую надежду и веру.
Однако теперь им завладели новые представления, отрицать которые он более не мог. Он сам стал свидетелем того, что перевернуло все его взгляды. Разум его наконец отринул былое упрямство, открылся навстречу безумным новым возможностям, неистовому, бьющему наружу свету.
А вдруг старые убеждения, выковавшие его характер, вовсе не то священное откровение, за которое он их когда-то принимал? А вдруг все же возможно напитать каждую клеточку своего существа благодарностью и приятием себя самого – и приятие это принесет не только удовлетворение, но и чистую радость?
Немыслимо. Невозможно.
И все же Луи не мог отрицать, что ровно это и происходит. Именно это он и испытывает. Общий подъем – ощущение настолько новое и непривычное, что никто, кроме него самого, ни за что не понял бы всей глубины происходящего. Но Луи достаточно было, что понимает он сам.
Тому существу, тому созданию, которым он стал теперь, уже не требовалось ни в чем признаваться своим любимым, не требовалось ждать от них одобрения – лишь надо было самому любить их всей преображенной душой, самому одобрять их цели и поступки. Когда-то давно Арман назвал его плодом своей эпохи – что ж, пожалуй, так оно и есть. Но теперь он видел, что породившая его темная и яркая эпоха со всеми своими обветшалыми верованиями и обреченными восстаниями – всего лишь начало, лишь плодородная нива. А все его былые метания и внутренняя борьба, когда-то столь ценная сама по себе – лишь призраки прошлого, из которого он, вопреки себе самому, все же вырвался.
Он не погиб. Возможно, это – единственное его настоящее достижение. И все же он уцелел. О да, он много раз терпел поражение, но удача не оставила его. И вот теперь он оказался здесь, целый и невредимый, смиренно принимающий этот факт, хотя и сам не ведающий истоки своего смирения.
Однако теперь впереди маячили новые цели и задачи, новые проблемы и сложности – несравненно более дивные и великолепные, чем он когда-либо мог предположить. И он искренне стремился в это будущее, в то время, когда «ад не будет властен над нами», а Путь Дьявола станет Путем Народа Тьмы – народа, а не детей. Дети выросли.
Не счастье, нет – и не простое удовлетворение. Покой, вот что это такое. Покой.
Из глубин дома доносилась музыка Антуана и Сибель. Теперь они играли неистовый вальс Чайковского – вальс из «Спящей красавицы». Музыка звучала все громче, разливалась чарующими глиссандо Антуана и мощными аккордами Сибель.
О, до чего же по-новому воспринимал Луи эту победоносную мелодию! Лишь теперь он по-настоящему открылся ей, признал ее великолепную правоту.
Он прикрыл глаза. Подбирал ли он слова этой бурной мелодии, пытался ли выразить рвущееся из души твердое знание? «О да, я хочу, я принимаю, лелею в сердце все это – желание вечно осознавать эту красоту, позволить ей стать моим путеводным светом…»
Все быстрей и быстрей играли пианино и скрипка, все слаженней, точно единое целое, выводили они песнь веселья и славы.
Внезапно его раздумья прервал какой-то посторонний звук. Будь начеку! Музыка оборвалась.
На верху кирпичной стены слева от него притаился во тьме какой-то человек. Он не видел Луи, но тот отлично его различал. Сибель с Антуаном осторожными шагами приблизились к стеклянной галерее, что шла по задней стороне всех трех соединенных домов. Луи слышал учащенное, тяжелое дыхание смертного.
Незваный гость, одетый в черные куртку и штаны и черную же бейсболку, спрыгнул на мокрую траву и с плавной кошачьей грацией метнулся из кустов навстречу льющемуся из окон дома тусклому желтому свечению.
Запах страха, запах ярости, запах крови.
Вот теперь он увидел Луи – одинокую фигуру на скамье под деревом – и замер на миг, а потом вытащил что-то из-под тонкой ветровки. В полутьме сверкнул серебром острый нож.
Незнакомец медленно двинулся к Луи. Ах, этот древний угрожающий танец!
Луи закрыл книгу, но с колен не убрал. От запаха крови его слегка лихорадило. Худощавый, но сильный и крепкий молодой человек подходил все ближе и ближе. Луи видел его искаженное злобой лицо куда четче, чем тот мог видеть его самого. Грабитель обливался потом, дыхание срывалось с его губ тяжело и резко, он был одурманен наркотиками и стремился лишь раздобыть чего угодно, на что можно будет купить новый препарат для скрученных болью внутренностей. Этот ли обнесенный стенами сад, другой ли – ему было все равно. Не успел Луи окликнуть его, он уже замахнулся ножом, целя в самое сердце.
– Смерть, – произнес Луи достаточно громко, чтобы грабитель замер, хоть и всего в паре шагов от него. – Ты готов к ней? Ее жаждешь?
Незнакомец зловеще рассмеялся и шагнул вперед, сминая тяжелой ногой лилии, прекрасные белые лилии.
– Да, приятель, смерть! – сказал он. – Ты оказался в неудачное время и в неудачном месте.
– Ах, повезло бы тебе, если б ты был прав, – вздохнул Луи. – Но ты еще никогда так не ошибался!
И схватил грабителя.
Нож отлетел в сторону, затерялся в мокрой опавшей листве. Сибель с Антуаном ждали в тени за стеклянной стеной.
Грабитель сопротивлялся и отбивался – яростно, но безуспешно. О, как Луи всегда наслаждался этим вот сопротивлением, судорожным напряжением молодых мышц, слетающими с губ противника приглушенными ругательствами, звучавшими скорей как невольная похвала.
Он пронзил клыками артерию незадачливого взломщика. Как передать словами языка смертных жар и чистоту этого простейшего пиршества? Соль и кровь, темные ослепительные фантазии о победах – все это хлынуло в Луи в последних судорогах умирающего сердца жертвы.
Все закончилось. В лилиях лежал бездыханный труп. Луи стоял рядом, наслаждаясь дивной сытостью, приливом новых сил. Ночь распахнулась над ним в прорехах светящихся облаков. Из дома снова лились звуки музыки.
Омытый кровью, омытый древним обманчивым, но соблазнительным ощущением безграничного могущества, Луи размышлял о Лестате там, за океаном. Какие чудеса предстоит вместить его прекрасному замку, что за двор сойдется в каменных чертогах, которые Луи так мечтал увидеть собственными глазами? Луи улыбнулся, вспоминая непринужденное нахальство, с каким Лестат исполнил давнюю и общую мечту всего племени.
Да, дорога вперед не будет гладкой, а простота сама по себе еще не цель. Совесть, тяжкая ноша, всегда обременяла человеческое сердце Луи, да и любого другого известного ему вампира, даже Армана. Все они возгорятся теперь одержимым стремлением к добру. Это настоящее чудо, объединившее все племя.
Ну не прекрасно ли – древняя борьба, раздвоенность, так долго державшая его в рабстве, отныне мертва. Мертва и забыта.
Однако Луи посмотрел на лежавшего у его ног мертвого грабителя, и им овладела глубочайшая скорбь.
Смерть – мать красоты .
Строка из стихотворения Уоллеса Стивенса всплыла в памяти, исполненная болезненной иронии. Да, красота для меня – вполне возможно, но не для этого несчастного, которого я погубил.
На миг Луи охватил ужас. Возможно, этому ужасу суждено остаться с ним навсегда, каких бы высот понимания и познания он ни достиг. Ужас. Ужас – а вдруг из-за этого хрупкого смертного он сегодня потерял душу, обрек ее на вечное забвение и уничтожение? Вдруг всем им, его братьям и сестрам по вампирской доле, даже самым могучим, древним и великим, грозит один и тот же жестокий конец?
В конце концов, разве хоть один дух или призрак, пусть даже самый сведущий и премудрый, способен твердо заявить, что за пределами окружающего эту планету кокона загадок и тайн существует иное, высшее сознание? Луи вспомнился еще один отрывок из Стивенса:

Погибнет ли напрасно наша кровь
Или стяжает рай? Или земля
Окажется душе доступным раем?

Сердце его разрывалось от скорби за этого молодого человека, что лежал мертвым у его ног, закрыв глаза в последнем сне. Теплый дождь уже начал медленно смывать останки. Сердце Луи разрывалось от скорби за всех жертв жажды крови – и войн, и катастроф, и старости, и недугов, и невыносимой боли.
Но еще и немножечко – от скорби за себя самого.
Должно быть, в том-то и состояла его главная перемена, перемена, которой он был только рад: он научился считать себя частью великого блистательного мира – а не некой бездумной силы, угрожающей этот мир погубить. О да, он стал частицей мира: и этой ночи с ее сладким тихим дождем, могучими деревьями и ветром, что качает их ветви. Частицей вздымающегося вокруг городского гула, частицей льющейся из дома чарующей мелодии. Частицей травы под ногами, и безжалостных орд крохотных крылатых кровопийц, витающих вокруг смертных, что беспомощно ждут в этом мире достойной могилы.
Луи снова представил себе Лестата – уверенного, улыбающегося, носящего мантию власти с такой же непринужденной грацией, с которой он всегда носил все свои побрякушки, что прежде, что теперь.
Представил – и произнес тихо-тихо:
«Возлюбленный мой создатель, возлюбленный принц, очень скоро я приду к тебе».

Приложение
Список персонажей в хронологическом порядке

Амель.  Дух, впервые явившийся людям около шести тысяч лет назад, примерно в 4000 году до нашей эры.
Акаша.  Первый вампир, созданный слиянием с духом Амелем шесть тысяч лет назад, примерно в 4000 году до нашей эры. Известная впоследствии как Великая Мать, Священный Источник или Царица.
Энкил.  Муж Акаши. Первый вампир, созданный непосредственно ею.
Хайман.  Второй вампир, созданный Акашей в первые годы после слияния.
Маарет и Мекаре.  Колдуньи-близнецы, рожденные шесть тысяч лет назад. Хайман сделал вампиром Мекаре, а она превратила в вампира свою сестру Маарет. Хайман, Маарет и Мекаре стали бунтовщиками Первого Поколения, восставшими против Акаши и создающими других вампиров по собственному усмотрению.
Небамун,  впоследствии Грегори Дафф Коллинсуорт. Создан Акашей в первые годы, дабы возглавить отряды Царской Крови в борьбе с мятежниками.
Сет.  Человеческий сын Акаши, превращенный в вампира через пятнадцать-двадцать лет после слияния.
Сиврейн . Северянка, незаконно причащенная Крови Небамуном (Грегори) примерно пять тысяч лет назад, через тысячу лет после возникновения вампиров. Создательница нескольких вампиров, еще не названных на этих страницах.
Рошаманд . Уроженец Крита, причащенный Крови примерно в то же время, что и Севраин – для службы Царской Крови. Вампиром его сделала лично Акаша.
Авикус, Сирил, Тесхамен . Египетские кровавые боги, созданные служителями культа Акаши задолго до нашей эры. Хотя их создала не Великая Мать, они пили ее кровь.
Мариус.  Римский патриций, похищенный друидами и превращенный в вампира в самом начале нашей эры. Создан Тесхаменом, которого вскоре после этого сочли мертвым.
Пандора . Римская аристократка, причащенная Крови Мариусом в первом веке.
Флавий . Раб-грек, причащенный Крови Пандорой в первом веке.
Маэл.  Жрец-друид, похититель Мариуса, причащен Крови Авикусом, сочтен мертвым.
Хескет.  Ведунья из германских племен, причащена Крови Тесхаменом в первом веке. Убита в восьмом веке.
Хризанта.  Купеческая жена из христианского города Хира. Причащена Крови Небамуном в четвертом веке после того, как он восстал из-под земли и принял новое имя Грегори.
Зенобия.  Византийка, причащенная Крови Эудоксией (нынче покойной), которую в шестом или седьмом веке сделал вампиршей Сирил.
Алессандра.  Принцесса из династии Меровингов, дочь короля Дагоберта Первого, причащенная Крови в седьмом веке Рошамандом.
Гремт Страйкер Ноллис . Дух, появившийся в этом повествовании в восьмом веке (748 г.).
Бенедикт.  Христианский монах, причащенный Крови Рошамандом примерно в 800 году нашей эры.
Ноткер Мудрый.  Монах, музыкант и композитор, причащенный Крови Бенедиктом примерно в 880 году нашей эры, создатель многих вампиров-музыкантов, еще не перечисленных поименно.
Элени и Эжени де Ланден . Отпрыски Рошаманда, созданные в Средние века.
Эверар де Ланден . Отпрыск Рошаманда, созданный в Средние века.
Арджун.  Индийский принц династии Чола, которого Пандора сделала вампиром примерно в 1400 году.
Сантино . Итальянец, ставший вампиром во время господства Черной Смерти. Долгое время возглавлял итальянскую ветвь Детей Сатаны. Считается мертвым.
Магнус.  Престарелый алхимик, укравший Кровь у Бенедикта в начале XV века. Создал Лестата в 1780-м.
Арман . Русский иконописец, похищенный в окрестностях Киева и привезенный в Венецию в качестве раба. Причащен Крови Мариусом примерно в 1498-м.
Бьянка Солдерини . Венецианская куртизанка, которую Мариус сделал вампиром примерно в 1498-м.
Рэймонд Галлант . Смертный ученый, верный член ордена Таламаски, в XVI веке сочтенный мертвым.
Лестат де Лионкур . Седьмой сын французского маркиза, превращенный в вампира в 1780 году Магнусом. Автор второй книги «Вампирских хроник», «Вампир Лестат».
Габриэль де Лионкур . Мать Лестата, которую он причастил Крови в 1780 году.
Никола де Ланфен . Близкий друг Лестата, превращенный Лестатом в вампира в 1780 году, давно покойный.
Луи де Пон дю Лак . Плантатор из Луизианы, французского происхождения, причащен Крови Лестатом в 1791 году. Луи положил начало серии книг, известных как «Вампирские хроники», выпустив в 1976 году «Интервью с вампиром».
Клодия . Сиротка, ставшая вампиром примерно в 1794 году. Давно умерла.
Антуан.  Французский музыкант, отправленный семьей в Луизиану и превращенный в вампира Лестатом примерно в 1860-м.
Дэниел Моллой . Молодой американец лет двадцати, появившийся в этой истории, когда он берет интервью у Луи де Пон дю Лака о его вампирской жизни – то самое интервью, что привело к выходу в 1976 году книги «Интервью с вампиром». Через девять лет, в 1985-м, причащен Крови Арманом.
Джесси Ривс . Смертная из семьи потомков Маарет, причащенная Крови самой Маарет в 1985-м.
Дэвид Тальбот . Предводитель ордена Таламаски, превращенный в вампира Лестатом в 1992-м. Став жертвой обмена телами, Дэвид утратил свое исходное биологическое тело старика и причастился Крови в теле гораздо более молодого человека.
Убивец . Американский вампир неизвестного происхождения, основатель банды «Клык», появляется в истории примерно в 1985 году.
Дэвис . Темнокожий танцор из Нью-Йорка, причащен Крови Убивцем чуть раньше 1895-го.
Фарид Бансали . Блестящий хирург и ученый, индус из Англии, причащенный Крови Сетом в Мумбаи в 1986-м.
Бенджамин (Бенджи) Махмуд . Двенадцатилетний бедуин из Палестины, причащенный Крови Мариусом в 1997-м.
Сибель.  Юная американская пианистка лет двадцати, превращенная в вампира Мариусом в 1997-м.
Роуз . Американка лет двадцати. Когда она была еще совсем маленькой, Лестат спас ее от землетрясения на Средиземном море. Воспитанница Лестата.
Доктор Фланнери Джилман . Американский врач, дискредитирована за труды по изучению вампиров. Причащена Крови Фаридом в начале XXI века.
Виктор.  Результат эксперимента на людях, проведенного Фаридом Бансали и его создателем Сетом вместе с доктором Фланнери Джилман перед ее превращением в вампира.

Многочисленные безымянные отпрыски, духи и призраки.